Heat

      Ирвин всегда спал мало, ему от силы хватало пары-тройки часов для того, чтобы погрузиться в чуткую, нервную дремоту и недвижно пролежать в постели до первых лучей восходящего солнца. Пара-тройка часов – это количество времени, на которое хватало его терпения. Он никогда не думал о том, что любит свою работу, скорее всего потому, что это в корне не так. Он старается не для себя, не ради повышения, и не для кого-то конкретного. Ему не нужно ни признания, ни золота, ни удобств. Он старается для человечества – но и это он признает без пыла и героичности. Ирвин всегда делает то, что от него требуется, он точно знает, чего от него ждут, и точно знает, что нужно ему самому. Он умеет совмещать пожелания народа и собственные планы, научился со временем. Бывают ли такие моменты, когда он не думает над планом усовершенствования построения разведчиков, или над методами ловли и истребления титанов? Он бы сказал «нет», но и это ложь, пусть и вынужденная. Он не может говорить об этом ввиду пресечения факта нарушения субординации. Он не педант, но привык к порядку во всем, что так или иначе его затрагивает, будь то: бумаги, люди, окружающее его пространство или отношения. Отношения. Это нельзя назвать отношениями, слишком грубое слово. Губы непроизвольно выгибаются в легкой улыбке, ненастоящей, какой-то наигранной. Нельзя двум зверям заводить отношения – обычно это заканчивается крахом, и не важно, что зверьми им пришлось стать только наполовину по капризу судьбы.       Сегодня он не может спать, не только из-за ворочающихся змеями мыслей, но и из-за удушливой, неимоверной жары, навалившейся на город пару дней назад, даже наступившие ночные сумерки не принесли должного облегчения, лишь изредка в распахнутые настежь окна забивался теплый ветер, не дающий ничего, кроме новых неудобств. Прозрачное марево лениво колебалось на улицах при солнечном свете, и тьма была так же глуха к мольбам сотен и тысяч голосов. Население сходило с ума – жара сушила глаза, жара забивала их глотки пылью, вынуждала втирать в кожу драгоценную ледяную воду, а им приходилось терпеть, они – это эталон спокойствия и расчета. Ирвин стянул с себя кусок простыни, чисто символическое, рефлекторное желание чем-либо накрыться при сне, и скинул ее на пол. Осточертело. Ткань отвратительным образом липла к телу, раздражала. Блондин закрыл глаза, процедил воздух сквозь зубы и рывком принял сидячее положение. Он знает все и обо всех. Он точно знает, где находится каждый его подчиненный. Командир уже поднялся на ноги, натянул штаны и накинул на плечи рубашку, с сомнением посмотрел в сторону обуви. Стараниями капрала резиденция Легиона в городской черте разве что не блестит от чистоты, отсутствие обуви сделает его твердый шаг тише. Ему стоит вести себя незаметно, потому что несколько дней назад он наткнулся на кое-что интересное и остался незамеченным, то ли из-за своей исключительной удачи, то ли из-за прихоти, секундной слабости. Тогда ему хватило секунды, чтобы обратиться в тень и исчезнуть в веренице коридоров.       В этом округе, кажется, остался только один дом, где не был погашен свет. Резиденция Легиона – место, с которого начинаются попытки освобождения и освоения мира, место для кого-то отвратительное, а для кого-то олицетворяющее само понятие будущего. Где-то там, в одном из окон виднелась рябь отбрасываемых свечами золотистых отблесков и именно туда, не скрываясь, прислушиваясь к свисту и сопению спящего штаба, стремился Ирвин, туда, где был еще один человек отринувший сон, не нуждающийся в грезах и видящий сны полные чернильной густой тьмы. Человек ли? Мужчина замедлил шаг, отступил в густую тень у стены и продвинулся еще дальше, еще ближе, чтобы дотянуться если не руками, то хотя бы взглядом. Он не знает, намеренно ли, для него ли оставили эту дверь приоткрытой. Дверь, из-за которой доносится свет и крепкий запах спирта. Ирвин припал плечом к стене, усмехнулся, чувствуя себя так, словно впал в детство, он уже давно повзрослел, но все еще находит в себе силы безликой тенью слоняться по коридорам, пытаться проникнуть в чужое личное пространство, играть в игры с самим с собой.       