Семейная терапия

      Костяшки на руках побелели, так сильно она сжимала его куртку. Солёные реки больше не лились по фарфоровой коже, они попросту иссохли.       То что её супруг любил романтизировать враз треснуло, разбилось, образ пал — она более не таинственная девушка с фарфоровой кожей, худощавым телом, глазами омутами и волосами цвета крыла ворона.       Её фарфоровая кожа на деле мутация: мама с детства наносила на и без того бледные щёки свинцовую пудру, так же, как это делали девушки аристократии. Худощавое тело от недоедания, недосыпов и извечных терзаний, вызванных стрессом. Бездонные чёрные омуты.. фальшь. Эффект пары капель белладонны на глазницу — и чёрные зрачки сливались с чернотой радужки, создавая эффект омутов с особым блеском. Волосы крыла ворона — не более, чем генетическое явление, доставшееся ей от отца и матери.       Рушилось всё. Меркло. Равнялось с землёй. Будто остатки древней цивилизации.       Теперь ей двадцать три, она известный детектив и писатель с огромным жизненным опытом, супруга художника Ксавьера Торпа, выпускница Невермора, медиум и вдова.       Глухой тихий удар раздался эхом в пещере, тем самым заставив девушку перестать сжимать куртку супруга наподобие тисков. В паре десятков сантиметров лежал выпавший из кармана телефон Ксавье.       Телефон стал её катализатором действий, сигналом, включившим сирену, мигающим красными огнями в чёрных глазах.       Слегка треснувший экран показывал пол пятого вечера, время… текло неумолимо быстро, ускоряя своё течение до неуловимой скорости. Семь с половиной часов… Она совершенно потерялась в пространстве и времени.       Потёртый старенький чёрный чехол с их инициалами был подарком на годовщину. Ей было трудно признать, что она забыла о ней, поэтому она впопыхах зашла в первый попавшийся магазин. К чехлу полагалась цепь для удобного держания, но Ксавье умудрился порвать её в первую неделю, что явно пытался скрыть от неё.       Стоило смахнуть экран блокировки, как перед глазами сразу появились иконки телефона, которые явно свидетельствовали о том, что пароля нет. В голове сразу прозвучал укоризненный голос разума: Спонсор, хозяин сети галерей по всему штату держит телефон без пароля.       Степень его безответственности растёт с геометрической прогрессией. Как ему можно доверить ребенка.       Всё так же мысленно велев голосу заткнуться, девушка проверила сигнал сети. По нулям.       По инерции пальцы потянулись к иконке галереи: отчёты, отчёты, пара уличных котов, которых он так любил ей отправлять, чем раздражал её, так как отвлекал этим от работы. Глаза остановились на папке с названием «Mi luna».       Так похоже на Ксавье.       Пять тысяч семьсот тринадцать снимков, глаз против воли дёрнулся. Возможно, её фраза тогда на улице, что он одержимый сталкер, не пустой звук. Пальцы сами перелистывали снимки один за другим. Цепкий взгляд чёрных омутов детально изучал каждый.       Вот она сидит в строгом дорогом костюме в кабинете, а на ногах дурацкие меховые тапочки. Она хорошо помнит этот день. Туфли на каблуке здорово натёрли ей ноги и единственной обувью оказались тапочки, привезённые Энид из Милана. Ксавье тихо посмеивался, пряча свою улыбку-полумесяц за широкой ладонью, после убегая из её кабинета и хохоча, не хотелось быть покаранным степлером.       И рот ему был нужен.       Или вот она стоит в ванной в чёрной широкой футболке по колено с маской для лица в виде кота, а на голове повязка с кошачьими ушами, чёрные волосы растрёпаны после тяжелого рабочего дня.       После следует фото, где её сковывают в цепкие объятия, она в свою очередь гневно сверкает глазами в зеркало, кривя губы.       Большинство фото были однотипными, сделанными тайком в те моменты, когда они были дома в одно время. Промотав большинство из них, взор пал на одну единственную, где она улыбалась.       Волосы уложены волнами, тело обтекает чёрное бархатное макси с рукавами-фонариками, разрез на платье открывает взор на молочную кожу бёдер. Ксавье, одетый в чёрный фрак, с её чёрной фатой на голове игриво поигрывает бровями, обнимая её за талию.       Возможно, других её улыбка приводит в ужас: она улыбается на манеру психически неуравновешенной. Но… Для тех, кто её знал, это была самая тёплая улыбка, которую могла произвести Аддамс.       Букет китайских мышецветов прилетел прямо цепкие когти гарпии — Ингрид Фенхели — и заставил её кричать на высоких частотах, оглушая всех. Энид ещё долго обнажала клыки и когти, глядя в сторону будущей мисс Оттенгер.       До чего детским ей казалось поведение подруги в этот момент. Кольцо на пальце и пара бумажек не изменят ничего, девушки часто вводят себя в заблуждение, что после брака всё изменится и будет лучше. Если партнёр изменял до брака — он будет изменять и после.       Платье… она сожгла его сразу после церемонии: оно было неизбежно испорчено, как и фрак Ксавье.       Поморщив нос от неприятного момента со свадьбы, девушка смахнула фото.       С каждым снимком сменялась и мимика Уэнсдей. Были пару фотографий, которые она признала вполне неплохими: углы её губ слегка поднимались вверх настолько, насколько было возможно.       Пальцы начинали темнеть и онемевать от холода, изо рта вылетали клочья пара.       Что же она делает…       Уэнсдей Аддамс сидит сложа руки и бездействует.       Температура неумолимо быстро опускалась вниз, куртка была местами порвана и лишь термо костюм не давал её телу окоченеть.       Ещё один факт, указывающий на модификации в её теле — она начала мёрзнуть. Это несвойственно для Аддамс, показатель того, что ребенок точно Торпа: тот вечно мёрз.       Ребёнок…       В какой момент она начала его так называть вместо привычного слова «плод»?       Дрожащими то ли от холода, то ли от переизбытка и изобилия стресса пальцами Уэнсдей вытащила из рюкзака карту с планировкой пещеры.       Где же. Где.       Этот старый параноик должен был предусмотреть выход или лаз… В глуби пещеры есть лаз, но он наверху — придётся взбираться…       Переступая через себя, через свой пылкий нрав и гордость, она признаёт: ей страшно.       Не так за себя, как за сгусток, набор их с Ксавье ДНК. Возможно, единственное, что так сильно будет напоминать ей его.       Потухший взор чёрных омутов вновь застывает на бездыханном теле. Губы снова предательски дрогнули, глаза защипали, давая слезам скопиться в уголках. Смахнув рукой скопившуюся влагу, Аддамс стала снимать куртку. Весьма нелогичное действие, но нужное.       Его широкие плечи… она никогда не любила их.       Не любила эти руки.       Эти губы.       Их улыбку, до жути тёплую, мягкую улыбку.       Волосы, что подобны соломе, тоже не любила.       Зелёные глаза она тоже не любила.       И бархатный заливистый голос, что срывался из нелюбимых уст, не любила.       Не любила… именно поэтому она всегда обнимала эти широкие дрожавшие плечи в трудный час.       Переплетала руки в цепкий замок у алтаря.       Целовала потрескавшиеся сухие губы с привкусом боли и крови.       Собирала пропахшие табачным дымом волосы в идеальный пучок, морща при этом нос.       