Все наши беды снизу вверх

— Я пытаюсь понять, как мой сын оказался замешен в скандале, и как при таком количестве пожертвований, школа всё еще умудряется не быть достаточно подготовленной в вопросе безопасности учеников. Должен признаться, выходит у меня с трудом. Голос мужчины звучит обманчиво спокойно. Он сидит в кресле напротив стола директора, нога на ногу, обхватив колено руками, и всем своим видом показывает, что общего языка им просто так не найти. Год выдался не очень. Ксавьер молчит в кресле неподалеку от своего отца. Их родство угадывается с первого взгляда. Один рост, одна поза, одно телосложение. Он вертит карандаш в руке, невидящим взглядом уставившись на запотевшее окно за спиной профессора. Ничего не видно кроме капель дождя, которые делают картинку ещё более нечёткой. Льёт как из ведра. Погода дерьмовая, как и год. — Я не директор, господин Торп. И нам лучше… — Тогда вызовите директора, чёрт вас подери, — смеется он бархатным голосом, Ксавьер морщится, — Иначе зачем я сюда вообще приехал? — Она мертва, отец, — информирует ровным голосом, не отрываясь от разглядывания стекающих по стеклу капель. — Вот как. Ещё и мёртвый директор. Целая куча мертвецов, — он качает головой, — Хорошо. Опустим детали. С кем я могу поговорить о ситуации моего сына? Боюсь, что если хоть строчка всей этой странной истории с именем Ксавьера попадёт на страницы газет, школу будут ждать неприятности. Учитель напрягается, а Ксавьер подавляет невесёлую улыбку. Ничего нового. Взятка, манипуляция, угроза. Погода за окном всё ещё кажется интереснее происходящего в кабинете. По правде говоря, много чего сейчас показалось бы интереснее этого разговора. Например сколько времени держат в больнице при колотых ранах. Или сколько они заживают. Какие лекарства прописывают. Сколько швов накладывают. И насколько это больно. Наверное очень больно. — Процедура немного затянулась, мистер Торп, — начинает профессор, и заметив растущее раздражение мужчины, быстро добавляет, — Но мы думаем, что с Ксавьера скоро снимут все обвинения. — Какая глупая потеря времени, — отвечает он брезгливо, — Полный город бездарей, — добавляет уже тише, так чтобы услышал только Ксавьер, — Я бы хотел поговорить с сыном наедине, если вы не против. Ксавьер не двигается с места, и учитель потерянно смотрит то на одного, то на другого, не сразу понимая, что от него ожидают. — Он хочет, чтобы вы вышли, профессор, — кивком указывает на дверь, уже не заботясь о том, что подумает бедный учитель. Всё и так хуже некуда. — О. Да. Конечно, — тот спешно кивает, и задев рукой пару ручек на столе, которые с грохотом падают на пол, спешит выйти из кабинета, — Вы можете позвать меня, когда закончите. Он проносится мимо, ещё раз задев уже вешалку у входа. — Болван, — бормочет Торп старший. Ксавьер встает с кресла. — Говори, что хотел. Я хочу пойти в свою комнату. — Что конкретно из фразы «Не привлекай к себе внимания» ты не понял? Он поднимает глаза на отца. Чёртов ублюдок. Как всегда, вылизан до безупречности, с собранными в хвост волосами, и в костюме, который, вопреки его жалобам, стоит больше чем любое пожертвование для школы. От этой безупречности тошнит. Нет, его отец точно не обеднеет, отдав несколько десятков тысяч, чтобы убрать имя непутёвого сына из газет. — Я звонил тебе. Где ты был? Полицейские звонили тебе, — тон такой же безжизненный как если бы он оповещал о приходе осени. — Я здесь не для того, чтобы отчитываться перед тобой. У меня достаточно дел, — Торп старший выговаривает слова чётко и ясно, с некоторой долей высокомерия. Ксавьер фыркает. — Тогда зачем ты здесь? Я не звал тебя. — Не дерзи. Благодаря мне, твоя репутация осталась чистой. — Ты хотел сказать, твоя репутация. Какое мне до этого дело? — Репутация нашей семьи, сынок. Ты видишь врага не там где