Привет, заяц

       Посвящается Н.С.

«Они такие стереотипные местами не потому,

что плохо написаны, а потому, что в жизни вот такие.»

Верхнекамск, Ноябрь, 2014 год

I

Однажды в Верхнекамске

      Каждый день их громкий лошадиный смех сотрясал воздух в нашем дворе. Так посмотришь на них издалека, послушаешь их хохот — дурачьё местное, ничего особенного, пройдут сейчас мимо тебя, плечом «бортанут» и окинут недовольным взглядом, мол, смотри куда прёшь. Но куда там, это тебе не уличные хулиганы, это ж кадеты из школы-интерната неподалёку, у них вроде как воспитание должно быть и дисциплина какая-то. Само воплощение джентльменства в тёмно-зелёном пятнистом одеянии в стенах пыльного бетонного лабиринта.       И я спокойно себе двинулся дальше: подтянул тяжеленный рюкзак и уставился под ноги, будто выискивал что-то ценное в этих слякотных ноябрьских лужах. А сам то и дело косился на них исподлобья: тронут, не тронут? Скажут чего, может быть?       Один такой высокий, подтянутый, второй пониже, крупноват, немного даже толстый. А третий — самый настоящий гоблин: клыки заточенные, уши острые, худющий как смерть. И все на меня идут. Который раз уже их в нашем дворе вижу, вот ведь повезло. Я вжался поглубже в болоньевую куртку и с замиранием сердца стал ждать момента, когда они останутся позади.       — Есть закурить у тебя? — спросил меня зубастый, замедлил шаг и чуть под шапку мне не заглянул.       Голова сама замотала ему в ответ. Нету, мол, ничего. Дела есть, а курева нет, отстань. Были бы сигареты, поделился бы, даже думал специально таскать ради таких вот неожиданных встреч, но ещё не дай бог бабушка с дедом найдут, станут лишние вопросы задавать.       — Отстань от людей, а! — грозным басом прикрикнул на него самый высокий из их компании, придавил его плечо своей увесистой лапой и как будто заставил притормозить. — Не обращай внимания, ладно?       А я почесал дальше, услышал только позади его тихое:       — Чего до ребёнка докопался, а, гоблин?       Гоблин.       Самый настоящий, не иначе. Неужто не я один это видел? А они позади втроём расхохотались, аж стены девятиэтажек вокруг затрещали. Не то надо мной смеялись, не то над чем-то своим, кто ж их разберёт? Я натянул капюшон на голову, чтобы укрыться от мелких ледовых кинжалов, и продолжил свой путь на студию.       Я безнадёжно заплутал в панельных лабиринтах ноябрьского тумана. Проходил мимо разноцветных облупленных островков детских площадок, мимо холодных скелетов железных скамеек и вросших в сырую землю мусорных баков. Недалеко отсюда, на самой краюшке района пышная застройка частного сектора сливалась в нежном поцелуе с городским бетоном, с зигзагами наших серых кварталов, с их монолитными и несокрушимыми стенами.       Под ногами искрилось решето влажного асфальта в переливах причудливой палитры огней спального района. С осторожностью я старался не наступить в эти вездесущие слякотные моря холодных чёрных луж, в этот мерзотнейший коктейль из опавших листьев, рыхлого льда и уличной грязи. А вокруг лишь пугающее молчание застывших во времени машин и их плачущие грязными слезами талого снега глаза лобовых стёкол.       Смотрят, плачут, тают, грустят. Чего им ещё делать?       Иногда мой путь лежал через глухой и молчаливый Натановский переулок, затерянный во дворах крепких сталинских пятиэтажек. В октябре здесь больно красиво. Земля застилается сверкающим в каплях дождя жёлто-оранжевым бархатом опавших листьев, воздух пышни́тся городской сыростью и осенней тишиной.       И сейчас красиво, хоть и ноябрь уже.       В этот час за высоким острым забором обычно заканчивались занятия у ребят в кадетской школе. Шумные голоса их смолкали, а у меня на карте города появлялось ещё одно местечко, где можно было забыться в своих мыслях и остаться наедине.       Я всё смотрел на эту их школу, на жёлтое обшарпанное здание дореволюционных времён, на потрескавшиеся от жестокого времени колонны, и всё думал: а смог бы я так же? Вот, как они, по пять дней в неделю, жить вдали от дома, сбивать ноги в марше, носиться по полигону в любую погоду, воспитывать в себе какую-то дисциплину и порядок?       Нет, наверно, не смог бы.       Опять изодранное одеяло тоски и разочарования накрывало колючим своим полотном. Не всем же кадетами становиться, в самом деле? Кто-то же должен и на моём месте быть, отыгрывать роль доходяги и надоедливого школьного клоуна. Рука отцепилась от холодного ржавого забора, а ноги побрели дальше. Кадетская школа осталась далеко позади.       Натановский переулок.       Весной здесь вместо подснежников всходят шприцы и пустые бутылки. Сплошная тишина и ноябрьская прохлада. Не сильно морозно ещё, но и не тепло ни в коем случае. Сопли в носу растаяли, нос часто шмыгал. Глупое такое чувство на душе, как будто идёшь по улице и рыдаешь над чем-то на виду у прохожих. Ещё бы не зарыдать, от таких-то видов.       Сухая развалина футбольной коробки раскинулась в самом сердце пустынного двора. Давно уже этот ржавый сетчатый забор не бряцал от случайного попадания мячом, не слышало это изношенное покрытие счастливых мальчишеских криков и радостных победных воплей. Всё поле было усеяно почерневшими сигаретными бычками, то тут, то там валялись и мерцали пластиковым изумрудом смятые пивные бутылки. Помойка родная, верхнекамская.       В Америке такого не было, сердце щемило грузной тоской.       Я уверенно двигался в сторону киностудии, ботинки шлёпали по рыхлому первому снегу. А голову всё эта кадетская школа не отпускала. Я уже начал ловить себя на мысли, что всякий раз проходил мимо неё, чтобы лишний раз потравить себе душу в сладостном бреду глупых размышлений. Просто так, скучно ведь живётся.       А вот всё-таки, что было бы, если бы я там учился? Не в школе в своей самой обыкновенной, а там, среди них? Потом резко одёргивал себя, думал: какая тебе школа с военным уклоном, Артём? Ты в обычной-то кое-как учишься, вон, на домашнее обучение два года назад убежал, иди себе спокойно, считай сигаретные бычки и дохлых ворон, там как раз парочка оттаяла после вчерашнего снегопада.       Артериоспазм — штука мерзкая, гнусная.       Косорукие врачи доставали меня из маминого живота во время кесарева сечения, что-то там мне в шее сильно передавили, а мне теперь мучайся всю жизнь. Ходил как больной Паркинсоном старик — то руки, то шея дрожали, как у алкаша, ей-богу.       А мне прямо так с детства и говорили. Бегали мы во дворе с ребятами, бросали цуефа, чинга-чи, ладошка замирала, изображая то ножницы, то бумагу. А у самого рука дрожит, да так, что слепой заметит.       — А чё у тебя, как у алкаша, руки трясутся?       И потом начинали смеяться. А я и не обижался, думал: ну трясутся и трясутся, наверное, от слабости какой-нибудь, домой поесть ещё не забегал. Но это в первый раз. А потом уже стало надоедать. Руки трясутся, пальцы дрожат, как у алкоголика, как у наркомана, — в десятый раз это слышать уже было неловко и даже больно. И шея ещё так по-дурацки дёргалась, когда волновался, к доске выходил или на линейке в актовом зале речь какую-то задвигал. Зрителей и толпы нисколечко не боюсь, но сам стою и понимаю, что голова моя ходит ходуном, как у тупорылой игрушки-собачки в машине на бардачке.       И то ли никто этого особо не замечал, то ли ребята в нашем возрасте уже про такие вещи вслух не говорят, алкашом не дразнятся, понимают, что болезнь какая-то. И всё бы ничего, мелкое такое, косметическое, можно сказать, неудобство, жить мне это никак не мешало. Да, со второго класса по совету врача не хожу на физкультуру, но чего я там не видел? Не мог даже разок подтянуться, руки соскальзывали с турника, как бесполезные клешни из автомата с игрушками.       В девятом классе дежурили в столовой с Сёмкой и ещё парочкой ребят из нашего ближайшего круга недобитых задротов, всё ржали как кони, разыгрывали в сотый раз сцену ужина из фильма «Очень страшное кино-2», веселили собравшихся одноклассников. Повариха на нас орала, брызгала слюнями, по́том и топлёным жиром с плиты. А мне всё казалось, что я своё кривляние компенсировал качественной работой в столовой и ответственным подходом к обязанностям. Взял штук десять тарелок, а они такие тяжёлые, зараза, и зашагал уверенно к столу. А у самого, чувствую, мышцы в руках бешено дёргаются, то тут, то там. Сам даже не понял, как вся стопка полетела на пол, как выскользнула из культей, а один осколок отскочил так, что Сёме чуть щёку не распорол.       Повариха раздосадованно хлопнула по железному столу и прикрикнула:       — Ёпрст! Ну, пижон, молодец!       Никто даже и не смеялся: то ли все уже выросли из этого, то ли всё-таки понимали, что у меня болезнь была какая-то, хоть я никому особо и не жаловался. После этого случая в сочетании с парочкой эпизодов, когда я терял сознание на ходу из-за скачков давления в шее и голове, врач посоветовал мне уйти на домашнее обучение. Сказал, вдруг я ещё, не дай бог, вот так в школе мушки в глазах словлю, грохнусь, поврежу себе что-нибудь, а потом станут выяснять, а чего я, такой весь больной и чахоточный, в школе делаю? А кто это там такой умный врач, что не отправил несчастного на дому обучаться?       Вот и отправил в итоге, от греха подальше.       А я особо не сопротивлялся, почувствовал даже какое-то начало новой самостоятельной жизни. Велел учителям не шастать ко мне домой по нескольку раз в день, а договорился сам к ним ходить пару раз в неделю. Занимался самообразованием, сдавал самостоятельные работы и посещал лишь самые важные уроки, прямо как на заочном отделении института.       И вот разве можно было мне с такими болячками соваться в кадетскую школу? Даже медкомиссию, наверное, не прошёл бы. Но и себя жалеть круглые сутки — занятие мерзкое и поганое. Старался жить в меру своих физических возможностей, оставаться в рамках комфортного самочувствия и не прыгать выше головы.       Домашнее обучение — это здорово, а свободное посещение — ещё лучше. Больше времени на всякую ерунду остаётся. На киностудию, на съёмки, на видеомонтаж.       Видеомонтаж. Студия.       Успеть бы. А то Вадим опять говниться начнёт.              

