В твоем тихом омуте

— Мне тебя на руках на улицу вынести, или что? — Антон обиженно хмурится, зарываясь в клетчатый шарф лицом. — И не смотри на меня, как на врага народа, сам захотел, тебя никто не заставлял, — Шастун молча отворачивается от Арсения, закрывая слипающиеся веки.       Вместо того, чтобы сейчас просто лежать в теплой и мягкой кровати, видя десятый сон, парень вынужден был встать на два с половиной часа раньше и все для того, чтобы навестить Эда. Кто его знает, может он там в одиночестве уже коньки отбросил. За столько лет знакомства, Антон понял, что со Скруджи возможно абсолютно все. Поэтому будильник на 05:30, собственное недовольное мычание и вздыхающий Попов — все, что сопровождало парня утром. Единственное, что хочется в шесть утра — убивать. Вот прям без преувеличений, чистое чувство непонятно откуда взявшейся ненависти ко всему, что движется. Именно поэтому Антон молчал. Так проще, иначе явно пострадает кто-то или что-то, в этом можно даже не сомневаться. — Не спи, — мужчина в спешке вставляет ключ в замочную скважину, поворачивая его два раза. — Я не сплю, — Шастун вредничает, но по голосу слышно, да и по поведению прекрасно заметно. — Я вижу. Еще скажи, что ты просто медленно моргаешь, — брюнет поглядывает на часы, понимая, что если сейчас они не поторопятся, то попасть на первый урок станет несбыточной мечтой обоих. — Ага, — Арсений быстро спускается по лестнице, проклиная вовремя сломавшийся лифт. Антон же за ним не спешит, стоя на прежнем месте. — Сам напросился. Попов закатывает глаза, в два счета оказываясь у стоящего на верхней ступеньке парня и, закинув его себе на плечо, молча спускается вниз. Шастун же на чужом плече даже не думал сопротивляться, наслаждаясь моментом. Давненько его на руках не носили.       Оказавшись во дворе, мужчина отпустил свою драгоценную ношу, за руку ведя его к машине. Ну вот зачем вчера нужно было так поздно ложиться? Уснули бы раньше, проснулись бодрей. Антон так вообще — муха, впадающая в спячку. Попов открывает машину, сажая в нее спящего находу парня. Да, поспать 4 часа — это, конечно, не 8, но все же лучше, чем ничего, ведь так? Шастун поудобнее устраивается на мягком сиденье, немного опуская кресло назад. — Не спи, — Шаст, не открывая глаз, показывает мужчине язык. Арсений лишь мягко улыбается, заводя машину.       Антон же, чтобы не уснуть, с улыбкой на лице вспоминает вчерашний вечер. То, как его напоили любимым мятным чаем, то, как завернули в пушистый плед, сажая на собственные колени, и покачивали, как маленького ребенка, то, как лишь в одной комнате были слышны глупые разговоры совершенно обо всем. Время в такие моменты не идет, а куда-то неумолимо быстро летит, не желая останавливаться ни на минуту. Лишь когда язык обоих начал нести всякую чушь, а глаза непроизвольно закрываться, пришло осознание того, что уже ночь. Об этом вечере Шастун не пожалеет никогда. Эти несколько часов недосыпа ни в коем случае не превзойдут ту обычную ласку, что получил от Попова Антон. — Адрес тот же? — чуть громче спрашивает Арс, дожидаясь ответа. — Почти, чуть дальше проедешь и у стеклянной многоэтажки остановишься, — Антон смачно зевает, разлепляя тяжелые веки. — Как скажешь.       Дорога для Шаста проходит по грани между сном и реальностью. Он лишь изредка закрывает глаза, погружаясь в приятную дрему, после чего чувствует ощутимую хватку на своем колене. Вот так вот и поспи в учительской машине... Когда автомобиль оказывается у пункта назначения, Антон окончательно просыпается, выпрямляя сиденье. — Вот здесь паркуйся, — мужчина послушно останавливается на указаннном месте, заглушая мотор.       На улицу выходят молча, заходя в светлый подъезд. Антон уверенно ведет Попова к лифту, тыкая на кнопку девятого этажа. — Представляешь, как было бы здорово, если бы мы сейчас здесь застряли? Парень смотрит на брюнета удивленным взглядом, крутя пальцем у виска: — Очень, всю жизнь только об этом и мечтал, — сарказм — лучшее, что придумали люди на этой полной различной лжи земле. — Ты так сильно хочешь на химию? — в голубых глазах блестит озорной огонек, который ярко отражается в зеркале. — Нет, но и здесь торчать не хочу, — Антон полностью разворачивается к отражающей поверхности, приглаживая выбившуюся из общей копны кудряшку.       