должен, — заявляет, — Эта школа должна была защитить тебя, а вместо этого ты здесь оказался в ещё большей опасности. Ксавьер не воспринимает эти слова всерьез уже много лет. Это не интересно, и неправда. Но проще не спорить. Неудобный ребёнок со странными рисунками и вещими снами, и закрытая школа, подальше от глаз людей. Почти клише. — Я не уеду отсюда. — Ты сделаешь всё, что я скажу, Ксавьер. Ты мой сын. — Маме ты тоже так говорил? Тоже на благо семьи сделал из неё сумасшедшую? На секунду мужчина кажется растерянным, затем следует громкий звук пощечины и такая же громкая тишина. Ксавьер слегка покачивается, но ничего не говорит. Щека горит. Это на удивление приятное ощущение. Ему не стыдно, и не жаль. Они слишком редко видятся, чтобы сдерживаться, и в действиях и в словах. — В будущем тебе следует держать язык за зубами. Это пойдёт на пользу, — спокойно говорит отец, смотря ему прямо в глаза, — И я надеюсь, что впредь ты будешь держаться подальше от девчонки. От неё одни проблемы. Он тоже надеется. Впредь. — Мне нужно выйти отсюда. На несколько часов. Я всё ещё под домашним арестом, а ты наверняка можешь это устроить. Договорив фразу и заметив улыбку на лице отца, больше похожую на оскал, Ксавьер уже знает, что проиграл. — Боюсь, я не смогу тебе ничем помочь, Ксавьер, — конечно не можешь, сукин сын, — Помни, о чём я тебя учил. Разум выше эмоций. Он помнит. Вот только это ни черта не работает. 

***

— Выметайся уже из моей комнаты, я занят. И поставь это на место, — он кивком указывает на гипсовый череп, который Аякс вертит в руках. — Ты не занят. Ты пялишься в стенку. Он пялится в стенку. В точку. — И что на моём лице говорит тебе о моем невероятном желании разговаривать? — бормочет, — Скажи лучше, Энид была у Уэнсдей? Она наверняка тебе всё рассказывает. Была. Не могла не быть. — Слушай, друг… Я знаю таких как она. У меня есть троюродный брат — тот ещё фрик. Без обид. Даже ты не можешь отрицать правды. Конечно он не помешан на мертовщине, но… — Так была или нет? Просто да или нет. Мне никак не выйти из школы, Аякс. — Что я хочу сказать… — продолжает тот вертеть череп, игнорируя вопрос, — Такие как она не заводят друзей. Они из другой оперы. Другой вид. Ты думаешь, что знаешь, как она думает, но ты не знаешь. Может она планирует твоё убийство, а может и нет. С такими никогда не знаешь наверняка. На твоём месте я бы радовался, что она отстала. Она не отстала. Она пришла к нему за помощью. Она была ранена его стрелой. Она дала себя ранить вместо него. Это нелогично. Не в её стиле. Она не отстала. — Я думал, Энид дружит с ней, — подмечает немного разочарованным голосом. Аякс на секунду выглядит озадаченным, затем с громким стуком, всё-таки ставит череп на стол. — Не знаю, они соседки, не похоже на дружбу, — отвечает, — Я всё ещё не понял как это работает. Уэнсдей её раздражает, и это точно взаимно. — Это буквальное значение дружбы, придурок, — закатывает глаза Ксавьер. — Ты становишься очень неприятным человеком. В курсе? — В курсе. — Ты одержим. Это нездоровая хрень. Я настоятельно рекомендую тебе завязывать. Аякс говорит на одном дыхании, как по учебнику, отчего Ксавьер коротко улыбается. Вот бы он знал как. — С каких пор ты стал моим психотерапевтом? — С тех пор как твоего убил кровожадный монстр, кстати парень твоей дамы сердца, если быть точнее, вместо которого ты чуть не сел в тюрьму. А если ещё точнее, вместо которого она чуть не посадила тебя в тюрьму. Не смотри на меня таким взглядом. Ещё немного, и люди начнут шарахаться от тебя, имей в виду, — вместо ответа Ксавьер лишь мрачно поглядывает на него, и Аякс добавляет, — Ладно. Ходила. Доволен? Он не доволен. Энид ходила, а он нет. Это ребячество. Но Энид ходила, а он нет. С другой стороны, он обещал себе держаться подальше. Она и вправду из другой