И смотрела в эти малахитовые глаза часами.       Слушала его заливистый бархатный смех в ответ на очередную историю отца о её детстве.       Не любила… именно поэтому она накрывает его тело тёплой курткой, словно тёплым пледом.       Целуя дрожащими губами его лоб и оставляя там капли своих слёз. Словно он снова уснул в гостиной с альбомом в руках. И она, вновь ворча и кривя губы, укрывает его и оставляет краткий невесомый поцелуй. Который, конечно, будет отрицать на утро.       Сжав холодную руку Ксавье, её пальцы замирают на кольце. Широкое кольцо из чёрного и белого золота органично смотрелось на его руке.       Сомкнув губы и сглотнув вновь подкативший ком тошноты, Уэнсдей одним движением стягивает кольцо с его пальца.       Будь она проклята в стократной форме.       Она эгоист.       Его кольцо должно быть у неё.       Выставив руку перед собой, она смотрела на два кольца: её на безымянном пальце и его на большом.       Слабое покалывание в ногах ясно давало знать, что пора идти вперёд. И оставить всё, ради чего она сюда пришла, позади.       От осознания того, что ей придётся оставить его тут, ногти неприятно впились в кожу ладоней, оставляя багровые следы.       Лишь напоследок, когда экипировка была надета, Уэнсдей сиплым полушёпотом сказала: я вернусь за тобой.       Лобовой фонарик, скай хук и сигнальный пистолет — единственное, что осталось не похороненным под тоннами гранита.       Лезть по горному рельефу с такой экипировкой равно безумию, ведь нет банально даже верёвки. Какой безумной не была её семья, отец всегда говорил, что в горы она должна ходить с максимальной экипировкой.       Сильно пахло сыростью и мхом, в дали капли воды падали и разбивались о гранитные шипы. Тягучая боль в мышцах ног разливалась по телу, а пульсирующая боль в висках с головокружением лишь забивала последний гвоздь в гробовой доске. Фонарик освещал лишь одну треть пути, временами и вовсе тух, давая клубкам мрака подступится ближе. Мрак следовал за ней словно верный цепной пёс.       Десять метров — такова высота скалы и три метра — длина тоннеля.       Тринадцать.       Дата её рождения.       Какая ирония.       Ноги враз стали ватными и подкосились, только этого ей не хватало.       Вдох, выдох.       Что-то мерзкое капало сверху и стекало по фарфоровой коже. Впереди лишь безмерный горный рельеф, руки дрожат. Позади чёрная бездна, падая в которую потеряешься на век. Веки словно наливались свинцом. Травмированную ногу пронзала острая боль, Аддамс всем корпусом прижималась к скале.       Налобный фонарик словно по закону подлости потух, как только она стала лезть в гору. В голове будто бы царил смерч. Почему она не осталась с ним? Большая вероятность того, что Фарес просто не сможет объяснить спасателям их место нахождения в силу языкового барьера и географического кретинизма.       Что ей теперь делать?       Почему барьер, блокирующий её видения, пал так поздно? Почему… почему…       Эта фраза раздавалась эхом в голове.       Рука резко сорвалась, крюк выскользнул и канул в бездну. Аддамс рефлекторно начала хвататься за выступающий камень, но он рассыпался на частицы в ладони, превращаясь в пыль. Капли пота стекали градом, чёлка липла к глазам.       Руки инстинктивно цеплялись за все выступы, но соскальзывали. Ногти впивались в кварц, она дрожала. С каждой попыткой ухватиться за что-то она понимала: нужно рискнуть и попробовать лезть выше. Глаза давно привыкли к темноте и видели намного лучше. Впереди выступ, если она сможет… если сможет.       Резкая боль в пальцах пронзала всё тело и била в виски.       Адреналин ударяет в голову, один резкий рывок — и из-под ног уходит ощущение чего-то твердого.       Аддамс свисает на остром выступе над черной бездной, где-то там внизу она оставила одну жизнь, ещё две она там не оставит.       Сердце грохочет, виски пульсируют, в глазах будто бы всё перемешивается. Руки неистово дрожат, давая знать, что ещё немного — и она канет вслед за крюком.       Подтянувшись из последних сил, она наконец смогла взобраться на небольшой выступ шириной сантиметров в пятьдесят. В силу своей миниатюрности и маленького веса она смогла уместиться на нём. Обняв руками колени, Уэнсдей зажмурила глаза, уткнувшись лбом в колени.       Адская пекучая боль, по пальцам стекают капли алой жидкости. Стукнув налобный фонарик о камень, лампочка загорелась. Словно старый радиоприёмник. Половины ногтевой пластины нет, лишь струи алой крови. Оторвав от рукава лоскут ткани, она принялась обвязывать руки.       Мерзкая вязкая жидкость снова упала ей на лицо. Подняв глаза, она наконец смогла лицезреть причину.       Летучие мыши.       Их вязкая слюна капала ей на лицо, прекрасно. Всего пара метров… хотелось спать. Морфей и старая с косой подкрадывались тихими шагами. На глаза опускалась серая дымка.       Вибрация в кармане штанов заставила Аддамс вздрогнуть.       Это будильник, она ставила его себе ещё до приезда в горы. Глупо было полагать, что она успеет вернуться в Джерси и попасть на приём к врачу.       Миг — и зрачки расширяются от шока, будильник стоял на следующий день, запись к врачу на семь тридцать утра, неужели она столько времени убила на то, чтобы взобраться наверх. Осторожно встав, Уэнсдей прижимается всем телом к скале, развернувшись, она хватается за первый выступающий камень.       В тоннеле стоял удушающий смрад и духота.       Запах прелой листвы исходил от неизвестных видов растений, ростущих внутри тоннеля. Уже пару раз к горлу подкатывал ком тошноты, который ей приходилось сглатывать. Живот соприкасался с холодным камнем, острые шипы оставили на нём пару царапин.       Ползя к выходу, единственное, что она делала — это просила прощение у ребёнка.       Остановившись, дабы отдышаться, Аддамс просунула руку под кофту, кладя её на живот. Положив ладонь на холодную кожу, она стала поглаживать её, говоря сиплым, севшим голосом: — Прости меня, мне крайне сложно это говорить, но прости меня, я не хотела этого. Я обещаю, что сделаю всё для тебя, только ты не оставляй меня. Ты единственное, что у меня осталось…       В глаза ударил резкий свет, проморгавшись, она вгляделась в него.       Выход.       Те пару минут, что она ползла к солнечному свету, казались ей вечностью.       Морозный свежий воздух, покрытые белой вуалью горные равнины и склоны, она свободна. Отползя на пару метров от тоннеля, она рухнула прямо на снежный покров. Достав из кармана телефон, Уэнсдей, нажав пять раз на кнопку громкости, отправила свои координаты всем контактам. Шум в небе привлек её внимание.       Лопости вертолёта.       Быстро достав сигнальный пистолет и спустив курок, она наблюдала за ярко-красной вспышкой в небе, солнце светило ярко. При солнечном свете что-то поблёскивало в паре метров.       Устройство для детонации.       В глазах вспыхнула ярость.       Кто-то устроил обвал.       Тело пронзило ударом, словно она наступила на оголённый провод.       Картинки видения сменялись одна за другой.       Изнемождённая девушка позволила себе провалиться в пучину Морфея лишь когда услышала, что вертолет шёл на посадку.