***

      Моя распухшая от мыслей голова плыла по улицам родного Моторостроительного района в свете тусклых желтовато-красных огней. Дорога вела меня в каменный лес, в спальный морозный туман. Гигантская шестнадцатиэтажка росла от гнилой земли до самого холодного неба, давила на прохожих своей массивностью и уродливой монструозностью. Высоченная и широкая серая постройка с одним подъездом и сотней квартир глы́билась посреди частного сектора и возвышалась над младшими своими братишками и сестрёнками — хрущёвками, да панельками девятиэтажными. В самое небо скреблась и застревала в туманной дымке высоко-высоко.       Особый приступ жути и «синдрома муравья» ловишь, когда глядишь на всю эту прелесть через корявые пальцы чёрных и уже давно облысевших деревьев. И только хаотичная россыпь тёплых домашних огней эту каменную коробку наполняет хоть какой-то жизнью и человечностью в море нескончаемой бетонной печали.       Шесть вечера уже. Опять опаздываю.       Заказчики всё не успокаиваются, как бесноватые бегают со своими видеороликами, исправления вносят в самый последний момент. Потом Вадим всем монтажёрам своим трезвонит, дёргает их туда-сюда. А как ему откажешь, доверие ведь штука такая, его оправдывать надо. Хотелось отблагодарить его за то, что летом дал мне возможность профессионально позаниматься видеомонтажом, да ещё и за деньги. Я всё поражался, как же так он доверил работу над серьёзными видеороликами какому-то едва ли знакомому восемнадцатилетнему пареньку? Думал, думал, а потом понял, что не будь Вадим таким наивным, добродушным и по-милому инфантильным в свои тридцать с лишним лет, не видать мне было этой подработки как своих ушей.       Промзона увядающего авиационного завода.       Старое здание двухэтажного технического колледжа. Холодная железная дверь. На двери табличка. На ней — «Киносдвиг».       Дурацкое название. Вадим придумал. Какой ещё сдвиг? Пёс его знает.       Воздух в павильоне раскалился до горяча из-за работы мощных световых приборов. Я аккуратно закрыл дверь, чтобы не испортить ребятам дубль, и двинулся в сторону монтажной комнаты. По пути украдкой заглянул за ширму, окинул взглядом павильон в двести квадратных метров. Снимали там какие-то посиделки на кожаных диванах с местным депутатом: сидел он и с важным видом затирал что-то про борьбу с коррупцией в системе образования, всё пытался перекричать треск своего тугого кожаного ремня. Того и гляди сейчас лопнет, пряжка отскочит и убьёт милую девушку-интервьюера.       — Так, значит, — пробубнил мужик и облизал потные губы. — Про коррупцию чего говорим, Надь?       — В смысле? — отозвалась девушка и поправила очки на носу, диван под ней громко скрипнул. — Как что говорить, Тимур Дмитриевич?       — Ну, боремся мы с ней или нет? Ругать или хвалить, что боремся? Хорошо хоть боремся, нет? Задача какая?       — А, поняла. Да, да, боремся, конечно, вот тут вот написано.       Она достала планшет с прижатыми тугой железякой бумажками и ткнула в строчку посередине. Мужик скорчил озадаченную рожу и побежал глазами по тонким чернильным линиям.       — Ясно всё, — сказал он и тяжело вздохнул. — Ладно, врубай давай, отпишем по-быстрому.       Как они там всё это писали, я уже не слышал — прошмыгнул в гримёрную, где Вадим любил восседать на стуле, подперев коленки в старых заношенных джинсах. Повсюду банки из-под энергетиков валялись, на столе стоял ноутбук, в широком зеркале отражалось Вадимово озадаченное и увлечённое монтажной деятельностью лицо.       — Привет, Артёмчик, привет, — сказал он тихо и стрельнул мне в зеркале взглядом. — Пришёл, что ли?       — Пришёл, — я ответил ему и пожал плечами. — Коль здесь, то и пришёл.       — Молодец, молодец. Я знаю, что поздно, но там эта тётка лютует просто, ей уже из Минобра звонили.       — Мгм, — сказал я, взял пластиковый стаканчик и потянулся к кулеру.       — У неё знаешь какие основные претензии к твоему монтажу были?       — Ну? Какие?       — Она, короче, звонит мне и говорит. — Вадим чуть подавился смехом и еле нашёл в себе силы продолжить. — Говорит, а что это за чёрные полоски такие у вас сверху и снизу на всём видеоролике?       — Полоски? Какие полоски?       — Ну эти. — Он показал руками два квадрата. — Вайдскрин.       — Так это же там такое соотношение сторон у камеры было. Я просто кропать ничего не хотел, чтоб детали не потерять.       — Да я знаю, знаю, Артёмчик. Это ещё не всё. Она потом говорит, ой, уберите их пожалуйста, а то от них чувство какое-то… гробовое! Гробовое, прикинь?       И засмеялся, как бабуин, по столу начал ладонью хлопать. И мне смешно стало, дурацкая улыбка расплылась на лице.       — Гробовое чувство, говорит! — повторил Вадим. — Как будто, знаешь, как будто эти полоски — это как чёрная ленточка в углу фотографии. Понял, да?       — Понял. Дура, чего я скажу.       — Да дура, дура, никто не спорит. Уберёшь только полоски эти гробовые, ладно?       — Уберу, уберу.       — Спасибо, Артёмчик, давай, мой хороший, как сделаешь — свистни.       Он ко всем так обращался, по-доброму, уменьшительно-ласкательно. Артёмчик, Алёнчик, Дэнчик, Андрейчик, всех так называл. Всегда напоминал мне разум юного Питера Пена в теле взрослого тридцатилетнего мужика с разводом, ребёнком и алиментами за плечами. Да ещё и второй малыш был на подходе, уже в новом браке.       Я налил себе чаю, развалился в кресле перед компьютером и нацепил плотные наушники. Дотронулся рукой до горячего стаканчика, слегка обжёгся и словил лёгкий кайф после морозной прогулки. И вдруг непроницаемая чёрная штора дёрнулась, и в комнату как ошпаренный влетел парень в военном камуфляжном обмундировании. Такой высокий, стриженный под ёжик, а на плечах погоны с буквами «КК», вышитые позолоченными блестящими нитями.       Как забасит своим грозным голосом:       — Вадим, там Денис ещё сэндбэги просит, они где?       — Давай склад тебе покажу, — ответил ему Вадим, и они с ним куда-то утопали.       Прошли мимо моего стола; парень задел меня взглядом, сверкнул улыбкой и похлопал по спинке стула. Лыбился так, как будто узнал меня. Откуда? У меня таких знакомых-то даже и не было.       Компьютер мой уже включился, надо бы начинать монтировать, а я всё сидел в недоумении, смотрел на дверь, ведущую на склад, и ждал, пока он выйдет, чтобы получше его разглядеть. Вдруг узнаю?       