оперы. Между ними ничего нет. Даже дружбы. И от неё одни проблемы. — Хорошо, — кивает Ксавьер, и больше не задаёт никаких вопросов. Хорошо, что Энид к ней ходила, а он нет. Это было бы неуместно. Из-за неё его посадили, из-за него её ранили. Что может быть хуже. Он кривится, поджав губы. Первый поцелуй с парнем, который оказался серийным убийцей и монстром. Вот, что может быть хуже. Ксавьер с удивлением понимает, что за всё это время, он почти не думал о Тайлере. Должно быть, её сердце разбито. А может она вообще ничего не почувствовала. — Что ты будешь делать? — обеспокоенно спрашивает Аякс, не уточняя с чем именно. — Ничего.  И он ничего не делает. Совсем ничего. Точнее пытается ничего не делать. Прошло уже три дня и она всё ещё не вернулась в школу. Не то, чтобы это странно, учитывая её ранения. И не то, чтобы он не ожидал такого. Скорее досадно. В школе становится скучно и уныло. На четвёртый день, Ксавьер осознает, что не может вспомнить, что ему так нравилось тут до приезда Уэнсдей. В конце концов, он вспоминает. Тут нет его отца. Это уже хорошо. От этой мысли ничего не делать становится легче. На пятый день, по дороге в столовую, Бьянка проходит мимо, и задев его плечом, приносит первые новости. — Твоя сумасшедшая сбежала. Она проходит дальше, не дожидаясь никакого ответа, и Ксавьер ощущает короткий укол вины перед ней. Всё же недостаточно сильный, чтобы остановить новый жужжащий рой в голове. Вместо облегчения, это приносит раздражение. Эта девчонка и вправду не подчиняется никаким правилам. К чёрту её. Она не его проблема. — Слышала, твой отец был в школе. Сочувствую. К чёрту отца. — Я не могу спать. — Она вернётся, не волнуйся. Дело не в ней. Бьянка хороший друг. Куда лучше чем он заслужил. — Это да, ты заслужил кого-то вроде Уэнсдей Аддамс, так что, тебе бы лучше ценить меня, — и они оба знают, что она больше не ненавидит Уэнсдей, — Поверить не могу, что говорю с тобой о принцессе-готке. Должно быть у меня тоже травма. — Я постараюсь, спасибо, — он посмеивается и опустив голову, кивает. Бьянка очень хороший друг. Он больше не рисует её. И не думает о ней. Она не его проблема. Ворон его проблема. Чёртов ворон заполнил всю мастерскую. Бледное лицо кажется ещё бледнее и болезненнее. Он застывает как только замечает её в мастерской. Он не слышал как она вошла. Который раз. Её растрёпанные волосы наполовину расплетены и висят мокрыми сосульками чуть ниже талии. На ней, кажется, больничная одежда. Уэнсдей не сильно спешит начать разговор, всё ещё стоя столбом посреди его мастерской. Он нервно косится на дверь сарая, в которую бьётся дождь, изо всех сил стараясь подавить желание спросить, если она не замёрзла. На всякий случай, одним движением руки, Ксавьер включает электрический обогреватель. Её глаза тут же ловит этот жест, но она отводит взгляд и ничего не говорит. Отсутствие протеста сойдёт за благодарность. Она бы всё равно никогда не созналась, что замёрзла. — Ужасно выглядишь, — комментирует он наконец, снова садясь. Маленькая складка напряжения, которую он заметил на её лбу только сейчас, разглаживается и непроницаемая маска на секунду спадает. — Спасибо, — говорит с ноткой растерянности в голосе, будто он сказал что-то неожиданное, — Я потеряла много крови. Он морщится и оглядывает её с головы до ног, задерживая взгляд на плече. Несмотря на бледный и уставший вид, она кажется в порядке. — Разве ты не должна была остаться в больнице ещё на несколько дней? — снова поворачивается к холсту, — Ты зря сбежала. Он не планировал, чтобы это звучало так равнодушно. Хотя, это и к лучшему. — Там были кошмарные условия, — отвечает как ни в чём не бывало, будто не замечая угрюмости в его тоне. Он делает контрастный красный мазок на чёрном крыле ворона. — Неужели? — Они кололи обезболивающие дважды в