***

      В нос ударяет резкий запах медикаментов, смешиваясь с голосами и звуками улицы. Яркий белый свет нещадно резал глаза, заставляя её поморщиться.       Сняв с себя все провода, что крепились к её грудной клетке и кистям рук, девушка окинула наконец взглядом местонахождение. Электрокардиограф мерзко запищал, давая понять персоналу, что его отключили от пациента.       О святая Лилит, что на ней надето: белая больничная рубашка в мелкий розовый цветочек. Скинув с себя одеяло, девушка приняла сидячее положение. Первым, что бросилось ей в глаза, были её ноги. Тонкие, будто бы кости, обтянутые кожей, кожа напоминала ей белила, от колен шли тёмные сине-зелёные гематомы. Гольфы совершенно не прилагали к голеням, опускаясь и собираясь складками в районе стоп. Аддамс уже было хотела встать, как её окликнули. — Мисс Аддамс, прошу Вас лечь обратно ради вашего блага, — невысокий мужчина средних лет быстрым шагом приблизился к ней. — Как вы себя чувствуете? — Лёгкое головокружение, — севшим голосом произнесла Уэнсдей и слегка поморщилась от луча фонарика в глаза: — Как я здесь оказалась и где мой муж?       Непонимание происходящего бесило. Чёрные обсидианы смотрели в упор не моргая, словно желая испепелить. Прядь смолянистых волос падала ей на глаза, тем самым перекрывая обзор. Глаза врача резко потускнели, он отвел их от неё, губы сжались в тонкую нить. — Мисс Аддамс… — сняв очки, врач потёр глаза, — Что последнее Вы помните?       Чёрные брови нахмурились, а в голове словно закрутились шестерёнки, обрывки диалогов и картинок, словно в дешёвом фильме, стали всплывать в памяти.       Лагерь, пещера, обвал, смерть, детонатор.       Давящее изнутри ощущение боли сковывало словно тиски. Она слышала лишь стук собственного сердца в висках. Резкое осознание произошедшего.       Состояние шока давно прошло, была лишь ненависть и желание мести. Сжимая одеяло, она думала, что лучше бы они сжимали трахею той гниды, устроившей обвал, забравший жизнь её мужа, оставив её и ребенка без отца. Ребёнка. Сильный импульс словно дал пощёчину, напоминая о важном.       Какая из неё мать, если она забывает о своём положении. — Ребёнок, что с ним? — в голосе слышны нотки холода и апатии. — Почему вы молчите?       Ещё пара минут молчания, и она сорвётся на крик, впадая в истерику. — Был высокий риск замирания беременности, вы получили сильное обморожение, то что вы потеряли пару ногтей, а не ноги — чудо. То, что вы смогли выбраться, спасло вам жизнь. Состояние плода стабильно, вы проспали два дня и пробудете под наблюдением ещё мес… — Нет.       Перебив врача на полуслове, она продолжала испепелять его взглядом. Взгляд совсем неподходящий для девушки её возраста. Она словно охотник, идущий по следам жертвы, держа её на прицеле. — Простите? — врач глупо хлопал глазами, словно в первый раз слышал отказ. — Вы отказываетесь от лечения? — До вас долго доходит, доктор… Рид, — последнее слово она словно пробовала на вкус. — Я готова подписать документы о полном принятии ответственности и переводе меня на домашнее лечение. Надеюсь, Вы понимаете мою речь чётко и ясно? — чеканит девушка.       Было что-то в её голосе, что заставляло вздрогнуть. — Что ж, я подготовлю документы и сообщу вашим родным, не знаю, кто страшнее: Ваш отец, грозившийся взорвать больницу, или Ваша подруга, пытавшаяся перегрызть глотку медбрату.       Лишь когда шаги отдалилась от стен палаты, она смогла немного расслабиться. На дрожащих ногах она доходит до ванной комнаты. Благо родители оплатили вип палату и ей не проходилось стоять в очереди.       Изящные тонкие руки были белы настолько, что просвечивали тонкую паутинку выступающих вен. Больничное тряпьё летит куда-то в угол.       Гематомы разных форм покрывали все её тело с головы до пят. Болезненные жёлтые синяки под глазами, рубец над бровью, пересохшие бледные губы с застывшей коркой крови. Аномально худое тело с округлившимся животом, на сгибах локтей чётко видны следы от катетера. И… грязные сальные волосы. Её мутило от собственного отражения.       Оно будто говорило с ней: виновата, виновата. Твоя вина. ПОГУБИЛА.       На мгновение её отражение расплывается и образуется новое: чёрные вьющиеся волосы по плечи, слегка припухлые продолговатой формы губы, острый нос, острые скулы, глаза не удалось рассмотреть в силу мимолётного мгновения и быстрого шёпота: Помоги мне.       Парень растворяется во всё той же сизой дымке.       Нахальные духи совсем стёрли грань, настолько втираясь в её жизнь.       Ей сейчас наплевать. Единственное, что её заботит — это душ и грядущие похороны.