Дверь распахнулась, оттуда вышел Вадим, а вслед за ним незнакомец, держал в руках синие тяжеленные мешки с песком. Жилистые руки напрягались в задранной по локоть военной форме, скулы играли, когда он улыбался Вадиму и что-то внимательно слушал, задумчиво ему кивал. И голос у этого вояки был такой приятный, милый, добрый, но по-своему какой-то грубый, величественный. Бархатный, одним словом. И как только он влетел в комнату, пахнуло от него приятной смесью дешёвого дедовского одеколона и застоявшегося сигаретного дыма.       — Витёк, ты где? — послышался голос Дениса вдалеке.       — Всё, бегу! — ответил парнишка и вместе с мешками пулей вылетел в павильон.       И только я проводил его озадаченным взглядом, как вдруг понял, что это был тот высокий сухарь из компании троих кадетов, что так часто попадались мне во дворе последнее время. Тот самый, что одёрнул своего друга гоблина, когда тот спросил у меня закурить. Надо же, он меня узнал, а я его нет. А чему удивляться — я же всё время шёл и прятал от них свой испуганный взгляд, горбился похлеще бабки у подъезда. Чего там особо разглядишь?       — С Витьком уже познакомился? — спросил меня Вадим; такой он был проницательный, с ума сойти.       — Нет, — ответил я.       — Поздоровайся, поболтай с ним, он твоего возраста. А то чего, мы тут все взрослые дяденьки, тебе с нами неинтересно. Друга себе хоть найдёшь.       — А он тут чем занят?       — Гафером бегает, халтурит. На карманные расходы себе немножко.       Я молча кивнул и чуть прильнул к монитору. Посидел так у компьютера минут двадцать, внёс все изменения, вывел новый исправленный ролик и отчитался перед Вадимом.       — Если она опять скажет, что ролик у неё гробовой, — я сказал ему, — звони, ладно?       — Спасибо, Артёмчик, — Вадим ответил и хлопнул меня по плечу. — Давай, до завтра тогда.       Я схватил рюкзак, нацепил куртку и зашагал к выходу. Вышел на крыльцо из студийной духоты в освежающую ноябрьскую прохладу, а там стоял он. Этот Витька.       Витёк. Или как там его?       Стоял и курил, оперевшись на перила, смотрел всё куда-то вдаль.       Он глянул на меня из-за плеча и бросил:       — Здарова.       А я всё кивал: нет чтобы тоже его поприветствовать, хотя бы из вежливости. Хотел уже было пойти домой, как вдруг подумал: а чего это я буду от него бегать? Подумает ещё, что я его боюсь. Нет уж, постою, подышу воздухом, пусть увидит, что я тут на своей территории, не стану ни от кого скрываться.       — Ты ведь не куришь, да? — он спросил меня и протянул открытую пачку с сигаретами.       — Нет, не курю.       — Да я помню, — он как-то нахально усмехнулся. — Иначе Стасяна сигареткой бы угостил, да?       Я неловко пожал плечами и зашуршал своей плотной курткой. Какого ещё Стасяна? Гоблина того, что ли?       Витёк всё не унимался:       — А чего так вдруг? У вас тут все в киноделе курят, пьют, как черти, а ты нет. Болеешь чем?       — Нет. Просто не курю.       Он сделал очередную затяжку и похвалил меня:       — Молодец. Помрёшь здоровеньким.       Я стоял позади него в сторонке, можно сказать, забился в угол у мусорного бака, всё любовался его силуэтом на фоне промзоны. Заворожённо смотрел на его широкую спину на фоне иссохших веников кустов, что росли по краям парковки.       Уродливое здание заводского училища. По всей его кирпичной морде рассыпалось акне молчаливых, застывших до лета кондиционеров. Ржавые металлические ограждения палисадника утопали в первых водянистых сугробах, где-то в сторонке виднелись чёрные паутинки голых деревьев на морозном чёрно-синем небесном полотнище.       Промзона. Старая, гнилая, скорбная. Всем своим видом заражала меня душевной коррозией, заставляла съёживаться и безнадёжно искать глазами хоть что-то красивое. Витька, например. Его статный образ на фоне далёких бетонных серых вертикалей, что испарялись за линией горизонта. Сигарета, зажатая между мозолистыми пальцами, его грузный хмурый взгляд, от которого, при всей его мрачности, веяло непонятным теплом и уютом.       Клубок дыма полетел от него в мою сторону, свежесть прохладного ноябрьского воздуха вдруг подохла. Витька заметил, как я весь поморщился и заулыбался.       — Извини, ветер, — сказал он монотонно. — А чего ты тут стоишь, куревом дышишь? Тоже ведь вредно.       И хотелось ему ответить, что, мол, я уже собирался уходить, а потом мне подумалось, что это прозвучит как дурацкое и нелепое оправдание. А действительно, чего это я стою тут и балдею на морозе непонятно отчего? Дым его, что ли, так понравился?       Дед всю жизнь тоже курил, тоже от него дымом воняло. Постоянно бегал то на балкон через мою комнату, то в ванную, когда на улице было совсем зябко, и повсюду меня обволакивал этот вездесущий табачный смрад. И вроде все мужики на студии, да и бухгалтер Алёна, курили, но вот именно сегодня, именно в тот момент, от дыма его сигареты поймалась незримая нотка моего детства, самых счастливых и беззаботных лет моей жизни. И с чего бы это? Те же сигареты, что и мой дед курит? Я ведь в них даже не разбираюсь.       — Просто так не курю, — тихо вырвалось у меня, ноги нервно затоптались на месте. — Чего ты меня, заставлять, что ли, будешь?       — Да больно мне надо, — усмехнулся Витёк. — Хочешь — кури, не хочешь — не кури.       В тёплых объятиях мягкого рыжего света фонарных столбов было уютно, он будто нас грел своим теплом и защищал от колючего ветра. Редкие невесомые снежинки спускались с неба, оседали у Витька на лице и таяли от теплоты его кожи. Ноябрьский жгучий бриз развылся над ухом и освободил мою голову от адекватных мыслей, оставил в ней лишь бессмысленную лёгкость и вакуум, наполнил её кайфом приятной близости.       Нет.       Чего это я? Домой идти надо, а не морду греть под уличными фонарями.       Я потихоньку зашагал вниз по ступенькам и ради приличия помахал Витьку. Даже оглядываться не стал, больно надо ещё. А он стоял у перил, провожал меня взглядом и как-то загадочно улыбался.       — Пока, Артём, — бросил он в мою сторону и замолк.       Взял и небрежно швырнул бычок в журчащий мокрый асфальт в переливах уличных фонарей. По имени меня зачем-то назвал. Так это прозвучало неестественно и спонтанно. Кто ж по имени-то людей просто так называет? Лишний раз мне хотел напомнить, как меня зовут? А то я сам как будто не помню.       Дурной он какой-то, совсем им там, видимо, мозги отшибают, в их кадетской школе на переулке Натановском.       Не пойду туда больше.              