день, — продолжает она, делая ещё один шаг в его сторону, скорее на автомате, чем намеренно, — Я даже не смогла насладиться своими страданиями. «Я тоже», — думает Ксавьер. Маленькая язвительная эгоистичная самоуверенная заноза в заднице была единственным о чём он думал, всё время с тех пор как она упала в обморок в руках Энид и чёртова скорая наконец увезла её. Чёртова стрела выпущенная им, в чёртовом плече чёртовой Уэнсдей Аддамс. Как в самом худшем кошмаре. К чёрту. Он тоже не смог насладиться её страданиями. Пальцы сводит судорогой и мазок получается слишком резким. Кисть выскальзывает из рук, с раздражающе громким звуком падая на пол. С закрытыми глазами она выглядит хрупкой. Слишком смертной. Обычной смертной девочкой. Маленькое тело, одетое в белую больничную сорочку, безвольно лежащее как кукла на большой по сравнению с ней самой, кровати, даже просто в его воображении, наводит настоящий ужас. Обезболивающие это хорошо. — Чёрт… — он непроизвольно сжимает челюсти, не предпринимая никакой попытки её поднять, — Уэнсдей, тебе правда лучше уйти. — Я не могу уйти. Вещь просил спросить как у тебя дела. Если нет проблем после… — Уйди, Уэнсдей. Засохшая краска на руках неприятно тянет кожу. Слишком много красного. В его мыслях проскальзывает, что это похоже на кровь, и он ловит себя на том, что восхищается этим видом. Когда он переводит взгляд на Уэнсдэй, она тоже смотрит на его руки. Ксавьер невольно сжимает их в кулаки, чувствуя как образуются маленькие трещинки на измазанных сухой краской костяшках. Стоило бы вымыть их, но ему не сдвинуться с места. Она поворачивает голову к деревянной двери, будто боясь, что он вытолкнет её отсюда силой, и мысленно рассчитывая план борьбы: — Я расстраиваю тебя. «Ты засадила меня в тюрьму, а потом чуть не умерла, и сейчас, когда я решил держаться от тебя подальше, ты снова тут, маячишь перед глазами как призрак», — может, он и вправду немного расстроен. Её голос звучит ровно. Даже слишком. Она почти не двигается и почти не моргает. И не смотрит на него. Ксавьер невольно усмехается. Она даже не выглядит сожалеющей. У него нет никаких иллюзий. Это уточняющий вопрос. Даже не вопрос. Попытка подтвердить факт. — Нет, Уэнсдей, — отвечает он почти снисходительным тоном, и уголки его губ подрагивают в еле скрываемой улыбке, — Ты не расстраиваешь меня. «По крайней мере, не намеренно, и нет ничего что бы ты могла с этим поделать», — хочется ему добавить, но это потребовало бы намного больше объяснений, поэтому он этого не делает. Она сосредоточено хмурится, и между её бровями образовывается милая складка. Желание улыбнуться её искреннему недоумению становится ещё сильнее. Подавив его, Ксавьер опускает глаза и замечает, что на ней грязные чёрные ботинки, а на сорочке тёмные капли. Она бежала в ливень. Глупая девчонка. — Я знаю, что люди могут врать о своих чувствах и переживаниях, — говорит она ровно, но всё же будто с ноткой гордости за свои знания, — Энид иногда это делает. Ксавьер решает, что самое время вымыть руки, и выпрямившись, идёт к умывальнику, всё ещё не смотря на неё. Она продолжает смотреть, он чувствует это спиной. Интересно. — Они сказали не выходить за пределы школы, — информирует он коротко, будто нехотя. — Почему? Ты ведь невиновен. Он застывает с мылом в руках, чувствуя как маленькие трещинки щиплет, затем бросает его в раковину, спешно смывая пену с костяшек. — Да. Именно это я и сказал. Всем. — Но с тебя должны были снять обвинения. Тайлера ведь поймали. Ксавьер внимательно смотрит на неё. Наверное, стоило пройти через всё это, чтобы увидеть столько эмоций. Как глупо считать это справедливым обменом. Но вот он считает. — Зачем ты пришла, Уэнсдей? Она замирает, и её негодование сразу сходит на нет, будто он снова застал её врасплох. Слишком часто, в последнее время. — Я