***

      По лестнице слышался быстроудаляющийся стук каблуков, внизу с тяжёлым протяжным скрипом отворилась входная дверь.       Новые гости прибыли.       Кто-то пробежал по третьему этажу, с потолка посыпалась штукатурка. Изящные пальцы вздымались над чёрно-белыми клавишами, чёрные дьявольские тени танцевали в языках пламени свечей и на стенах.       Задернутые плотные шторы не пускали декабрьское солнце лишь, сквозняк гулял по комнате. Черноволосая играла одно произведение за другим: "Болезнь куклы", "Похороны куклы", "Новая кукла".       Сама она была бледна, словно отродясь не видела солнечный свет, чёрные омуты сверкали во тьме, в них чётко было видно пламя свечи. Сомкнутые иссохшие кроваво-красные губы, смолянистые густые пряди спадали на хрупкие плечи, низкий пучок еле держался.       Она сидит так уже который час, лишь меняя одни ноты на другие.       Призрачные слуги метались по поместью, раз за разом отворяя очередному прибывшему гостю новую комнату.       Безусловно, половина гостей нормисов падала с воплями в обморок, Аддамсы лишь качали головой.       Кто-то сбегал из поместья в первые минуты под предлогом, что не хочет отягощать своим присутствием и слезами юную вдову и её родителей. Но были и те, кто оставался в фамильном поместье Аддамс: мистер Берн — главный инвестор Ксавье — приехал как только увидел заголовки газет, мужчина лишь тяжело выдохнул и обнял её, словно родную дочь.       Пару часов назад ей написала горничная, что у ворот их с Ксавье поместья десятки букетов роз.       В грудной клетке что-то сжалось в тот момент.       Воздух словно тяжелел, пальцы набирали темп, мелодия резко ускорилась и уже давно не походила на "Новую куклу".       Дверь отварилась, в дверном проёме показалась блондинка в чёрном обтягивающем платье. Пепельные локоны спадали на плечи, ей определенно шёл новый цвет волос. — Уэнсдей… — девушка, наконец убрав руки с клавиш, перевела взгляд на подругу. — Звонила Бьянка, они с Лукасом задерживаются из-за непогоды, Юджин и Ингрид прибудут через пару минут, может встретишь?.. — Энид изо всех сил пыталась держать марку сдержанной девушки и хозяйки ивент-агенства, но, чёрт побери, ей приходится организовывать похороны друга, её голос предательски дрожал. — Йоко, Дивина и Кент ждут эвакуатор, на улице всю ночь шла метель. Мортиша волнуется за тебя, все волнуются. — Ларч уже расчистил дорогу? — Уэнс, — выдохнув, Энид признаёт, что сдаётся — Да, расчистил. Помочь тебе собраться? — Не стоит.       Глухой стук каблуков удалялся всё дальше по коридору.       Её мысли были заняты отнюдь не предстоящими похоронами, как бы это не звучало. Нормисы, Аддамсы, Торпы, выпускники Невермора — все они собрались впервые за долгие годы под одной крышей.       Уэнсдей шла так, будто бы проглотила жердь, плечи расправлены, подбородок вздёрнут вверх, она видит на себе сожалеющие и осуждающие взгляды и слышит тяжёлые вздохи.       Ей не нужна их жалось.       Её взгляд надменен, с долей призрения ко всем. Чёрное бархатное обтягивающее платье хорошо подчёркивало её точёную фигуру с уже заметным животом, открытое декольте позволяло лицезреть острые ключицы, ухмылка, царившая на её лице словно завершала картину.       Внизу уже мялся Юджин и Ингрид, которую отец сковал в объятиях: он ведь так редко видит свою крестницу. С тех пор, как Оттенгер женился на Ингрид, его нередко можно было увидеть на семейных праздниках. Парень за восемь лет хорошо изменился: вытянулся, стал ходить в зал, снял брекеты.       Ингрид, она знает её многие годы, гарпия всегда была черезчур эмоциональна. Чёрные густые волосы, закрученная чёлка, слегка припухшие щёки и розоватые губы-бантики с тонкими бровями. Её фигуру подчёркивает чёрный корсет поверх тёмного кружевного платья. И неизменные амулеты в виде солнца. — Уэнсдей, я рад тебя видеть, жаль, что мы собрались при таких обстоятельствах.       Парень переминался с ноги на ногу, протирая стёкла на очках. — Похороны — одно из самых памятных событий в жизни.       Ингрид, переключившая внимание на девушку, уже не заливисто хохотала, а рыдала почти навзрыд. — Боже, как ты держишься… будь я на твоем месте… ты ещё и беременна, — дальше лишь последовала невнятная речь и град из слёз. — Можно я тебя обниму-у-у-у-у. — Птенчик, не стоит, давай дадим ей побыть одной.       Оттянув жену от подруги, Юджин лишь кивнул и удалился с ней в столовую.       Изо всех углов был слышен шёпот и видны косые взгляды. Что ж, она не желает находиться настолько же в их обществе, насколько и они в её.       Чёрная вдова.       Новое клеймо.       