феномен пяти

ханни открывает коробку со своими детскими дневниками и даже слегка улыбается. до этих удивительных восемнадцати-с-половиной она ненавидела их перечитывать. а сейчас прям хочется. хочется рыться в коробках, оттирать их от пыли, находить старые сломанные игрушки и когда-то разбитые сердца. одно из своих она тоже когда-то оставила здесь, запечатанное в розовом детском дневничке на замочке с самыми сокровенными для двенадцатилетней ханни мыслями. мыслями о том мальчике, преследовавшем все ее сознание на протяжении всего лишь нескольких месяцев, но уже тогда добившегося своего упоминания каждые два часа. кроме этого мальчика ханни потеряла и свою лучшую на тот момент уже тринадцатилетнюю подружку. да и бог с ними, разве нет? ханни рассказывала о своём единожды разбитом сердце минджи и ловила неожиданно удивленные взгляды из-за того, что — ты правда влюблена была только в одного за всю жизнь? и что-то типа «да» проскакивало на каждый такой вопрос, но ханни задумывалась всегда. потому что она считала себя далеко не однолюбкой, но в жизни так сложилось. что только один мальчик в двенадцать лет смог ее растрясти всего лишь своими танцами и улыбкой с брекетами. на него уже глубоко плевать, да и ханни не знает, где он и как. они танцевали в одной команде всего год, а после он исчез, пропал за ручку с лучшей подружкой и больше не появлялся. дневник раскрывает ту жизнь с совсем другой стороны. это один из немногих, который ханни действительно старалась вести как дневник мыслей, а не сборник скраббукинговых разворотов. потому что в десять ну рассказывать было нечего, а в пятнадцать новостей для дневника было так много, что легче было их рассказать уже появившейся на горизонте минджи, чем бумаге. забавно. коробки эти возвращаются на верхнюю полку в гараже. они останутся не тронутыми ещё лет пять, когда ханни захочет вернутся в своё детство. весна для ханни, особенно апрельская весна, всегда была чем-то трепетным. ныне — трепетная из-за долгожданного переезда, потому что ханни договорилась и заработала. потому что ханни готова была сделать все, что угодно, лишь бы хотя бы попробовать пожить в тишине. лиен, принимая роль старшой сестры, все ещё не приняла факт того, что в двадцать один от родителей стоит потихоньку съезжать. она вроде и работает, и ночует иногда у своего несчастно счастливого молодого человека, но все-таки полностью у соджуна не селится. родителям это отчасти в радость, потому что лиен помогает с куи и раньше помогала с ханни, но от неё вдобавок и лишний шум. иногда лиен совсем не ведёт себя как старшая сестра. она кто-то типа двойняшки для ханни, или надоедливого близнеца. потому что куи ещё может перекрывать всю свою невыносимость возрастом и милыми «пожалуйста», «извини», а вот лиен — точно нет. ханни кашляет от количества летающей вокруг пыли. скоро будет тихо. уже завтра будет тихо. работы много, но ханни будет делать ее в полной тишине, потому что ждала этого восемнадцать-с-половиной лет.

завтра переезжаю. переезжай со мной на одни сутки. еда, забота и работа по дому вдобавок прилагаются.