***

             Иногда по Моторострою страшно гулять, а иногда нет. Когда как. Не подгадаешь. По наитию как-то.       Забрелось мне за гаражи. Среди них петлял остаток моей дороги домой. Летом как-то шёл мимо этой помойки всё на ту же студию, а рядом с мусорным баком на земле валялась отрубленная коровья голова. Чуть в обморок тогда не упал. А передо мной женщина шла с ребёнком, по телефону разговаривала. Увидела свесившийся язык, открытые, застывшие в предсмертном ужасе глаза, выдавила своё небрежное «хоспаде», и спокойно обошла сие зрелище.       — Да, Люб, прикинь, иду сейчас мимо мусорки, там коровья башка лежит! Вообще уже, с ума сойти.       Так прямо и сказала. И дальше потопала.       За обшарпанным углом старой хрущёвки начинался мой двор. Тихий, родной, тёмный, страшный. Спокойно здесь. Кто только не живёт у нас тут на Молодёжной: и алкаши всякие, и маргиналы, рабочие с завода, учителя, бизнесмены местного рыночного разлива, всяких хватает. А двор всё равно у нас тихий и дружелюбный, сколько я себя помню. Поскорей бы домой, в нашу родную тёплую пятиэтажку, к бабушке и дедушке, забиться в свою комнату и забыть об этом дне.       Хотел к маме зайти в соседний дом, проведать её, да поленился, подумал, чего буду лишний раз ей надоедать? Мог ведь и у неё остаться, тоже в своей комнате, хоть и старой. Переехать к бабушке с дедом было самым разумным моим решением. После года по обмену в Соединённых Штатах я стал ценить личную свободу, возможность не отчитываться, куда и как надолго я ухожу и с кем. Мама любила такое поспрашивать, как и любая другая. А бабушка с дедушкой — не сказать, что им было прям совсем наплевать, они тоже переживали и приглядывали за мной, но так сильно не контролировали, что я очень ценил. Я однажды взял в охапку свою коллекцию игр, фильмов, коробку с фигурками всякими разными, сорвал со стены любимые постеры и переехал к бабушке с дедом. Никто особо и не сопротивлялся.       — Артёмчик, покушай, я там котлетки с пюре сделала, сынок? — бабушка крикнула мне с кухни.       — Я поел, бабуль, — я ответил ей и поставил мокрые ботинки в уголок, на старый половичок. — Завтра, может быть.       — Опять шаурму свою трескали там? — Она всё не успокаивалась.       Ничего ей не хотел отвечать, в голове и так места не было. Влетел в свою комнату три на четыре метра и заперся изнутри. Швырнул все вещи на диван, который по ночам у меня был ещё и кроватью, и подошёл к окошку. А по телевизору всё шла до боли знакомая дурь.       Счастливы вместе.       — Гена, я тебя очень понимаю, я ведь тоже однажды изобрёл кое-что гениальное!       — Милый, пожалуйста, только не рассказывай про купюру в девяносто девять рублей.       — Гена, я изобрёл… купюру в девяносто девять рублей!       Смотришь на зимний вид с четвёртого этажа, и душа успокаивается, голова отвлекается от колючих мыслей. Умиротворённый, уже почти зимний двор дремал в дурмане городского мороза. Бетонная палка уличного фонаря тягомотно жужжала; на огонёк этот глупыми мотыльками слетелись со всей округи старые таратайки в белых снежных шубах. Мать троих детей пробиралась через бескрайнее белое море, словно плыла по нему в своей невесомости и оставляла за собой призрачную тропинку для других, заблудших в этом каменном лабиринте душ. Каждый день эту тётеньку вижу. Не тяжело ей такие сумки таскать? Выйти бы на балкон, крикнуть, спросить. Испугается ещё.       Снег пышный такой, пушистый, блестящий. Каждую веточку обнял, каждый сучок. Наполнил деревья сказочным смыслом и лишил их мрачной морозной сухости.       А в голове всё этот несчастный Витёк, его дурная загадочная улыбка.       Глаза зелёные.       Дым этот сигаретный.       А ведь я с ним уже раньше виделся. Пару недель назад. И совсем не на улице, когда в очередной раз проходил мимо его кадетской компании, а на верхнекамском кинофестивале. Тогда у нас в центре, в старом совковом кинотеатре «Мир» показывали один любопытный фильм про двух мужиков и про то, что у них там вытворялось. Я, когда узнал, что там такое показывают, даже опешил, глазам не поверил. Подумал, как такое допустили наши чиновники со всей этой кодлой репрессивных законов? Должно быть, какая-то бюрократическая ошибка: не прочитали описание к фильму, а по постеру понять ничего не смогли. Чудо, не иначе.       И зрители пришли на это кино — всё девушки и взрослые женщины. Парней и мужчин раз-два и обчёлся, я и ещё парочка где-то сбоку. А потом в сердце зала возник статный силуэт в военной форме. Я ещё тогда удивился, подумал, неужто какой-то солдафон забрёл на показ по ошибке? Сейчас, думаю, включат фильм, он всё поймёт, поплюётся в экран и убежит.       Нет. Сидел до самого конца.       Один сидел, ни девушки, ни друга с ним не было. После фильма я разглядел его лицо в свете зажёгшихся огней кинозала, поймал в нём что-то знакомое. Ещё долго думал, кто же это такой, и понял, что это ведь тот парень, что вечно шатался у нас во дворе со своей компашкой. То на фестивале его встречу. То на улице. Теперь вот на студию к нам стал захаживать.       Неужто меня преследует? Таких ведь совпадений не бывает.       Не бывает же?       Да вот ещё, буду я лежать думать о нём, нервы себе мотать. Расстелил постель, лёг, свернулся калачиком, уткнулся в спинку дивана и заснул. Завтра воскресенье, а у меня совсем никакого отдыха: надо было и на студию заглянуть, ещё немного помонтировать, а потом сходить к тёте Наташе, лекарств от диабета занести, мама в своей аптеке достала ей по дешёвке.              

