Жизнь под солнцем и амулетами

Если любишь, так прошу, возненавидь же меня.

Как бы Аято не хотелось этого признавать, он понимает — без Томы тоскливо. С ним ещё тоскливее. До такой степени, что слëзы вот-вот польются, да так, что даже ручные демоны их не спасут. Тома — это яблоки в кармели, грусть, дожди, любовь, любовь и любовь. До бешенства. Аято — это сладострастие, черти-светлячки, раззадоренный дух и сирень. Не любовь, не поцелуи, а плачущие души, тоска и очень-очень много сирени. Когда Тома вместе с Аято становится гораздо сложнее сдерживать ручьи из глаз. Камисато смеëтся до боли громко. Когда на улице зима, когда он зависает в старой-старой, кажется, потерянной таверне, спит на чужих коленях, ревëт в подушку-плечо. Он всё ещё раззадоренный дух. Блестит, хохочет, переливается, пахнет свежей выпечкой и чем-то сгоревшим. Дома его жрëт, да почти не пережëвывает пустота с отсутствием хотя-бы чего-то стоящего. На чердаке пахнет сиренью. Дверь скрипит зубами. Аято вспоминает, что нечисть не попадёт в дом, если её не пригласить. Тома от других отличается. Приходит и попадает к нему без приглашения. Нечисть, оказывается, разной бывает. Тома шаркается по коридору в одних носках. Думает, что для этого места он слишком грязный, что терпеть не может сирень. Шепчет заклинанием: — Полюбить и выжить. Меня полюбят и убьют. Продолжает путешествие по шкатулке, пока не находит лестницу. Шипит от царапины. Если есть кровь, значит, Аято заколдует. Даже без пластырей. Горько, весело, но с нежностью. Так, как и положено духу. Тома мелодично постукивает в ворота чужого убежища. Слышит стук в ответ, забирается. На святом (для заблудших душ) чердаке кусается небо. На ковре пятно: не от крови, но явно от чего-то вишнёвого. На потолке рисуются черти. Улыбаются. Тома улыбается в ответ. В углу на запачканном в краске матрасе поглядывает Камисато. Снова громко смеётся. — Я думал, ты заблудишься. В шкатулке постоянно ломаются механизмы. Путники без амулетов путаются. Аято выглядит слепым, но смотрит завораживающе по-магически. Тома тихо-тихо исследует пыль-серебро на полу. Подмечает: гэта брошены в другом углу, напротив чужих сердечных брошей. Медленно подбирается ближе на матрас. — Не прячься больше так далеко. Давай начистоту, я вправду твоя жертва? Тома думает, что разгадал загадку. Что выживет, если не будет молчать. Выжигающе и выжидающе смотрит. Аято произносит и кажется, будто разрезает горло: — Полюбить и убить. Я полюблю и выживу. Я хотел колдовать, правда хотел… Но совесть не позволяет. И достаёт подорожник. Чувствует, что светится. Тома перемещает левую стопу на матрас. Чуть не рухнул. Без защитных заклинаний и ведьменских мешочков. Камисато жмёт сок из листков до запаха. Тонет и трепещет. Прислоняет к ранке, глядит на кровь, всё же неразборчиво по-колдовскому пришëптывает. Заклеивает сверху пластырем. Дурацкое и, как решил Тома, бесполезное лечение. — Заплети мне косы и перевяжи белыми лентами. Тогда я тебя отпущу. Аято смело искрится. Без боли, потому что почти не чувствует. Он бросается карамелькой в знак благодарности, достаёт ленты из-под ковра (в потолке доски расшатаны). Тома перерывает карманы и достаёт розовую заколку, три фантика, план по спасению ду́хов. Стратегия была из лучших, да к счастью испачкана соком. По запаху гранатовым. Вкус из памяти сам себя истребил. Тома зарывается пальцами в волосы — не потому, что умеет плести косички, а потому, что нравится. Принюхивается к сирени, устало вздыхает от однообразия. Делит всю копну на пряди, медленно-медленно вплетает ленточки и вздыхает. Нехотя отпускает косы из рук чуть не через вечность. — Я закончил. В тишине Тома наконец замечает патефон и старые пластинки. Дышит как будто бы напоследок. Прислушивается к музыке, переживает, что расплачется, жуëт карамель. В голове не мысли, а букеты да голодающие бабочки. Тома чувствует, что его пожирают изнутри. Камисато снова смеётся, подаётся вперёд и сладко-сладко целует. Царапает шею, подрагивает, наваливается сверху и искрит закатными щеками. Тома смотрит, как вместе с бинтами сползают носки с вышитыми котятами. Стукается макушкой, сдирает плакаты. Прикрывает глаза, еле ощутимо поддаётся и целует. У Камисато на губах яблоки в карамели. У Томы сирень с сидром во рту. В Аято тонут реки чародейской крови — Аято тонет на чердаке в озлобленном небе. Грусть и одиночество на их плечах весит тонну, а ещё тысячу и один лепесток. У Томы в глазах стëкла слабые и мутные. Он не держится, повторяет чужие привычки — ревëт по-дурацки. Не хочет, чтобы убили, отпустили, отдали талисман. Не хочет быть колдовской жертвой. Это метка — он умрёт от своей же магии. Щëки-минералы солоноватые. Слëзы смахивают чужие пальцы, держащие за лицо. Аято шепчет про чай, корвалол, спящую красавицу. Про новый, никому не известный язык, манию к сладкому. Про любовь, любовь и любовь к Томе. Успокаивает своим существом. Прижимается, обнимает. — Чердак и мой смех я завещаю тебе.