15:30

минджи учтиво не отвечает. ханни знает, что минджи не откажется, но на любое собрание нужно приглашение. на новую квартиру вещи собираются в суматохе. мама закупает стиральный порошок, мыло, новый шампунь, средство для мытья посуды, окон, кафеля, линолеума, самой ханни и всех поверхностей, способных испачкаться. папа складывает велосипед ханни и кладёт в багажник машины, чтобы завтра не забыть. куи носится из угла в угол, бегая от лиен, пока сонджун сидит на диване и гордо, будто бы заслужив отдых, залипает в телефон. интересный молодой человек, в любом случае. будто старший тупой брат. при этой мысли у ханни бегут мурашки от ужаса — не дай боже. мама кладёт в сумку к ханни два браслета с оберегами и перепроверяет все вещи, хотя время четыре часа дня, а на квартиру ехать не супер далеко, да и выезжать они будут только через сутки. а ведь мама утром ещё успела съездить туда и почти идеально вычистить квартиру после прежних жителей. ханни снова замечает, что от семейного шума болит голова. папа снова раздражается из-за чего-то, кричит маме, чтобы она помогла, а маме самой то нужна помощь. лиен просит не кричать, потому что куи совсем не успокаивается, а соджун отказывается от просьб помочь аккуратным «да она меня все равно не любит». ханни где-то посередине суматохи с коробкой документов, которые нужно перебрать и взять нужные. только ее семья могла решить перевезти все, что ханни нажила за свои года, в одну ходку. дай бог получится! — ханни старается улыбнуться.                      — минджи! тысячу лет тебя не видела! — мам, вы на прошлой неделе виделись… и ханни чуть-чуть стыдно, потому что мама касается минджи также, как касается ханни, куи и лиен, а вдруг минджи самой это неприятно? хватит! — ну мам! но на лице минджи светится улыбка, и она спокойно берет маму ханни под руку и кивает на все разговоры о тяжко-тяжком переезде и как же ханни невыносима. и когда родители уезжают, оставляя все коробки на ханни, она наконец выдыхает и пытается вдохнуть новое чувство — чувство свежего, еще незапятнанного дома, о котором недавно очень сильно мечтала. вместе с мамой улетает чувство заботы на пару тревожных секунд. почему-то это начинает восприниматься очень серьезно, хотя ханни даже не поменяла город, а только район. минджи садится рядом на одну из плотно забитых коробок и спрашивает, как ханни себя чувствует. но на этот вопрос будто нет одного — прямого и четкого — ответа. потому что это странно. вроде как больше не нужно пристально следить за куи. вроде как больше не нужно переживать за каждое сказанное неловко грубое слово перед родителями. вроде как ханни сама по себе и, пока ее еще по-тихоньку обеспечивают, вольна делать, что захочет. — это все странно. — твоя мама милая. я уже говорила это? — минджи опирает голову на ладонь и смотрит ханни прямо в глаза. наверное, рядом с минджи чувство тревоги все-таки способно уменьшаться. потому что тут же становится забавно — на щеке минджи остался след маминой помады после прощального поцелуя. и ханни заглядывает в большое зеркало на шкафу в прихожей. у нее на щеке такой же поцелуй. — она тебя любит также сильно, как и меня, — палец мягко проминает щеку и искажает отпечаток. ханни ловит себя на мысли, что было бы славно сейчас их с минджи таких сфотографировать. потому что это начинает напоминать свой, новый дом, в который помещается и такая маленько-высокая минджи, для которой потолки на пару сантиметров чуть ближе, а понимание одиночества в новой квартиры очень дальше. потому что ханни только сейчас сможет начать ее понимать. а вдруг ханни тоже почувствует себя странно? минджи хорошая, но в ней столько скопленных переживаний, что это слегка пугает. минджи справляется и точно сможет справиться сама, но сможет ли это сделать ханни? ужин с минджи тоже получается забавно-вкусным, причем настолько вкусным, что ханни даже не жаль потраченного времени. и составляющая «ужин с минджи» на самом деле значит что-то типа — приготовленный ханни и съеденный с минджи ужин. потому что минджи сообщает, что сегодня будет просто читать рецепт и громко командовать. и в голове ханни проскакивает мысль — а почему бы им не объединятся так почаще? не то что бы они видятся редко, наоборот, но сегодняшний вечер чувствуется иначе, нежели ночевки на квартире у минджи. это мило, мило вот так сидеть и болтать ровно ни о чем. мило видеть, как минджи искренне что-то смешит. мило замечать, что минджи смешит ханни. — если еще раз рассмешишь меня, пока я буду пить воду, я перееду к тебе на квартиру и буду сидеть у тебя на шее, поняла? — минджи стучит ладонью по столу и смеется. — и ты думаешь, что это реальная угроза? — все! значит, завтра переезжаю! и в голове проносится мысль — а почему бы, собственно, и нет?               — выйдем на улицу? — может лучше на балкон? ты хочешь покурить? и минджи несколько секунд молчаливо задумывается. ханни уже было собирается накинуть просто куртку и не идти никуда дальше десяти метров вперед — на балкон. — я же больше не курю. просто прогуляться захотелось вечерком. минджи бросает курить. и это уже точно! искренне и бесповоротно, будто та пачка, брошенная на фотографии в мусорку сделала что-то типа отвязки, отворота и ограничения для душевной силы минджи. будто ханни смогла сделать самостоятельно что-то действительно хорошее. ханни и не задумывалась все это время о том, что минджи теперь точно такая — сильная и независимая. что минджи теперь точно такая — храбрая и, наверное, благодаря ханни. — я точно на тебя хорошо влияю. и в груди от гордости что-то очень сильно защемляет настолько, что ханни не может себя сдержать от того, чтобы зажать лицо между ладоней. мять ее щеки приятно, даже если минджи это ненавидит и пытается вырваться — невозможно. ханни целует ее в щеки и приговаривает, как же сильно она ей гордится. будто бы минджи точно стало способным икаром и полетела с этой скалы не вниз, а наверх. а ханни ее крылья без воска и перьев. и минджи целует ханни в губы. как-то даже не романтично, а скорее чувственно и благодарно. просто секундно касается их и встает, чтобы взять в прихожей куртку. поворачивается к ханни снова. — так идем?