***

             С утра забежал к маме, забрал пакет с таблетками всякими разными, погладил нашу собачку Джимми, его персиковое тёплое пузо, и двинулся в сторону студии. И на улице так было хорошо, так солнечно и спокойно — вроде холодно, а всё кругом таяло, будто апрель на дворе.       Я аккуратно приоткрыл тяжёлую металлическую дверь павильона с табличкой «Киносдвиг», прошмыгнул до монтажной комнаты, попутно словил взглядом Вадима. Он прислонил указательный палец к губам и тихонечко прошипел. Опять у нас там что-то снимали, по голосу будто вчерашний мужик. Неужто в воскресенье больше никаких дел у него нет?       — Мы вот недавно, между прочим, — продолжил мужик с важным видом и глянул в глаза тётеньке-интервьюеру, — выделили бюджетные средства на помощь малоимущим воспитанникам Верхнекамской кадетской школы-интерната…       Я распахнул ширму у входа в монтажную и остолбенел. На моём месте у компьютера сидел Витёк. Развалился так вальяжно, сполз аж на середину кресла, ноги растопырил и залип в телефоне.       — Здарова, Артём, — сказал он и пожал мне руку.       А сам всё сидел на моём месте. А мне чего делать? Пришлось взять неудобную табуретку и притащить её к компьютеру; не хотелось брать кресло Дениса, он терпеть не мог на нём тепло чужой задницы, часто на всех из-за этого орал. Дитё малое.       — На моём кресле сидишь, — набрался я смелости и сказал Витьку, не глядя в его сторону.       Он нахально улыбнулся и ответил мне:       — Знаю.       Знает он. Вот ведь пижон.       Да пускай сидит-обсидится, у меня работы на полчаса, сделаю и пойду. Чего это он сюда нава́дился каждый день? Ещё и в воскресенье. Вадим-то в такие дни на студии едва ли появлялся, если только важных съёмок не было. А этот камуфляжный-пятнистый притащился.       Сегодня хоть в обычном гражданском облачении, в джинсах, белых кроссовках и чёрной олимпийке с полосками. Выглядел как бандит самый настоящий, ни дать ни взять. Я всю жизнь старался таких морд подозрительных избегать.       Я старался не отвлекаться, сидел и сосредоточенно монтировал. Витёк вдруг вскочил с места, надел свою длинную куртку, хулиганскую шапку чёрную нацепил и выбежал на крыльцо. Курить, наверно. И пусть себе курит, хоть стул мой освободил наконец.       В дверях показался Вадим с чашкой кофе и пакетом еды из Макдональдса.       — А тебе сегодня тоже, что ли, гаферы нужны? — я спросил его. — Народу же никого нет.       Он глянул на меня и нахмурился:       — Сегодня не нужны. Там Денис интервью снимает, ты здесь монтируешь. Всё. Ты про что, Артёмчик?       А Витёк тогда здесь чего делает? Опыта, что ли, набирается? По нему ведь и не скажешь, что интересуется видеосъёмкой и всем этим нашим ремеслом. Да если даже и интересуется, то чего не на площадке сидит, а тут, со мной, в монтажной время убивает, курить бегает?       Дурной он какой-то.       — Вадим, глянь, утверди, пожалуйста, и я побегу, ладно? — сказал я ему.       — Ладно, беги, Артёмчик, я позвоню тебе, если что, — он ответил мне. — Спасибо.       Я надел куртку и двинулся к выходу. Только дверь за спиной громко хлопнула, смотрю, а я опять на крыльце не один, оказывается.       Витёк этот стоит.       Стоит и держится за сигарету, ловит своей макушкой редкие капли с крыши и всё дымит и дымит. Сколько он уже здесь простоял на холоде, полчаса? Час? Да и пускай стоит, возьму и пойду молча по лестнице, больно надо мне.       — Артём.       Я остановился посреди нечищенной парковки по щиколотку в мокром снегу. Страдальчески вздохнул, обернулся и посмотрел на него, на его довольную хитрую ухмылку, в его сверкающие на утреннем морозном солнце глаза. И кивнул в его сторону, мол, ну чего тебе надо от меня?       — Пошли шаурму пожрём? — он предложил мне.       Я расплылся в дурацкой улыбке.       — Сейчас, что ли? — спросил я.       — Ну ты же там все дела свои закончил?       — Закончил.       — И я закончил. Пошли пожрём?       Солнечное утро. Горячая хрустящая шаурма с едким салатово-уксусным привкусом. С Витьком? Да вот ещё. Зачем? О чём мне с ним разговаривать? Может, пытался в монтажёры через меня набиться? Это не ко мне, такими вещами Вадим занимается, через его «постель» попадают в этот убогий верхнекамский кинобизнес.       — Пойдём, нет? — Витёк всё не унимался.       — Пошли, — ответил я ему и пожал плечами.       И потащил он меня на Птичий рынок неподалёку от студии. Я туда в детстве мотался с дедом и бабушкой, клянчил у них игрушки, динозавров всяких, рейнджеров, черепашек-ниндзя, энциклопедии про животных.       В маленькой вонючей шаурмечной палатке набилась очередь, я присел за узенькую стойку, Витёк подошёл ко мне и спросил:       — Ты какую будешь?       — Да обычную с курицей бери.       Отстоял очередь, вернулся ко мне с шаурмой, я ему протянул деньги, а он вдруг стал мордой вертеть.       — Ты чего? Возьми.       А сам всё пытался ему протянуть купюру.       — Угощу тебя, ладно?       — Как хочешь.       Джентльмен.       Сидели мы с ним, ели шаурму, чавкали как поросята, дышали ароматом химозного кофе и куриного мяса на гриле. Перед глазами обшарпанная стена, изодранные таблички с информацией для потребителя, пожелание приятного аппетита, напечатанное на чёрно-белом принтере вырвиглазным волнистым шрифтом. А он всё сидит рядом, я на него иногда кошусь, ловлю его полнейшее безразличие и отсутствие заинтересованности в потенциальной беседе. И зачем меня тогда позвал? Не мог вот так вот, в однёху поесть?       — У вас здесь самая нормальная шавуха. — Он впервые за столько времени нарушил молчание: — У нас на проспекте такой нет.       — Ну… — Я пожал плечами и гордо выпятил грудь. — Нашей шаурмы много у кого нет, чего уж теперь поделать? На то она и наша, что её больше нет ни у кого.       — Чё? — Витёк переспросил меня и нахмурился. — Я не понял, что ты сейчас сказал. На что она… Кто? Ещё раз можешь повторить?       — Всё, ладно. Хватит.       Засмущал меня. А я тоже хорош, чушь сморозил какую-то. Жрать надо, а не чушь морозить сидеть.       Он выбросил пакет и кучу смятых салфеток в урну, вышел на улицу и закурил. А я сидел и доедал свою шаурму, смотрел, как он стоял снаружи и… меня ждал, что ли? Пришлось поторопиться, не хотелось помирать от этой неловкости. Не доел немножко и вышел к нему. А он меня увидел, весь вдруг заулыбался, сто лет меня будто не видел.       Хотелось его уже поблагодарить за угощение, за компанию, как он взял и сам вдруг первый заговорил:       — Куда пойдём-то?       Пойдём? А куда мы могли с ним пойти? И зачем? Воскресенье же, неужто дел никаких у него не было? Сначала на студию припёрся, бестолково протирал штаны в моём кресле, теперь вот спрашивал, куда мы с ним пойдём.       — Ты погулять, что ли, хотел? — я робко спросил его.       — Да, а чего ещё делать? Дома скучно, все в разъездах на выходные. Или ты не хочешь?       — Да нет, мне всё равно. Мне только надо к рубежу сгонять, там одной родственнице передать лекарства. Хочешь, пошли со мной.       — Пошли. А как ты сказал? К рубежу? Это где?       — Там, на Беломорской, — я ответил ему и показал в сторону трамвайной линии. — Где город заканчивается и начинается деревня. Последние три дома. У нас так во дворе все называли это место. Рубеж.       Он усмехнулся и сверкнул своими зубами:       — Над названием долго не парились, да?       — Ну не хочешь, не ходи, господи боже ж ты мой.       — Да всё, всё, не ной. Пошли к рубежу твоему.       Всем видом мне дал понять, что был готов за мной тащиться куда угодно, лишь бы только не скучать одному в солнечный ноябрьский денёк. Мы с ним прошли через шумный Птичий рынок, по пути я заглянул в ларёк с рептилиями. Стоял там возле витрины и смотрел на аквариумы, на ящериц, любовался декорациями в виде черепов всяких и высохших коряг.       — В чём вот прикол таких держать, да? — Витёк спросил меня у террариума с гекконом. — Холодные, скользкие, липкие.       — Холодные, скользкие — да, — сказал я. — Липкие — нет. Это земноводные липкие. У рептилий никакой слизи не выделяется. Они сухие.       Витёк подозрительно нахмурился:       — Ты откуда знаешь? Держишь дома, что ли?       — Держал. В деревне наловил как-то, посадил в контейнер с кокосовым субстратом, они стали размножаться. Май на дворе был, брачный период. Отложили яйца, я их прыскал из пульверизатора где-то месяц, поддерживал влагу. Потом вылупились десять штук.       Я показал ему большим и указательным пальцем примерный размер ящерёнка, не больше спичечного коробка.       — Вот такие вот.       — Вроде прикольно, а так мерзко. И что, куда ты их потом?       — Все передохли. Я тогда глупый был, не знал, что им ультрафиолетовую лампу надо, а не обычную. Рахит, недостаток витамина Д.       — Ну ты живодёр.       И он надо мной посмеялся.       Стоим с ним в зоомагазине, разговариваем о ящерицах. Рассказываю ему о своём старом больном увлечении, что тянется ещё с самого детства. И кому рассказываю? Витьку? Да больно интересно ему слушать.       Птичий рынок остался далеко позади. Мы с Витьком прогуливались возле авиационного завода, где работала моя бабушка. Шатались с ним по крохотной парковой зоне, любовались кричащей своей простотой советской архитектурой главного здания, на котором ещё висели огромные звёзды с профилем дедушки Ленина.       Витёк прочитал вслух вывеску на входе:       — ВАПО имени Горбунова. Горбунов, знаешь, кто такой?       Я помотал головой.       — Конструктор и лётчик вроде, — он объяснил мне. — У нас его то ли внук, то ли правнук учится в параллельном классе.       — И как? — я спросил его безразлично.       — Да никак, откуда я знаю. Учится и всё.       — А зачем ты мне это рассказываешь?       — Как зачем? Просто, чтоб разговор поддержать. Не получается у меня, да?       — Не-а, — я хитро помотал головой. — Пока очень неловко всё как-то.       Рядом с заводом, прямо на въезде в наш район, стоял памятник самолёту ТУ-22М3. Серый, блестящий, вытянутый, с острым носом, прям как ракета, замер в своём бестолковом военном величии посреди пустынной промзоны. Витёк его как разглядел вдалеке, так обрадовался, ускорил шаг, будто самолётов ни разу в жизни не видел.       Мы подошли к его холодной железной туше и стали разглядывать ржавые подтёки вокруг обсыпавших его серый корпус болтов. Глазели на уже почти стёртую кислотными дождями красную звезду на хвосте.       Витёк с прищуром глянул на его размашистое крыло и тихо пробубнил себе под нос:       — Ну-ка… Получится, нет?       Он подпрыгнул и схватился руками за краешек крыла. Самолёт едва заметно качнулся и жалобно заскрипел, но всё равно крепко стоял на своих ногах, приваренных к бетону. Витёк весь раскряхтелся и стал подтягиваться на крыле. Раз подтянулся, два, пять, десять. И ведь знает наверняка, что я стою тут и смотрю на него. То ли покрасоваться решил, мол, смотри, как умею, глиста ты эдакая, то ли просто в одном месте свербело от неизрасходованной энергии.       Я опасливо оглянулся и негромко сказал ему:       — Витёк, слезай! Щас моя бабушка с завода выскочит, по ушам тебе надаёт!       А он всё подтягивался и подтягивался, раз пятнадцать точно подтянулся.       — Слезай, говорю!       Спрыгнул. Громко так выдохнул и шмыгнул носом, лицо у него чуть раскраснелось, но такое довольное было и радостное, как у мальчишки.       — Чего ты всё занудствуешь, а? — он спросил меня и шлёпнул по шапке. — Пошли к твоим рубежам, нытик. Куда шагать?              

