ароматами корицы

      Яна смотрит сквозь оконную раму кофейни, которую всё ещё разрисовывают дизайнеры в новогоднем стиле: золотистые игрушки, листы, а после на самом карнизе развешивая ёлочный венок А за окном кружатся снежинки, первые, такие, что приносят за собой лишь радость, ту самую из детства, когда в приснопамятное чудо веришь, потому что сказок на книжной полке оказывается больше, чем учебников. Яна старается чувствовать. Яна старается заново, потому что впервые есть ради кого. Колокольчик на двери то и дело звенит, возвещая о новых посетителях, Яна кружится в вихре из кофейных названий и кондитерских изделий, с неизменным пожеланием «доброго дня» в след.       Так проходит смена. Яна лишь сумку подхватывает, торопливо прощаясь с коллегами, на последок оглядывая себя в зеркало, чуть поправляя тёмно-зелёный шарф и выходит на улицу. Снег осаживается на волосах виднеющихся из-под шапки, а Яна ловит себя на том, что улыбается. Люди спешат с ней в едином потоке, сердце Питера бьётся, стучит в унисон, улицы венами переплетаются и она его часть. Но домой впервые хочется больше. Не хочется разглядывать витрины, пятиться в подворотню, чтобы в небо выкуривать очередную сигарету, ненавидяще рассматривая окружающее, но на деле же не видя абсолютно ничего. Теперь видно. И бабочки дурные, те самые пресловуто-сладкие, пархают где-то в сплетении солнечном, шорохом крыльев сердце заставляя колотится в ожидании, и с каждым ударом осознавать: домой тянет, потому что там её впервые ждут. Она в одном из супермаркетов закупается продуктами, не забывая об украшениях к Новому году, полки привлекают изобилием, и Яна хватает длиноного гнома в красном колпаке, думаю о том, что в квартире он будет действительно смотреться неплохо. В автобус она едва-едва запихивается с гномом под подмышкой, народу слишком много, как ни крути конец рабочего дня ведь, и замирает цепляясь за поручень, кое-как отвоевав себе пространство. Автобус несет её по линиям дорог, Яна смотрит на смазанные пейзажи, на чужую кипяющую рядом жизнь, силясь разгадать загадку про то, что беспокоит или же радует тех, кто рядом, кто несётся рядом по трассе в собственных авто, или же тех, чьи окна горят апельсиновым светом. Что там, у других? Ей всегда это было интересно, придумывать в голове обрывки мыслей соединять, составляя портреты, сочиняя чужую историю иной, не взирая на настоящее.

***

      Она в квартиру входит уже совсем к вечеру, когда зимние сумерки тихо скрадывают острые углы предметов. Яна ключи сбрасывает на полку, вместе с шарфом и шапкой, вещает пальто на вешалку, после пакеты относя на кухню. А потом по коридору идет, прямо к комнате, ступая едва слышно, за угол заворачивает чуть приоткрывая дверь, замирая на пороге. Киса спит на полу. Дурная привычка, после смены брать с дивана матрас, подушку и укутавшись в одеяло, давать себе пару часов отдыха. Дурная привычка, которая у Яны вызывает лишь улыбку. Она стаскивает с себя свитер и джинсы, ей хочется ближе, сметая барьеры, чтобы почувствовать себя вновь целой, без прогорклого одиночества, что как ни крути на улицах питерских кружится, заставляя бояться потерять снова. Яна под одеяло рядом с ним юркает, на спину смотрит, позволяя себе пальцами его родинки соединять, рисуя замысловатое, а после руками опутать, ближе прижимаясь, так что под ладонью колотится чужое сердце, а собственное дыхание обжигает его шею. Яна замирает, мгновение пытается удержать, чтобы на переферии осталось полароидным фото, которое бы навечно в памяти, глупо верить в «долго и счастливо», но сейчас Яне отчего-то хочется. У неё холодные с улицы руки, а Ваня горячий, словно печка. Разительный контраст, и от несопоставимости он начинает в её объятиях возится, то ли укладываясь удобнее, то ли норовя проснуться. — Ты ледяная, — у него голос со сна хриплый и чуть приглушен подушкой, лицом в которую он утыкается. — Опять варежки не носишь или в очередной раз потеряла? — Не ношу, в сумке завалились куда-то, а и не достала, — Яна улыбки скрыть не может, когда чувствует как Ваня к себя её руки поднягивает и касается губами по очереди каждого замершего пальца. Они лежат в тишине ещё несколько минут, лишь слышен гул проносящихся по трассе машин, а свет фонарей бликами отражается на стенах. Яна думает, что это наверное всё ещё сон. Питер, после маленького городка, доверие после пустоты, и Киса который в один день просто напросто появился на пороге кофейни, дав ту самую настоящую любовь и заботу после иллюзорного синтетического покоя, который она выбирала всё эти годы. А Ваня словно её мысли читает. Разворачивается к ней лицом, смотрит внимательно и посвисшую тишину нарушает первым: — Ты не против, если Хенк перекантуется у нас пару дней? Решил попробовать в Питере, вдруг выгорит. — Яна в ответ лишь брови удивленно поднимает, но вопросов не задаёт, готовая слушать дальше. Они ведь о прошлом не говорят. Редко-редко, вскользь между делом, не углубляясь. Потому что копнешь глубже — словно затянувшийся шрам об дверной косяк. Больно, да так, что импульсами по телу, ни вздохнуть. Оно у них общее, прошлое это. С косяками скуренными под подъезными козырьками, страхом, что неизменным спутником был рядом изо дня в день и одиночеством, что загоняло в тиски маленького города, не давая выйти, довериться кому-то и протянув руку зашептать сбито:"спаси же, спаси». Сейчас же они друг у друга. Сейчас же они снова и с самого начала, но Яна знает, что Хенк человек из того самого прошлого, который у Кисы отчего-то остался. Ваня о нём говорил тоже вскользь, между делом, но Яна чувствовала даже сквозь толику информации: с Хенком Киса прошёл огонь и воду, с ним он выжил и вырвался. — Конечно, пусть приезжает! Покажем ему предновогодний Питер, вместе отпразднуем Новый год, да и поможем чем сможем. Ведь мы уже здесь всё же больше по времени… — Уже скоро как два года? — Киса её фразу подхватывает, смотрит на неё с деланной серьезностью, а в глазах у самого пляшут смешинки. — О, да! Два года, как ты появился на пороге кофейни, заказал себе эспрессо, а потом разбодяжил с водой на глазах у всех. С этого момента ты меня просто покорил! — Яна звонко смеется, а Киса целует ее в ответ. Его поцелуи на губах осаживаются корицей, той самой, видимо он пек их любимый рулет, ощущением свободы и любви. А город за окном по-прежнему живет, делая их своей неотъемлемой частью.