Лифт останавливается, раскрывая свои двери, выпуская на волю гостей. Арсений шаловливо взьерошивает волосы на чужой голове, вставая на твердый пол подъезда. Шастун же что-то недовольно бурчит, покидая замерший железный ящик. Сворачивает направо, подходя к сто одиннадцатой квартире и громко стучит в массивную дверь. — Ты уверен, что он нам вообще откроет, — интересуется Попов, после пяти минут ожидания. — Куда он денется? От меня не спрятаться, — раздается последний удар кулака о железо, после чего Антон поднимается на этаж выше, открывая оконную раму. Арсений внимательно наблюдает за действиями парня сверху, пытаясь предугадать дальнейшее развитие событий. Через минуту Шастун, как ни в чем не бывало спускается вниз, держа в руках толстую связку различных ключей. — Годы идут, а Скруджи не меняется. Серьезно, он всю жизнь так делает, — зеленоглазый отпирает дверь ключом, запуская мужчину внутрь. — Так, проходи, разувайся, я сейчас Эда разбужу и пойдем чай пить, — Антон быстро снимает обувь, не удосужившись даже наклониться и громко топая по плиточному полу, скрывается за межкомнатной дверью.       Парень даже не сомневался, что найдет Выграновского в кровати, поэтому и не удивляется, наблюдая бесформенный клубок под белым одеялом. Нежданный гость подходит к окну. Не жалея друга, Шаст одним движение руки открывает плотные шторы, наполняя комнату еще не совсем ярким солнечным светом. Брюнет отворачивается от солнца, пряча голову под плотной тканью. — Скруджи, вставай, иначе я в школу опоздаю, — голос Антона звучит очень ласково, да так, что заставляет не проснуться, а заново начать засыпать. — Эд, блин, — окончательно разозлившись, Шаст сдергивает с худого тела одеяло, нечаянно прикасаясь к горячей коже. — Отдай покрывало, холодно вообще-то, — Выграновский все же распахивает невозможные серые глаза, отчаянно пытаясь отобрать украденную у него вещь. — Какой "холодно"? У тебя здесь как в бане, — Антон осторожно кладет свою ладошку на чужой лоб и чуть не оттергивает ее от контраста температуры. — Все, приехали, у тебя температура, — Эд страдальчески закатывает глаза, опускаясь спиной на еще теплый матрас. — Ничего у меня нет, просто я так нагрелся пока спал, вот и все, — вернув себе долгожданное одеяло, парень закутывается в кокон, удивленно приподнимая бровь на свист чайника. — Ты кого ко мне притащил? — Серийного маньяка, конечно. Градусник у тебя на месте? — дождавшись положительного кивка, зеленоглазый выходит из комнаты, заглядывая в просторную кухню. — Как там Эдуард? — полная форма имени ощутимо так резанула парню по ушам, но поправлять Арсения он не стал. — Температура у него, причем еще и немаленькая. И это он меня еще спрашивал, не боюсь ли я заболеть. Совсем в своей этой Великобритании от русских морозов отвык. Можешь, пожалуйста, сделать ему чай с медом, а я пока за таблетками схожу, — Антон тяжело трет глаза, опуская уставший взгляд в пол. — Я могу сходить, мне не сложно, — Попов захватывает парня в крепкие объятия, поглаживая по кудрявой макушке. — Нетушки, потеряешься еще, а мне потом с вами двумя возиться, — Шастун нехотя отрывается от теплого Арса, направляясь в ванную.       Скрипнув, открылся ящик с различными предметами гигиены, являя парню пластмассовый контейнер, который служил в этом доме аптечкой. Через минуту долгого копошения, на свет все же показался градусник, затерявшийся среди множества различных бинтов. Закрылась дверца шкафчика и перед Антоном появилось собственное отражение. Все те же торчащие уши, вздернутый нос и любимые кудри, но глаза выдавали с потрохами. Они сияли. Не блестели, не сверкали, а именно сияли тем самым нездоровым огоньком. Сияли так, как сияют глаза человека, которого не потушили. Парень долго смотрит через отражение в свои же глаза, пытаясь найти в них маленького Антошку, лет так десяти. Но его там нет, давно уже нет. Шаст даже ради простого интереса сравнивал фотографии, пытаясь найти тот самый огонек, который тускнеет с годами, задаваясь одним лишь вопросом: "А у него он вообще когда-нибудь был?" Как видно, нет, но зато он появился сейчас. Такой бессмысленный, но настолько нужный.       Услышав звон посуды в комнате, парень наконец отвис, покидая ванную. Градусник благополучно был доставлен больному. Получив отказ, Антон пошел на крайние меры, угрожая запихать прибор в другое место, а не подмышку. Несмотря на всю глупость данной угрозы, сработала она блестяще и уже через 10 минут Шастун держал в руках градусник с отметкой 38,9. — Доигрались, я сейчас за таблетками схожу и вернусь, а ты пока с Арсом поговори, чтобы не уснуть, хорошо? — брюнет кивнул, отпуская обеспокоенного друга.       