Кресло слегка скрипнуло, когда юная Аддамс села на него. Средь безмерных просторов книжных полок со столетней пылью и громоздких стеллажей кресло в дальнем углу было её спасением.       Запах пыли и плесени, его вдыхать можно вечно.       Тонкие пальцы перелистывали одну страницу книги за другой, глаза бегали по строкам гримуара.       Заклинание призыва.       Брови нахмурились, а губы сомкнулись, образов тонкую нить. Она совершенно не помнит, как писала это заклинание, уровень силы и опасности С. Самый высокий, должно быть, было написано в одну из бессонных ночей и попыток призыва Гуди, ибо она больше не видит смысла писать заклинание призыва предков.       Чёрный сгусток шерсти, издав утробный рык, запрыгнул на руки к создателю.       Сейчас её интересует лишь та часть про видения.       Если её теория верна, то она закроет дело о вдовах и смерти Ксавье, удавив эту гниду одним махом. Однако вопрос: как она это сделала? — Так и будешь тут торчать? — парень вопросительно выгнул бровь. — Ты неделю корпишь над гримуаром. Все собираются в главном зале для прощания. — Фарес, — в голосе слышны нотки раздражения, — я буду сидеть над ним столько, сколько потребуется. Я скоро спущусь. — Там приехали твои друзья и какой-то коп расспрашивает всех о ваших отношениях с Ксавье. Мне стоит?.. — Никакой физической расправы в этот день.       Ищейка вынюхивает доказательства её вины, что ж, пора ей спустится вниз.       Крик был слышен, когда она ещё спускалась с третьего этажа.       Этот голос нельзя спутать с кем-либо или сравнить. Великий Винсент Торп. — Вы, сборище маргиналов и дилетантов. Отбросы общества и уроды. Я всегда знал, что эта девчонка — Иуда, которая его погубит, — Мортишу, пытавшуюся взять его за руку, чтобы успокоить и отвести в комнату, он грубо отталкивает. — Не лезь ко мне, жалкое подобие на куртизанку.       Он подобен бешеному псу, лишь пены изо рта не хватает. — Довольно! — голос Уэнсдей срывается на крик, тем самым обращая на себя внимание всех гостей. — Как Вы смеете. Вы решили опорочить не только имя своего сына, но и себя? За то, что Вы назвали мою мать так, можете поплатиться жизнью. Вам никогда не было дела до Ксавье, а теперь Вы устраиваете сцену, строя из себя идеального отца. Либо заткни пасть, жалкая шавка, либо покинь поместье сию минуту. Я думаю, мой супруг не осудил бы меня, если бы я вас выгнала. Пастер, прошу Вас продолжить.       Винсент лишь открывал и закрывал рот, словно рыба, его лицо краснело и покрывалось пятнами. Оттолкнув официанта, он проследовал на своё место. — Спасибо, дорогая, — Мортиша трепетно улыбнулась.       С подвешенных свечей стекал воск, капая на пол. Чёрно-алые траурные ленты обрамляли весь периметр зала, по углам свисала тонкая паутина. Венки из белых лилий стояли вокруг гроба. — Сегодня мы собрались, чтобы провести в последний путь хорошего друга, — Энид всхлипывала, вжимаясь в Аякса, Бьянка сжимала ладонь Лукаса, Юджин отвёл взгляд, чтобы никто не видел его слёз. — Строгого, но справедливо начальника и коллегу, — Мистер Берн сильнее сжал трость в руках, Дафина склонила голову вниз, роняя горячие слёзы на кафель, — и любящего мужа. Мы провожаем Ксавьера Торпа — человека, изгоя, сделавшего много хорошего, оставившего за собой светлый след.       В ушах лишь стоял писк, она не слышала ничего, да и не хотела слышать. Только когда тяжёлая рука отца сжала её плечо, она подняла взгляд. — Твой черёд, дорогая.       Теперь чёрные омуты детально изучали оформление главного зала: чёрный воск капал на рамы старинных картин, паркет устелен примитивной красной дорожкой. Банкетный стол заставлен различными блюдами от пакетированной крови до сырых кусков плоти.       Некоторые члены её семьи стояли поодаль в тёмных углах. Тётушка вжималась в молодого официанта, кокетливо улыбаясь и демонстрируя своё декольте, её звериный оскал, кажется, пугал молодого парня.       Не зря прошлых пятерых мужей она поглотила целиком и только недавно вышла из тюрьмы.       Десятки глаз следили за ней. У кого-то в них была ненависть и призрение, по большей степени, это были немногочисленные родственники Ксавье и лишь его бабушка по маминой линии улыбалась ей сквозь слёзы. Кто-то смотрел с сочувствием или равнодушием.       Но… большинство смотрело с неким восхищением и интересом к её положению. Ей незачем плакать.       Слёз не осталось, он тут с ней. Рядом. Она знает это.       Против воли её взгляд пал на открытый чёрный гроб. Волосы всё так же убраны в пучок, пара прядей выбились она бы сделала это лучше. Чёрный безвкусный костюм-тройка, Ксавье терпеть не мог такие костюмы.       Её губы сжались.       