Леви похож на змея – гибкий, сильный и поджарый, высеченный природой с претензией на идеал, с чистой кожей, ведь солдата отличают не шрамы, а отсутствие оных. Ирвин почти очарован, «почти» только потому, что не может полностью отдаться под контроль этого выгибающегося тела в силу своего характера. Для капрала это не попытка привлечь, это тренировка, но Смит, наблюдая за скользящим по пилону телом, судит по-своему. Он склоняет голову к плечу, наблюдая за тем, как наполняется тенью выемка позвоночника, когда Леви прогибается в спине, в очередной раз, перехватывая пилон руками. Как перекатываются под кожей спины мышцы. Капрал замирает под потолком, обхватывает шест бедрами, голенями и ступнями, и медленно, неспешно откидывается назад, выгибается, свешивается головой вниз, расправив руки в стороны. Свет свечей спрятанных в стеклянные колпаки играет на покрывшейся потом коже, оттеняет пресс, вплетается золотыми нитями в иссиня-черные волосы. А после, в какой-то момент Ирвин чувствует на себе взгляд глаз цвета грозового неба, жгучую смесь сини и стали, проедающий, сильный, с намеком на властность и заинтересованность. Командир стоит на месте, ему некуда и незачем бежать, он сам начал эту игру.       — Опять ты, — губы Леви еле шевелятся, выпуская едва слышные слова, — войди, — говорит он, и Ирвин переступает порог, вторгается в чужое пространство, на территорию чужого островка спокойствия. С деланным безразличием командир смотрит по сторонам, подмечает детали. Пустующая комната, возможно, когда-то тут жил кто-то из их немногочисленной братии, но теперь он мертв, был сожран или смертельно ранен, деревянные ящики на которых расставлены плачущие свечи, застеленная кровать, неприметная дверь в конце помещения, бойница узкого окна, и, конечно же, чистота, наведенная настолько, насколько это было возможно в неиспользуемом помещении. Загадкой для командира оставалось только наличие пилона и того, как Леви протащил длинный стальной поршень незаметно, а быть может и заметно, просто об этом никто не спешит заговаривать, а быть может это дело рук не капрала – не важно.       Ирвин выпрямляет руку, скользит широкой ладонью по изогнутой дугой спине, касается пальцами ремня штанов и ведет рукой обратно, пальцами вдоль выемки позвоночника, касается задней части шеи, ощущает подушечками пальцев колкие волоски выбритого капральского затылка. Было склоняется ниже, но Леви стремительно ускользает – расслабляет ноги, и вновь напрягает их только в нескольких сантиметрах от пола. Холодный, беспристрастный взгляд, но есть в нем что-то лишнее, что-то добавившееся после того, как Смит переступил порог – раздражение? Интерес? Голод? Капрал подтягивается, цепляется пальцами за шест, и вновь поднимается выше, быстро перебирая руками. Резко изворачивается, поворачивается лицом к мужчине, медленно поднимает таз, обхватывает Ирвина ногами за пояс и подтягивает к себе, позволяя прикоснуться, пройтись ладонями по ребрам и бокам, услышать терпкий аромат горячей кожи и спирта, увидеть в антрацитовых глазах намек на усмешку и быть тут же отпущенным, оттолкнутым. Смит отступает на полтора шага и с улыбкой на губах наблюдает за тем, как Леви по-кошачьи мягко опускается голыми ступнями на потрескивающий паркет, как вытягивает руки над головой, потягиваясь, и не оборачиваясь, идет в сторону ванной, оглянувшись лишь в последний момент.       — Почему ты не спишь? — спрашивает капрал и проводит пальцами по воде, заставляет ее расходиться рябящими волнами, прикрывает глаза. Ирвин, вошедший минутой позже, опирается руками о бортик ванной, присаживается рядом и опускает руку в воду, чувствует, как обнимает едва теплая влага пальцы, ощущает на себе внимательный взгляд темных глаз. Командир вытягивает руку, прикасается пальцами к моментально напрягшемуся животу, прислушивается к теплу и гладкости кожи.       — Ты знаешь, Леви. Жара стоит второй день, при такой температуре сложно забыться сном, — медленно, будто смакуя слова, отзывается Смит мирно рокочущим голосом, неотрывно наблюдая за своей рукой поднявшейся на уровень груди капрала, тот тихо фыркает, чувствуя сжавшиеся на соске пальцы, поджимает губы, возможно, закусывает губу изнутри. Подтянув руку, накрывает узкой ладонью руку Ирвина, вдавливает в светлую кожу аккуратные ногти.       — И ты решил придти ко мне в поисках интересной компании на ночь? — с сомнением интересуется Леви, скосив глаза на поднявшегося на ноги командира, который с каким-то неестественным интересом изучал висящие на крючках полотенца и в итоге сдернул самое большое, сжал в пальцах и повернулся обратно.       — А куда еще? Ты же ведь мне не откажешь, — Леви не может понять, вопросом ли была последняя фраза, или утверждением, но все равно фыркает, и все так же поджимая губы, опираясь о бортик ванной, вытягивается во весь свой далеко не могучий рост. Кладет руки на плечи Смита, позволяя тому самостоятельно промокнуть его кожу от излишек влаги.       — Ты становишься предсказуемым, не думаешь о том, что это может плохо отразиться на работе? — издевка в исполнении капрала звучит как наставление, но Ирвин научился слушать и понимать его, и поэтому смотрит прямо в глаза чуть приподняв бровь.       — Мне кажется, или ты нарываешься на неприятности? — Леви, пародируя командира удивленно поднимает бровь, оттягивает в сторону уголок губы, создавая видимость легкой беззлобной усмешки, ему не нужно строить гримасы, чтобы донести до собеседника свои чувства, для этого у него есть глаза, но сейчас не воспользоваться ситуацией было бы глупо.       — Разве ты на это способен? — с сомнением интересуется он, провоцирует, подначивает на действия ничего не значащими фразами, пустыми звуками. Лишь в последний момент ему удается заметить подернувшую голубые глаза дымку насмешки, голода и решительности, а после он чувствует горячие ладони на пояснице и то, что мир стремительно уходит из-под ног и в мгновение ока переворачивается с ног на голову. Будучи вжатым в жесткий, прохудившийся матрас кровати, капрал прекрасно осознает, что для Ирвина война - это любое действие – от реального сражения до секса. И эта мысль, приходящая в его голову каждый раз, заставляет усмехнуться, оскалиться в лицо нависшему над ним мужчине, клацнуть зубами в опасной близости от его лица и, извернувшись, впиться зубами в его ключицу. Лучшая защита – это нападение. Смит не ожидавший такой подлости шумно, резко выдыхает сквозь приоткрытые губы, опирается одной рукой о кровать, а пальцы другой сжимает на щеках капрала, вынуждает того раскрыть сведенные челюсти, а после вновь кладет руку ему на грудь и вжимает в койку.       — Дерзишь командованию, — констатирует он, склоняется ниже и впивается жестким, болезненным поцелуем в полоску тонких губ, проводит языком по ребристому небу, по мягким гладким стенкам щек и наконец, сталкивается с острым, вертким языком капрала, втягивает его в себя и прикусывает, практически моментально выпуская. Проводит рукой вниз, обводит большим пальцем выступающую тазовую костяшку, касается подушечками жестких волосков на лобке и сдавливает в пальцах пока еще недостаточно окрепший член, оттягивает вниз крайнюю плоть и, надавливая, обводит пальцем головку. Судорожно впившиеся в широкие плечи пальцы и сдавленное шипение – это лучший из комплиментов в подобной ситуации. Смит припадает на локоть, вновь склоняется, теперь уже к открытой белой шее, и целует в ключичную ямку, проводит языком по солоноватой, терпкой коже, зажимает в зубах, зализывает и вновь целует. Усмехается, чувствуя на своей спине слепое перемещение одной руки, вторая же сжимает волосы на затылке. Леви обдает его ухо горячим дыханием, прихватывает за мягкую мочку, обводит языком изгибы хрящей, целует за ухом, а после куда-то в челюсть, выгибается, толкается в обнимающий его член кулак и со свистом дышит сквозь зубы. Ирвин чувствует пульсацию и подергивание плоти под своими пальцами, проводит языком по верхней губе, близость сбивает с толку, путает мысли и мешает думать.       Леви выскальзывает из-под него, отползает в сторону и, перевернувшись на живот, подтянув сначала одну, а после и другую ногу встает в коленно-локтевую. Заводит руки за спину, и переплетает пальцы в замок, прячет раскрасневшееся лицо в белоснежных простынях. Смит улыбается – никто не может понять зверя лучше зверя. С его губ, пока он сдергивает с себя одежду, срывается довольное, одобрительное рокотание, заставляющее Леви брезгливо передернуть плечами, только командиру он может позволить поставить себя в столь унизительное положение. Ирвин залезает на кровать, встает на колени, и одной рукой вновь опирается о матрас, а другой обнимает капрала под живот, прижимает его бедра к своим, наклоняется, прикасаясь грудью к его спине, кожа к коже, зарывается носом в жесткие волосы на затылке, целует выступающий седьмой позвонок. Покрывает выемку позвоночника быстрыми, легкими поцелуями, прикусывает кожу на лопатке, срывая очередной вздох.       — Очень любезно с твоей стороны, но мне так будет неудобно, — без намека на насмешку говорит он и толчком руки переворачивает капрала на бок. Сам ложится сзади и целует в покатое плечо, подтягивает пальцами подушку и подкладывает ее Леви под голову, а после тянется к прикроватной тумбочке, стягивает с нее флакон масла для растирания и наносит прозрачную жидкость на пальцы. Несколькими плавными движениями размазывает ее по всей длине своего члена, влажными пальцами обнимает под бедро, вынуждая приподнять ногу. Леви рефлекторно сжимается, чувствуя прикосновение головки к своему входу, но практически сразу расслабляется. Приподнимает руку, отводит ее за голову, и перебирает пальцами светлые пряди, сжимает их, чувствуя то, как издевательски медленно проникает в него Смит. Ощущая, как тот прижался губами к нервно сокращающейся артерии, как тот отмеряет его пульс, пытаясь хоть как-то скоординировать поток мыслей в голове, и в ответ сам подается бедрами назад, насаживаясь. С удовлетворением отмечает захлебывающийся полувздох, полустон сорвавшийся с губ Ирвина, а потом и сам закусывает кожу между большим и указательным пальцами, чтобы не застонать от прикосновения пальцев к своему члену. Чувство ширящейся наполненности, сбивчивые, грубые толчки, горячие пальцы оглаживающие плоть, судорожные вздохи, - они теряются в ощущениях, захлебываются ими, готовые выть, но не способные на это из-за нравов ли, из-за гордыни ли. Дыхание опаляет кожу, наполняет воздух тяжелым, густым запахом похоти. Сбивчивый шепот, звонкие шлепки соприкасающейся кожи, грязные, неписанные слова на ухо – подстегивают, распаляют еще больше, хотя, казалось, уже некуда. Леви раздраженно шипит, когда его отстраняют, сам седлает бедра Смита, обхватывает пальцами его член, оглаживает проступающие, вздувшиеся от притока крови вены и направляет в себя. Насаживается до самого основания, и замирает на несколько секунд, смотря в полное тьмы и золота помещение расфокусированым взглядом потемневших от желания глаз, закусывает губу и медленно приподнимает бедра, и вновь резко вниз, из-под прикрытых глаз, смотря в напряженное лицо, на растрепавшиеся светлые пряди. Только ему Ирвин может позволить видеть себя в таком состоянии, почти беспомощного, готового на все, лишь бы ощутить еще раз, вновь опалиться жаром разгоряченной кожи. И теперь жара не кажется такой удушливой, потому что есть кое-что, что заставляет действительно задыхаться – чувства, ощущения, запахи, вкус органики.       Ирвин приглушенно взрыкивает, сдавливает в пальцах бедра Леви, оставляя на них белесые пятна – протекторы своих пальцев. Мощными, быстрыми толчками вдалбливается внутрь тесного естества, задерживает взгляд на руке капрала, которой он доводит себя до края, пытаясь достичь верхушки мгновенного, острого блаженства. Вновь облизывает верхнюю губу, откидывает голову на подушку и за несколько толчков доводит себя до оргазма, замирает внутри Леви, чувствует пульсирующие, сдавливающие его, мышцы, краем уха слышит сдавленный стон сквозь зубы, и чувствует, как живот и грудь окропляет горячим, как упирается капрал в его грудь дрожащими руками, как падает на бок, соскальзывая с него.       Отдышавшись, Ирвин поворачивает голову, едва касаясь, проводит пальцами по узкому плечу, проступающим мышцам косого пресса, и заканчивает путь на бедре, оглаживает мягкую, податливую кожу пальцами и ловит на себе выжидательный, жгучий взгляд цвета сини и антрацита.       — Если это были неприятности, то они мне пришлись по нраву, как обычно, — с тенью улыбки говорит он и приподнимается на локте, стирает краем простыни белесые разводы с груди и живота Смита. После прикасается пальцами к заалевшей метке зубов на ключице командира, обводит лунки большим пальцем и лишь на миг, на доли секунды улыбается действительно искренне, настолько быстро, что Ирвину не остается времени удивиться, - а теперь иди, жара тебя не замучает, а мне надо прибраться, - безаппеляционным голосом говорит капрал, и подталкивает в бок. Ирвин собирает по-солдатски быстро, и уже переступив порог, оборачивается, улыбается уголком губы.       — Не замучает до следующей ночи, — с претензией на громкое обещание заключает он и вновь сливается с тенями для того, чтобы провести последние часы ночи, забывшись спокойным, полноценным сном.