хотела извиниться. В памяти снова всплывает её непривычно беззащитное бледное тельце, почти с головы до ног испачканное в грязи и крови. — Зачем? Ему не нужны её извинения. Он не ждал их. Ему нужна её безопасность, но он это не скажет. — Было бы глупо извиниться за то, что я пыталась найти убийцу, — она мнётся, будто каждое слово даётся ей мучительно сложно, — Всё указывало на тебя. Вероятно если бы я не отвлеклась, то вычислила бы Тайлера раньше. Ксавьер снова оглядывает её. Никаких следов разбитого сердца. Никаких красных глаз и лишних эмоций. Никаких сожалений по поводу несостоявшегося парня. Надо же. С его губ срывается хмыканье. И вправду, ничего личного. Никогда ничего личного. — Я сделала логические выводы из всего, что знала. Мне жаль, что ты расстроился из-за этого, — затем добавляет спешно, — Что я тебя расстроила, — заметив как он расплывается в улыбке, она вздёргивает подбородок, и снова добавляет, — Что ты расстроился. Она наблюдает за его реакцией, и будто хочет добавить что-то ещё, но останавливается. Ксавьер знает, это было бы что-то неприятное. Снова. Но она сдерживается, а это что-то новенькое. — Ладно, — кивает он с озорной улыбкой. Это такое себе извинение. Извинение «Я ни в чем не виновата, но жаль, что ты пал жертвой». Но она уже извинилась, чуть не умерев. Он чувствует как волоски на его затылке неприятно шевелятся от этой мысли. Это была Уэнсдей. Та Уэнсдей, которую он знал в детстве, не извинилась бы никогда. — Ладно? На её лице мелькает неуверенность. Ксавьер улыбается. Она так редко бывает неуверенной. Точнее, так редко это показывает. — Ладно, — он снова кивает, — Извинения приняты. Хмурится с подозрением, но в конце концов кивает в ответ: — Хорошо. И не уходит. Всё так же стоит на месте, и смотрит на него, будто ожидая чего-то. Её лицо снова почти ничего не выражает. От этого как-то легче. Старая добрая упрямая самоуверенная Уэнсдэй. Значит, ей точно лучше. — Ты хотела что-то ещё? — Да. Короткий ответ, за которым снова ничего не следует. Ксавьер ловит себя на мысли, что не умеющая вести светские беседы Уэнсдэй — это милое зрелище. Ему нравится. Даже слишком. Особенно, когда она не пытается обвинить его в убийстве. Он вопросительно выгибает бровь: — И что же? В тот момент когда она резко протягивает ему плоскую большую коробку упакованную в цветастую упаковочную бумагу, он понимает, что не заметил как она всё это время прятала это за спиной. — Что это? — он переводит взгляд с коробки на Уэнсдей и обратно. — Вещь передал. Это краски, — говорит быстро, — Насколько я знаю. Я не проверяла. Он так сказал. Его губы растягиваются в широкой улыбки, и вместо того, чтобы взять коробку, он скрещивает руки на груди: — Значит Вещь приготовил мне подарок? — Знаю. Это омерзительно. Он начинает становиться сентиментальным. Полагаю, Энид плохо влияет. Энид, значит. Ещё интереснее. Становится понятным выбор упаковочной бумаги. — Значит вы с девчонкой оборотнем теперь лучшие подружки? — Энид моя соседка по комнате, — отвечает она таким тоном, будто он спросил невероятную глупость, — Я не дружу с людьми. — Только спасаешь жизни, обнимаешь, и даришь подарки, — кивает он, улыбаясь с ноткой самодовольства. Она закатывает глаза. — Я не дарю подарки. И глупо дать кому-то умереть, если мне нет никакой выгоды от этого. Я бы не обрадовалась, если бы Вещь умер. Например. — Или Энид? — Да. Или она. — Или, например, я, — он не спрашивает. Она мнётся, будто любое слово даётся ей мучительно сложно, и каждая буква каждого слова царапает гортань на пути к высвобождению. — Я не желаю тебе смерти, — наконец выходит. Ксавьер вскидывает бровь: — Настолько, чтобы умереть самой, в случае чего? — Я бы не умерла, — спорит хмуро, но звучит не так уверенно. — Ты бы могла. — Нет. Не могла бы, — она чеканит каждое слово, и