Чёрт, ей следовало самой заняться его видом, а не доверять всё чёртовому Винсенту. — Для начала, я хотела бы поблагодарить всех присутствующих за то, что они смогли прибыть в такую непогоду. Уверена, Ксавьер оценил бы ваше присутствие, особенно это касается тех, кто не был на нашей свадьбе, но прибыл на его похороны в надежде на наследство. Спешу вас огорчить: все акции и его галереи задекламированы на моё имя, — в её тоне уйма надменности и насмешки, а на лице появляется довольная ухмылка, когда она видит, как лица немногочисленных родственников приобретают возмущённый вид. — Вы зря прибыли, сборище элитарных снобов, думающих, что вы лучше любого здесь присутствующего, Вы судите Аддамсов, называя их дикарями и отродьем среди изгоев. В то время как моя семья входит в пятёрку влиятельных семей. В то время, как вы будете толкать друг друга ногами, руками, топить друг друга, Вы делаете из себя идеалов. В тайне призирая друг друга. Что ж, могу сказать одно: Ваша ненависть мне льстит.       Где-то с задних рядов слышно: "Хамка". — Ксавьер — моя душа. Я была рождена без неё. Есть выражение «вынув душу, меня заставили жить», в моём случае мне дали эту душу, заставляя проживать эмоции, что чужды мне. Я не скрываю, мы подали на развод, но комментировать я это не буду. Наша личная жизнь и причина развода не будут вынесенны из поместья.       Дафина будто бы сжалась ещё сильнее под взглядом чёрных омутов. — Жизнь Ксавьера была насыщена яркими цветами, возможно, он даже носил розовые очки по отношению ко многим. Он всегда был примером для своих друзей, показывая свою доброту, он всегда знал, что стоит сказать другу, у которого не задался день, — у большинства выпускниц по щекам текла чёрная тушь, Йоко старалась скрыть слёзы за оправой чёрных очков. — Его картины висят в домах многих, присутствующих здесь, его талант по истине что-то ужасающе прекрасное. Он всегда был, есть и будет частью клана Аддамс. Он всегда будет моим супругом и отцом нашего ребёнка. Его светлое сердце на веки останется в веках и наших сердцах до тех пор, пока он не встретит нас берегу вод реки Стикс. Так поднимем наши бокалы и выпьем до дна за Ксавьера Аддамса.       В зале резко стало тихо, это молчание она упивалась им словно вином. — Я не слышу ваших слов. — За Ксавьера Аддамса, — хором отвечают гости, осушившие бокалы до дна.       Девушка ухмыляется ещё сильнее. — С превеликим сожалением спешу сообщить, что на кухне случилось несчастье, в вино случайно попал яд. Не бойтесь, у нас есть противоядие в малом количестве.       Её злобный оскал был виден каждому, после будут говорить, что у неё выросли клыки, а глаза горели алым.       Слышались крики, началась давка, ведь каждый считал себя важнее кого-то другого. Разумеется, никакого яда там не было, она оповестила близких о своей маленькой шалости. Ей не к чему десятки лишних глаз на прощание.       Родители покинули главный зал еще пару минут назад, Мортише стало плохо от громких криков. У стола мялись её немногочисленные друзья. Энид капала красные от слёз глаза каплями, Аякс и Фарес осушали уже пятый бокал виски, Йоко потягивала из пакета кровь и о чём-то тихо пришёптывалась с Ингрид. Юджин, Дивина и Кент говорили об инвестициях, они словно старались игнорировать тот факт, что одного из них уже не будет в их компании.       Кого-то не хватало. — Хорошая речь, Аддамс, на миг я даже засомневалась, не подмешала ли ты и вправду яд.       Бьянка. — Благодарю, я не вижу Лукаса. — Вышел подышать, для него это всё ещё слишком, — Бьянка по-дружески толкнула её плечом. — Ты его пугаешь. Всегда.       Углы губ Уэнсдей слегка поднялись. — Почему, Аддамс? — Уэнсдей вопросительно выгнула бровь. — Почему ты назвала его Ксавьер Аддамс? — Когда он сделал предложение, он просил у меня разрешения, чтобы взять мою фамилию. Я, как ты понимаешь, не дала. Ему настолько был омерзителен его отец и его действия. Кому как, не тебе этого не знать. Торпы, — губы искривились в грустной ухмылке, — единственный луч света — это бабушка Ксавье. Дать свою фамилию — это лишь малая часть того, что я могу сделать. — Уэнс, это не твоя вина. Прошу, звони мне. — Если бы всё было так легко. Фарес, прекрати становиться жалким подобием на человека и выкопай могилу.       Брюнет недовольно морщится, с могилами у него ведь печальные взаимоотношения. — На улице, прошу тебя заметить, была буря. Земля слишком твёрдая и покрыта огромным слоем снега. — Расчисть, — тон требующий, она смотрит, не моргая. — Буду ждать тебя на кладбище.       Друзья плавно разбредаются по комнатам в ожидании продолжения церемонии.       Оставляя её одну с бездыханным телом.       