***

             Пока мы гуляли с Витьком и шли с ним до рубежа, я заметил, что при мне он матом не ругался. С друзьями его, как ни увижу их во дворе, — стоит трёхэтажная матерщина, что аж уши в трубочку сворачиваются. И не то чтобы я был против мата, но в таких опьяняющих количествах мне казалось, что он даже как-то отупляет. А со мной он вёл себя так прилично, галантно, по-джентльменски. Понимал, наверно, что я не совсем из его мира и к таким вещам не привык.       — Блядь, а, — ругнулся Витёк и стряхнул со штанины комок грязи вперемешку со снегом. — Куда ни шагни — везде одно дерьмо. Да?       — Мгм, — я промычал ему, а сам про себя отметил, что насчёт мата я, к сожалению, сглазил.       Мы с ним брели вдоль железной змеи трамвайной линии, что утопала в мокром грязном снегу. Чёрные провода рассекали небосвод, делили солнце с его благодатным теплом напополам. И нет чтобы идти и наслаждаться этим дурманящим влажным воздухом городской окраины, запахом затопленной бани в частном секторе, нет, надо ему достать сигарету и закурить, идти и дымить всю дорогу, заставлять меня шарахаться от этого едкого смрада.       — Точно курить не будешь? — Витёк опять предложил мне.       — Точно, точно. — Я замахал рукой перед лицом и чуть прокашлялся. — Можно в сторонку куда-нибудь, а?       А за забором в парке — статуя Ленина, такая вся чёрная, облупленная, с белыми птичьими разводами на лысой башке. Стоит, одну руку в нагрудном кармане держит, как Наполеон, а вторую протягивает, будто денег просит. А я так в детстве родителям и сказал. Увидел эту статую в первый раз, годика в четыре, и спросил: «А он что, стоит и денег просит?» Так ему за столько лет никто ничего и не подал.       — Денег, значит, он просит? — Витёк усмехнулся. — Совсем ты глупенький был, да?       — А чего я ещё должен был подумать? Стоит, руку протягивает, клянчит чего-то.       Через дорогу виднелись знакомые развалины старой кирпичной двухэтажки с тремя подъездами. Я всё разглядывал эти заросшие бурьяном руины и каждый раз поражался, как за столько лет никто не сообразил всё это дело аккуратно снести.       — Знаешь, что это за дом? — я спросил Витька и кивнул в сторону той двухэтажки.       — Нет.       — Слыхал, там газ рванул лет десять назад? Посреди ночи. Весь подъезд. Кто-то спасся, а кому-то не повезло.       — А-а-а, что-то помню. Это здесь разве было?       — Да. У меня мама в садике тут недалеко работала тогда медсестрой. Там у них развернули временный штаб для помощи пострадавшим, спальные места, еду организовали. Посреди ночи, помню, проснулись от какого-то грома, думали, послышалось. А потом ей через минут десять с работы позвонили и попросили срочно прийти. Страшно было. Мы потом с другом моим, с Сёмой, когда нам было лет по двенадцать, лазили по этой заброшке, искали всякий хлам, который ещё остался. Книжки там всякие, игрушки, био́никлов даже находили.       Витёк задумчиво кивнул.       — Понятно. Мародёрили, значит?       — Да нет, почему… — И тут я задумался. — Ну да. Нам было-то по двенадцать лет. Там больше никто и не жил никогда в этом доме. Всё, отстань.       Витёк довольно заулыбался. Всё поглядывал на меня, будто радовался, что я так раскрепостился в нашем с ним общении и начал рассказывать о вещах, о которых знали только самые близкие мне люди. Я ведь даже маме про наши с Сёмой вылазки не рассказывал. Скакали мы с ним там, как киношные археологи в шляпах по руинам городов затерянных цивилизаций, и ловили неподдельный мальчишеский кайф.       До сих пор дома где-то эти биониклы валяются.       Впереди улица круто заваливалась за линию горизонта. Дома, словно огромные монолитные ступеньки, росли вдоль широкой дороги. Небо разорвал оглушительный гром, такой сильный, что грудь изнутри задрожала. И вдалеке, меж двух домов в конце улицы, стальной серой птицей пронёсся самолёт. Сорвался с полигона в свой очередной тестовый полёт.       — Там вон моя бабушка работает, — сказал я и ткнул пальцем в малюсенькую железную точку в небе.       — Да знаю я, ты уже говорил.       — Хотя нет. Не работает.       — Это как это так? Уволили, что ли, уже? За полчаса?       Я посмеялся:       — Сегодня потому что воскресенье. Дома она сидит, какая работа? И без неё самолёт взлетит, чего она там забыла?       — Далеко ещё? — Витёк вдруг сменил тему.       — А что, устал? — Теперь уже я с ехидным прищуром на него глянул.       — Я тебя как-нибудь погоняю, Артём. Кросс со мной побегаешь. Тогда поймёшь, что такое устал.       — Не надо, спасибо.       — Надо, надо. А то вон какой весь дохлый. Ты вообще занимаешься чем-нибудь?       Воздух сотряс беспомощный громкий вздох:       — Давай без этого, пожалуйста.       — А что такое?       — Ничего. Я занимаюсь тем, что мне нужно. Не надо ко мне лезть со своим спортом, и так всю жизнь от этого тошнит.       Витёк посмеялся надо мной:       — Ух ты, батюшки, бедненькое дитё.       Я шёл, шёл, слушал эти его комментарии на тему моей физической никчёмности и заметил, как руки задрожали ещё сильней чем обычно. Шея бесконтрольно задёргалась. От холода, что ли? Я украдкой поглядывал на Витька и всё думал, заметит он это или нет, съязвит ли чего или вежливо промолчит?       Сморозит, наверно, что-нибудь про алкоголика или наркомана, как все остальные, больно ему припекло разбираться в моей медицинской подноготной. Шёл вроде, молчал, смотрел на выплывающие из тумана три тёмно-серые уродливые девятиэтажки вдали. Словно бетонные фрегаты, они плыли в этом море снега, грязи и одноэтажных домов. А за горизонт устремлялась блестящая трамвайная линия, что плутала где-то между плотной застройкой частного сектора и исчезала в его бревенчатых недрах.       Вот он. Рубеж.       Между старым почтовым отделением и круглосуточным баром мы проскочили во дворик самой последней девятиэтажки, за которой уже начиналась деревня со всеми её прелестями. Меня всю жизнь по-своему привлекал дурманящий антураж этого места. Городская серость и гниль на грани с тихой деревенской умиротворённостью, с запахом костра и жжёных листьев, с петушиными распевами ранним утром.       И дом такой стоял весь угрюмый, тёмно-серая холодная коробка с одним подъездом, малосемейными квартирами и длиннющими коридорами, ведущими в никуда, к белому свету на общем балконе. Здесь жила тётя Наташа, бабушкина подруга детства, очень близкий нашей семье человек, хоть и не родственник.       — Так, Витёк, — сказал я. — Ты меня снаружи будешь ждать или в подъезд пойдёшь?       — А что? — он хитро уточнил. — Оставишь меня на улице жопу морозить? Молодец какой.       — Да нет, заходи ради бога, я просто предупредить хотел. Там у тёти Наташи есть дочка, Дина. Она где-то на три года нас старше, и…       Я громко вздохнул и почесал голову под колючей тугой шапкой. Как вот ему объяснить, как ему рассказать?       — И чего? — Витьку всё не терпелось узнать, что же там дальше я ему поведаю. — И чего она, эта твоя Дина?       — Ну, она болеет, короче.       — Не боись, не заражусь. Щас все болеют, грипп ходит.       — Витёк, — голос мой сделался строже. — Прекрати. Она всю жизнь болеет. С рождения.       — Чего с ней?       — Только ты это, пожалуйста, не подумай, что я смеюсь или что я по приколу тебе это всё рассказываю, что я выдумываю. Просто предупреждаю, чтобы когда увидел, чтоб не смеялся.       — Ёкарный бабай, Артём, чё там с ней, а? — Витёк захохотал на весь двор, всех ворон распугал на старой берёзе. — Рог у неё на лобешнике, что ли, растёт?       — Нет. Она сама с собой разговаривает, смеётся просто так, делает вид, что звонит кому-то, каким-то продюсерам, режиссёрам клипов, Диме Билану или ещё кому, и сама, ну, как тебе сказать… Короче, озвучивает того, с кем она как будто бы говорит, и сама произносит свои реплики, понимаешь?       Витёк молчал.       — Понял, нет?       — Нет, — он ответил и помотал головой.       — Прикол в том, что это она не играет. Она и вправду думает, что… Понял, нет?       Витёк резко остановился, холодная блевотня у него под ногами звонко хлюпнула.       — Погоди, — он озадачился. — Ты точно не врёшь мне?       — Не вру. Я просто почему рассказываю, потому что… Я же с детства её знаю, мама её с моей бабушкой в одном дворе росла. И вот как-то на семейное застолье брат мой двоюродный приехал из Мурманска, Антоха; он как это увидел, так заржал и стал над ней издеваться, понимаешь? Я ему говорю, Антон, хватит, хватит, ты чего, говорю…       Витёк вдруг меня перебил:       — Так, стоп. Артём, ты мне чего тут щас такое рассказываешь, я не понимаю просто? Я уже нить повествования давно потерял. То Дина, то Билан, то Антоха теперь твой.       — Просто, пожалуйста, когда увидишь её, не смейся, ничего не говори, ладно? Прошу.       Он тихонечко цокнул и зашагал дальше по улице, а я хвостиком двинулся вслед за ним.       — Чёрт знает что думаешь про меня, — тихо пробубнил Витёк. — Сволочь из меня строишь какую-то. Над больным человеком я буду смеяться, да? Это я когда себя так хорошо зарекомендовал, скажи?       — Да никогда, я просто так предупредил, люди ведь всякие бывают. Извини.              