выглядит раздражённее с каждой фразой, — Всё было под контролем. Это просто механизм реагирования в состоянии опасности. Так работает адреналин. Не у тебя одного могут быть инстинкты. — Ну, у тебя очевидно что-то пошло не так. Твои инстинкты кинули тебя умирать, — отвечает он, пытаясь словить её взгляд, — Не похоже на разумную реакцию в состоянии опасности. Не всегда всё можно держать под контролем, Уэнсдей. Даже ты это не всегда умеешь. И у тебя могут появиться друзья. Это нормально. — Нет. — Ты всегда всё отрицаешь? — Нет. Я отрицаю только то, что не является правдой. И обычно просто говорят «спасибо». Возьми краски, Ксавьер. Она упрямо поджимает губы, и снова тянет ему коробку. Её лицо мрачнее тучи. Она выглядит будто её отчитали, и кажется ей нечего ответить. Он улыбается уголками губ. Настал и этот день. С её тоном эта фраза звучит больше как угроза, чем как милый жест. Это мило. Она всё ещё держит руку протянутой. Их пальцы соприкасаются и она резко отшатывается, отчего он чуть не роняет коробку. Прикосновение короткое, но он успевает прочувствовать тепло. Ему казалось, её пальцы должны быть ледяными. — Спасибо, — говорит он чуть заторможено, всё ещё смотря на её руку, которую она тут же сжимает в кулак и прижимает к бедру. Заметив его взгляд, она так же резко расслабляет её. Между ними повисает пауза. Она всё еще не уходит. Теперь, когда Ксавьеру удалось разглядеть её получше, больничная сорочка бросается в глаза ещё сильнее на фоне грязных черных ботинок. Она не настолько тонкая, как ему показалось изначально. Если присмотреться, её пальцы немного подрагивают. На них нет привычного чёрного лака. Она выглядит слишком болезненно даже для самой себя. — Тебе это снится? — вопрос почти заставляет его вздрогнуть. Она смотрит на чёрно-алый рисунок ворона над которым он работал. — Да. Он отвечает коротко. Ему неуютно от этого вопроса. Или от этого рисунка. И то и другое кажется интимнее чем должно. Уэнсдей разглядывает холст с непривычным интересом. Она не подходит ближе и не выглядит удивлённой. Это скорее смесь страха и разочарования. Едва заметная. Настолько, что он даже не уверен, может это игра теней в сарае. — Что там было? В твоих снах. Отчего-то он не хочет говорить, но всё же это делает. — Он ранен. И падает, — его голос звучит глухо, — И я не могу ему помочь. Я не могу это никак остановить. Я даже не рядом. Я просто… — он пожимает плечами, — Сторонний наблюдатель. Я даже не знаю, если это видения или просто сон. — Выглядит ужасно, — комментирует она, наклонив немного голову для лучшего обзора. — Знаю. Теперь они оба смотрят на мрачные черно красные краски. — Мне нравится. Теперь он смотрит на неё. Она так сосредоточена. Ещё секунду, и Ксавьер поверит, что ворон оживёт и под её взглядом, и капля его крови брызнет с холста ей в лицо. Наверняка она с восторгом улыбнётся, потому что она не такая как он. Ей не страшно. Они совсем не похожи. Ему тоже нравится. — Он умирает? Он вздыхает: — Не знаю. Наверное. Я всегда просыпаюсь до того как узнаю чем кончается сон, — она резко разворачивается и направляется к выходу, натягивая пальто поверх больничной одежды, — Уэнсдей? Куда ты? Ксавьер невольно отмечает, что она всё-таки не была совсем раздета в дождь. Хоть что-то. Но зонта по-прежнему не видно. Её хрупкая фигура останавливается почти у двери сарая и всем телом поворачивается к нему. — Мне нужно собрать вещи, — говорит коротко, — Доброй ночи, Ксавьер. Она открывает дверь, и звук дождя почти совсем перебивает их голоса. — Подожди, — она выходит под дождь, и не останавливаясь, идёт в сторону школы, — Стой! Уэнсдей! Когда ты уезжаешь? Ты будешь здесь завтра? Её тёмная фигура сливается с ночным лесом и он пугающе быстро теряет её из виду. Даже если Уэнсдей его слышит, это не важно. Она не оборачивается.