Возможно, она признает, что над телом неплохо поработали.       Он словно живой. Будто бы просто спит.       Руки сами тянутся к впалым скулам, а пальцы сами пропускают сквозь себя тёмно-русые пряди. То, что она хочет сделать, порочно.       Но… она уже восседает на его торсе, а тонкие изящные пальцы оглаживают его щеки. Чёрные ресницы трепещут, в углах глаз скапливается влага. Она сминает холодные губы, смолянистые пряди падают ему на лицо.       Поцелуй на вкус — этаноловый спирт.       Покидая главный зал, на долю секунды ей кажется, что она видит Ксавье, расплывающегося в сизой дымке.       Белоснежный покров равномерно покрывал чёрные гранитные плиты, кованные кресты, разбавляя мрачную, тяжёлую атмосферу своей лёгкостью и чистотой и в какой-то мере непорочностью. Его было слишком много — на душе появилось ощущение мрака и безнадёжности. Ей это нравилось. — Почему я делаю вечно всю тяжёлую работу? — негодовал Фарес, мороз нещадно щипал щёки. — Фарес то, Фарес это. Фарес, страхуй меня, я лезу в гробницу Тутанхамона. Фарес, прекрати пить — сопьёшься. Фарес, не пой. А вот возьму и спою. — Долго будет длиться твоя какофония и театр одного актёра?       Девушка недовольно кривится, пиная снег, который летит за шиворот некроманту, стоявшему на глубине двух метров. Парень бросает лопату, начиная вытрушивать снег и проклинать чёртову Аддамс. — Уэнс, а что это была за рыжая девушка?..       Но ответить ей не дают. — Мисс Аддамс, — высокий блондин примерно двадцати девяти лет сминает свои губы, надменно смотря на неё, — я сержант Рой, у меня есть к вам пару вопросов.       Фарес сжимает в руках рукоять лопаты сильнее, словно видя в полицейском угрозу. — Чем могу быть полезна? — Мисс Аддамс, Ваша жизнь опутана чёрной паутиной из судебных исков, обвинений, насилия и угроз со сталкерством. Последнее время Ваши отношения с ныне покойным супругом были очень накаленные. — На что Вы намекаете? — Вы подаёте на развод, едете в горы и устраиваете взрыв, в результате которого умирает Ваш супруг и всё наследство переходит Вам. Типичная чёрная вдова. Уверен, Вы знаете не понаслышке о них.       Он явно упивается своим вердиктом.       Саркастичные хлопки звучат из-за спины девушки, сама Аддамс лишь хищно улыбается, обнажая зубы. Ещё пара фраз этого тупого сержанта — и у Фареса Риччи будет истерический припадок смеха. — Браво, браво сержант. Только вот Ваша теория идет крахом. Позвольте представиться, Фарес Риччи, агент ФБР, — лёгкое движение рук — и у лица блондина уже удостоверение, — Мне поручено это дело, а госпожа Аддамс независимый детектив, Вам стоит копать лучше. Мне стоит позвонить Вашему начальству? — Н-нет, — заикаясь говорит парень, — прошу прощения, я Вас больше не побеспокою.       Он убегает настолько быстро, что сносит часть снега, что откинул Фарес в яму. — Э-эй, я только расчистил. Мерзавец. — Агент ФБР? Почему я узнаю это только сейчас. — Не одна ты, ларец Пандоры, — Фарес подмигивает ей, продолжая причитать себе под нос о том, что снова придётся чистить.       Громкий топот и протяжный вой.       Пара кустов остаётся без ветвей.       Синклер. — Энид, что случилось? — Аякс, он… Мерзавец, — её когти угрожающе вырастают в объёме, а лицо краснеет от злости, — Мне нужно куда-то деть свою злость, иначе я сейчас взорвусь. — Фарес, дай ей лопату. — Эй, я понимаю, ты обижена, но это не повод убивать лучшего друга. — О боги, уйди с дороги.       Синклер вытаскивает некроманта из ямы, отбирая у него лопату. И принимается копать. — Ты понимаешь. Он ужрался в хлам на похоронах лучшего друга. А после облапал официантку, — пара рывков — и яма становится глубже на пару метров, глаза волчицы полыхают адским пламенем. — И я врезала ему.       Отдышавшись наконец, она замечает, что стоит на глубине семи метров, а некромант сидит, весь забросанный землёй. — Уэнсдей, а почему могила, а не семейный склеп? — Там не осталось места.       Целуя на прощание чёрный лаковый гроб и кладя на него белую лилию, Уэнсдей думает, что теперь он счастлив.       Чёрный гроб погружается в холодную землю, сверху уже нападало немалое количество снега. Фарес сжимает её плечи, приобнимая.       Он видит, как она дрожит. — Не сиди тут долго.       Грустная улыбка украшает его лицо, он треплет её по смолянистым волосам, и уходит. Оставляя ей у могилы.       Мгла накрывала Джерси. Совсем как в тот день почти две недели назад.       И лишь девушка в чёрном не спеша ступает по плитке, смотря себе под ноги. Не спеша открывает двери родительского поместья. Чёрные омуты, не моргая, смотрят на их семейный портрет.       Ксавье рисовал.