Натянув кофейное пальто, Антон оперся о дверной косяк, наблюдая за завтраком Попова. Когда он только успел себе бутербродов настрогать? — Приятного аппетита. Напои, пожалуйста, Эда чаем, если тебе не сложно, а то он там с голоду помрет. Я быстро, — хлопает входная дверь, оповещая об уходе парня, и Арсений идет с двумя кружками в хозяйскую спальню. — Ну что, лечиться будем? — улыбаясь, мужчина ставит посуду на прикроватную тумбочку, и уходит на кухню, возвращаясь с тарелкой аппетитных бутербродов с копченой колбасой. — Нет, я совершенно здовов, — прохрипел из под одеяла Выграновский, разрываясь в тяжелом кашле. — Я вижу. Вылазь давай, чаю хоть выпей, — темная макушка наконец показывается на свет, фокусируя поплывший взгляд на учителе. — Спасибо, — Эд забирает кружку, от которой идет пар, и делает первый глоток. Мятный. Антон его все напиться не может, а брюнет его надух не переносит. А он чего ожидал, любимейший чай и гору плюшек? Хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам, так что пришлось довольствоваться тем, что есть. — Как у тебя дела вообще? — Арсений первый нарушает неловкое молчание, заглядывая в глаза напротив. — Ответ никак тебя явно не устроит, сказать, что все замечательно я тоже не могу, поэтому все нормально, — парень возвращает кружку на место, презрительно оглядывая нетронутые бутерброды. — Ты мне лучше расскажи, как у вас с Тохой дела, а то он молчит чего-то. — На удивление хорошо, честно говоря, зная его характер и поведение, я рассчитывал на нечто худшее, — устав стоять, Попов выдвинул пуфик, задвинутый за стол, и изящно приземлился на него. — Это только так кажется на первый взгляд, что Шаст такой высокомерный и своенравный, актер он просто хороший, а на самом-то деле внутри Антон совершенно другой. За всем этим его многочисленным пафосом скрывается ранимый парнишка, который просто устал прислушиваться к мнению окружающих, — Эд вымученно улыбнулся, пряча татуированные руки под одеялом. — Ты, кстати, что ему на Новый год дарить будешь? Ну вот просто ради интереса узнать. — Я еще толком не определился, но скорее всего что-то из бижутерии... — Выграновский фыркнул, расползаясь в ухмылке. — Нет, Антону понравилось бы, я не спорю, просто видишь в чем дело, ему просто хочется внимания, обычного такого, теплого, а не дорогие украшения. Да для него провести этот праздник в твоей компании было бы намного дороже, чем самые дорогие бриллианты. Вот в этом и заключается настоящий Шастун.       Хлопнула дверь, оповещая о возвращении кудрявого недоразумения. Арсений поспешил выйти в коридор, встречая, так скажем, коллегу по несчастью. Антон разувался, улыбаясь чему-то своему. — Ну что, я сейчас Скруджи таблетками напою и поедем в школу, хорошо? Я быстро, — сняв пальто, парень быстро ретировался в комнату, громко шурша пакетом с лекарствами. — Итак, больной, я пришел вас лечить. Открываем ротик и пьем вот эти вот таблетки, а потом сироп, — Шаст протягивает брюнету ладошку, с несколькими разными таблетками, которые тот нехотя принимает. — Список приема лекарств будет висеть на холодильнике, только попробуй пропустить хоть один прием. Сейчас поспи еще немного, как проснешься, мне позвони, не забудь только, — Антон заботливо поправляет сбившееся покрывало, прикладывая свою ладонь к горячему лбу. — Руки у тебя холодные, — почти шепчет Эд. — Зато лоб у тебя горячий, — Шастун улыбается так ласково и глупо, что эта дурацкая улыбка передается и Выграновскому.       А еще буквально несколько месяцев назад это странное явление на лице Антона можно было увидеть крайне редко. Заставить его улыбаться действительно искренне было практически невозможно. Шасту просто нечему и некому было улыбаться, да и показывать свои эмоции тоже. А сейчас... Антошка расцвел и как будто бы ожил. И Эду больше ничего не надо, лишь бы только Шастун не молчал целыми днями, витая в омуте своих мыслей, лишь бы не скулил от боли после каждого своего клиента и собственной ничтожности. — Спи давай, — брюнет закрывает глаза, устраиваясь поудобнее на широкой кровати. — Я ушел, — на грани сна слышит парень, окончательно вырубаясь после отчетливых двух поворотов ключа в замке.       Антон ему не друг. Антон его семья, единственная и самая нужная в жизни Эда. Вот так и бывает, вроде бы всего лишь один человек, а смысла в нем больше, чем в целой толпе.

