Интеллигенция

Он был красивый, но не в том смысле, как ты это ожидаешь от мужчины. Ниже, чем хочется, с узкими плечами и узкими бедрами, скорее похож на героиновую проститутку, чем на порнозвезду. Но красивый именно в том, как нес это тело: с достоинством и игрой. Он бросал тебе в лицо перчатку самим фактом своего существования. Половину этим влюблял, а другую половину выводил из себя. Он никогда не носил шапки и закрывал уши миллионом капюшонов. Курил так мило и неловко, сложив руки на груди, будто увидел эту позу в женском журнале мод 90-х. Любила ли я Костю, конечно, это мой брат, кореш и вообще хоуми. Он держал мне волосы, пока я блевала, помогал выбирать белье на свидания, я всегда знала, как мне с ним повезло. Однажды мы договорились, что если до 30 лет не полюбим других людей, то поженимся и заведем ребенка. Никогда не думала, почему он выбрал меня, мы как эти интроверт и экстраверт из мема. Полтора года назад, он — педагог по образованию — разработал курс по сексуальному образованию для старших классов, где естественно раскрывал и тему сексуальных ориентаций. В то время, детей старше 16 лет не касался закон о гей-пропаганде. Он шел самым честным путем и пытался провести этот курс через Мэрию, собирал бумаги и подписи. Тогда я могла ему помочь, моего биологического образования хватало, чтобы доказать, что его курс научно-достоверен и не противоречит современной науки. Но не стала. До сих пор считаю, что нельзя марать руки взаимодействуя с властью, любая власть порочна. Система душна и неповоротлива, она пережует тебя и выплюнет, а твои идеи исчезнут за пустыми словами. Мы спорили об этом часами. Потом было очень быстро: арест, условный и конец. Последний раз я его видела, пока он сидел на условном. Он истощал — хотя я не думала, что есть куда еще — и стал походить на Боуи. А волосы, наоборот, стали короче. Движения приобрели некую резкость, будто от большого напряжения в каждой мышце. Но глаза все так же светили темными угольками: издали — с чертовщиной, а присмотришься — это просто безобидная усмешка святого ребенка. Мы обменялись пустыми словами и глупыми шутками. Было неловко, он нес в груби большую скорбь, а я большую вину. Эти чувства были настолько большими, что заполнили всю кухню, пар он чая оседал на пузе моей Вины, а Скорбь сожрала весь воздух и стало нечем дышать. Он открыл окно, чтобы курить, но из окна врывался только ветер и приносил табачный дым. Звук моего моргания заглушил часы, и я ушла, рассыпая слова. До сих пор не знаю точно, за что именно его арестовали: за активизм, неаккуратное слово на уроке или эту идиотскую программу. А может просто из-за того, что он гей. Через месяц он покончил с собой. Через полгода я уехала из страны. Порой думаю, могло ли что-то пойти по-другому? Вдруг если я бы была с ним, поддержала его, мы сели бы вместе. А покончил бы он с собой тогда? Я не знаю, был ли у него кто-то последние годы, может просто поговорить про мальчиков помогло бы. Но я не стала делать ничего.