Когда человек умирает,

Изменяются его портреты.

По-другому глаза глядят, и губы

Улыбаются другой улыбкой.

Я заметила это, вернувшись

С похорон одного поэта.

И с тех пор проверяла часто,

И моя догадка подтвердилась.

***

      Рыжеволосая покачивалась на кровати, обнимая себя за колени. По щекам градом стекали слёзы.       Грудная клетка тяжело вздымалась.       Изумрудные глаза покраснели, опухли, впервые за долгие месяцы ей было больно. В груди что-то сдавливало. — Ты сама виновата, — Амур смотрел на неё из зеркала с ненавистью и презрением. — НЕТ. Это не я! — эльфийка ударяет руками по кровати. — Не я! Не я!       Твердит, словно заевшая пластинка. — Как же, не ты. Я предупреждал тебя, Дафина. С самого начала, судя по описанию похорон, она всё знает, она идёт за тобой. — Это не я его убила. — Кто, если не ты? — Амур скептически выгибает бровь. — Она. Я не знала, что она начнет действовать, — брови парня удивлённо взлетают вверх. — Она обычно действует после, не говоря, что будет делать. — Кто она, Дафина? — он будто рычит, — Кто?! — Я даже не знала, что он будет с ней там в горах.       Рыдая навзрыд, Дафина натягивает на руку рукав кофты, белые рубцы, словно от хлыста.       Брюнет хмурится пуще прежнего, он не замечал их ранее. — Дафина, прошу скажи мне. — Да замолчи ты! — голос срывается на крик, накидывая ткань на зеркало, она скатывается вниз по стенке. — Достал. Все достали.       Рыжие локоны спутаны и растрёпаны, а чёрная тушь размазана по щекам. В руке она сжимает кусок острого стекла. — Так будет лучше.       Алые капли крови капают на белый ковер.