***

      Я велел Витьку остаться у лифта и дождаться меня. В самом конце длинного зелёного коридора со скрипучими деревянными полами была тёти-Наташина квартира.       — Артёмка, зайди хоть покушай, — сказала тётя Наташа и взяла у меня пакет с лекарствами. — Я там салаты сделала, с Диной хоть посидите.       Я чуть заглянул в квартиру и помахал ей рукой. Дина вся засмущалась и убежала куда-то себе в комнату.       — Тёть Наташ, я бы зашёл, но меня там друг ждёт у лифта.       — Так и его зови, ты чего?       — Спасибо, правда. Нам ещё на студию надо зайти, помонтировать там кое-что. Потом как-нибудь забегу ещё к вам, ладно?       — Ба, и в воскресенье вас там гоняют? Кошмар один.       — Да так уж, как гоняют. Денег захочешь — будешь гоняться, куда денешься?       — Ладно, давай тогда, беги. — Она чуть приподняла пакет с лекарствами и сказала: — Маме привет передавай, ладно? Другу своему тоже.       — Передам.       Витёк терпеливо стоял возле лифта и ждал меня, всё ковырял ключами подъездную краску.       — Отдал, что ли? — спросил он.       — Отдал, отдал, — я ответил и вдавил пальцем грязнющую кнопку лифта.       Мы с ним вышли на улицу. Витёк засунул руки в карманы и зашагал рядом со мной по мокрому слякотному песку. Холодать уже начинало, ветер леденющей палкой нещадно долбил по спине. Задубеем ведь с ним шататься по улицам. Куда нам податься с ним?       — Может, в кафешку какую-нибудь дурацкую зайдём, чаю попьём? — я предложил ему. — Погреемся?       — Да ну, ещё деньги тратить, — фыркнул Витёк. — Там чай рублей двести выйдет. Смотри, чего есть.       Он достал из кармана чёрный магнитный ключ, посмотрел на меня с какой-то хвастливостью и выдавил широкую лыбу.       — Чего это? — спросил я.       — Ключ-вездеход. В подъезд какой-нибудь зайдём, где почище. Там балкон есть, постоять можно. Зато в тепле.       В подъезд меня потащил. До последнего не хотелось думать всякое нехорошее про Витька, а он взял и все мои старания перечеркнул своим этим предложением погреться в подъезде. Никогда по подъездам не приходилось шататься. Было бы не так холодно на улице, я бы и никуда не пошёл с ним. Да только ляжки уже все раскраснелись от мороза.       — Ну пошли, чего уж теперь, — согласился я и зашагал вслед за ним.        Пускай ведёт меня в свой вонючий подъезд, как он сказал, «где почище», зато хоть погреемся.       Зашли мы с ним в дом-свечку неподалёку. Один подъезд, лифт и отдельная лестничная клетка. Ни души. Особенно на этажах, где повыше, какой же дурак при рабочем лифте станет по лестницам бегать?       — Ты только смотри не шуми особо, — прошептал Витёк. — А то нас быстро какая-нибудь бдительная мадама вы́пиздрячит отсюда.       Солнце в окошке заливало лестничную клетку своим тёплым светом. Подъезд в этом бархатном рыжем сиянии источал какую-то даже летнюю прохладу, заманивал своим домашним уютом, запахом шкворчащих котлет на соседской сковородке и ароматом бурлящего масла. Лёгкий, уже почти растаявший шлейф сигаретного дыма щипал ноздри и оставлял во рту жгучее послевкусие. Эхо наших с Витьком шагов разносилось по всем этажам и оповещало пространство дома о нашем визите.       Я вжался в куртку поглубже, всё пытался согреться после нашей прогулки. Потоптался немножко на месте и прижался к стене у мусоропровода, а Витёк сел на пару ступенек повыше, достал сигарету и закурил. Я хотел уже было сделать ему замечание, мол, курит тут в доме, сейчас кто-нибудь унюхает, прибежит и прогонит нас, мы же здесь чужие. Сам же говорил, что нельзя особо внимание привлекать.       Ай, да чёрт с ним. Чего он, маленький, что ли? Без меня разберётся.       Он выпустил облачко дыма в мою сторону, прищурился одним глазом и спросил:       — И как, согрелся?       — Немножко.       — Можем потом на блошиный рынок сходить, здесь недалеко.       — Я знаю где, не переживай. А чего там, на блошином рынке?       — Хотел там себе ножик позы́рить.       И зачем он мне об этом рассказывал? Только ещё сильнее впечатление о себе испортил. Нож какой-то всё хотел найти. Кого резать собрался?       А пёс его знает. Дурной он какой-то, дурной. Ещё в подъезд меня притащил.       Морда его вмиг поменялась, улыбчивый взгляд вдруг померк, и на смену пришла грузная и серьёзная мина. Витёк смотрел на меня сквозь тёмно-синюю туманную дымку так пристально и пронзительно, будто бы даже сердито. Какая-то паника вдруг разлилась у меня по всему телу, руки опять задрожали и шея по-идиотски задрыгалась, совсем меня слушаться не хотела. Дыхание предательски участилось и разносилось шёпотом эха меж глухими зелёными стенами.       Витёк затушил сигарету об ступеньку и стрельнул в меня своим угрюмым взглядом. И такие он слова произнёс: страшные, грозные. Меня будто ведром жгучего кипятка окатило. Молния в голове шарахнула.       Страх грудину пробил.       — Я ведь всё про тебя знаю, Артём.