***

      По коридору носилась орущая куча детей, сбивая все и всех на своем пути, но даже через весь этот шум, Шастун услышал еле ощутимую мелодию из своего кармана. Дойдя до конца коридора, где первоклашек оказалось поменьше, Антон достал телефон, понимая, что звонит Скруджи. Проснулся, значит, давно пора, у них вон четвертый урок закончился, а этот в спячку целую впал. — Моя спящая красавица соизволила проснуться? — Шастун честно старался не засмеяться, но получалось плохо. — Ой, а ты, блять, принц, дворецкий — максимум, — Эд на другом конце трубки фыркнул, заразительно зевая. — Хотя знаешь, я вообще не пожалел, что ты меня спать уложил, мне прям полегче стало. — Ну вот видишь, я всегда прав, так что почаще меня слушаться надо, — Антон подошел к широкому окну, всматриваясь в возвышающиеся здания напротив. — Корону сними, она тебе думать мешает. Скажи-ка мне лучше, ты сегодня ел вообще? — так, тут все понятно, раз режим мамочки включил, значит на поправку пошел. — Да, мам, дома чай попил и в столовке перекусить не забыл. Чувствую себя нормально, ничего не болит. Шапку не надел, это ты и сам прекрасно знаешь, пальто теплое, куртки нет. Выкурил всего две сигареты, вроде бы все, — для Антона такие отчеты стали настолько привычным делом, что он, даже не задумываясь, рассказывал все как есть. — А, ну и два по географии получил, она проверочную забабахала такую! Короче, там без шансов. — А Попов твой что говорит? — Шастун закатил глаза, мысленно давая другу подзатыльник. На кой черт Арсению его оценки, если они даже самому парню не нужны? — А что он должен сказать? "Антон, исправляй оценки, иначе мы больше не будем общаться, так как мое царское внимание не рассчитано на таких бездарей, как ты"? — Выграновский тихонько посмеивался в кулак, представляя эти слова, только сказанные учителем. — Ладно, иди, грызи гранит науки, удачи. Целую, — только Антон хотел ответить что-то в своей манере, как его мертвой хваткой схватили за плечи и, закрыв рот рукой, куда-то потащили.       Парень испугался, да в этой ситуации мало кто не испугается. Можно подумать, его каждый день какие-то придурки в пустой класс затаскивают, нападая со спины. Дверь захлопнулась, и Шастун начал громко кричать в чужую ладонь, но получалось лишь глупое мычание. Сильные руки прижали хрупкое тело к стене, резко разворачивая парня к себе лицом, не убирая ладони от рта. Первое, что увидел Антон, был смертельный холод голубых глаз, но не своих родных и таких любимых, а чужих, совсем незнакомых и неприятных. — Будешь кричать, я тебя здесь же изнасилую и оставлю, понял меня? — Антон наконец узнал парня напротив. Булаткин значит, интересно. Шаст кивнул, после чего надоевшая ладонь изчезла. — А теперь я попрошу объяснить мне: зачем ты меня сюда притащил? — зеленоглазый расстеряно смотрит вокруг, когда слышит звонок на урок. "Геометрия", — проносится в голове парня, после чего звенит собственный тревожный колокол. Нехорошо на уроки Попова опаздывать, очень нехорошо. — Где Выграновский? — вроде для Егора не такая уж и не близкая фамилия, а в голосе ни одна нотка не дрогнула, ни одной искорки в глазах не промелькнуло. — Я не знаю, — Антон врет, он ведь обещал Эду, а обещания — далеко не простые слова, которыми можно разбрасываться направо и налево. — Мне-то не ври, я видел, какие у вас с ним близкие отношения. Да, подыспортился вкус-то у Эда, никого получше найти не смог что-ли? — Булаткин презрительно осмотрел кудрявую шпалу перед собой, ухмыляясь. — Прости, забыл, что для него не имеют значения внешние показатели, важно ведь то, что можно в жопу себе запихать, да во рту подержать. — Да как ты смеешь вообще так говорить? Это ведь именно тебе нет никакой разницы, с кем спать и кого трахать, — Шастун практически рычал в ухмыляющиеся лицо напротив, сжимая кулаки. — Я же сказал, что вы с ним прекрасно нашли общий язык, и ты знаешь, где он. Поверь мне, это и в твоих интересах просто назвать мне его адрес и все, живи спокойно, — и снова эти жалкие угрозы, которых Антон наслушался по горло. — Назови мне хоть одну причину, по которой я должен это сделать, — вот теперь, Шаст уловил некую смену эмоций на чужом лице. — Я люблю его, — Антон замер на месте, всматриваясь в голубые глаза. Это вряд ли похоже на правду, но и на ложь тоже. Не было бы идиотской ухмылки, было бы намного проще. Всегда интересно, что будет скрываться под этой защитой, если ее убрать: все та же уверенность или нечто большее? — Я тебе не верю, — Шаста жизнь научила. Доверие вообще штука странная и хрупкая очень. Его, как тонкий стеклянный шар, порой даже в руки близкого человека отдавать боишься, что уж говорить про чужих. — Я ничем не смогу тебе это доказать, ты не он. Скруджи понял бы. Я ведь тогда никуда не полетел, да и невеста эта ненастоящая была, так, актриса знакомая. Проверить хотел, что будет, если Эда рядом не будет. Ничего. Просто одна сплошная пустота вокруг и все как раньше. Он просто осветил всю мою жизнь, представляешь? В Великобритании тысячи огней, а мне без него все равно темно, как будто бы ничего вокруг больше не существует, лишь какие-то тусклые блики, по сравнению с целым ходячим солнцем. Он как будто бы стал частью меня и первое время, приходя домой, я думал, что Эд придет и я обязательно расскажу ему все, забывая о том, что он не придет, — это всегда немного страшно, когда человек изливает тебе душу. Страшно не понять и просто не знать, как помочь, особенно когда это делают люди, посмотрев на которых не скажешь, что они вообще способны что-то чувствовать. — Как видишь, прошел месяц, а я здесь. Не смог я забыть его глаза, хотел, но не смог.       Шастун молчал. Не имеет он права влезать в чужую жизнь, но и за друга решать он не может. Проходит минута, две, три, парень напротив ждет. Знает, что не дождется, но надежда умирает последней. — Если не можешь адрес, то скажи хотя бы номер, пожалуйста, — Антон снова молчит, тщательно взвешивая все за и против, когда в кабинете раздается третий голос. — Завтра после школы поговорим, — Шаст в изумлении опускает взгляд на телефон, все время находящийся в его руке, с неотключенным звонком Выграновского. — Эд, подожди, — Егор чуть ли не выхватывает телефон из рук хозяина, пытаясь сделать хоть что-нибудь, но брюнет бросил трубку. — Он все слышал, — Антон констатирует факт, пытаясь предугадать, чем ему грозит этот диалог. — Так ты вроде с мамой разговаривал, нет? — Булаткин смотрит на парня перед, собой, как на восьмое чудо света. — Ну да, Выграновский и так мне, как мать, поэтому нечему здесь удивляться. — Заранее хочу предупредить, ты меня, конечно, прости, но я его у тебя уведу, в этом можно не сомневаться, — обстановка не выражает собой никакого веселья, но Шаст заливисто смеется, вспоминая старый добрый тренд. — Какой "увести"? Он мне как брат, а ты тут всякую дичь несешь. Егор окончательно теряется, хмуря брови: — Вы не спите? Антон выпрямляется, не переставая улыбаться: — Иногда, в одной кровати. Спим, но не трахаемся, — Шастун останавливает свой взгляд на часах, осознавая, что до конца урока не больше пятнадцати минут. Булаткин понимает, к чему клонит парень, поэтому отпирает дверь, выходя наружу. — Спасибо. Младший расстеряно хлопает длинными ресницами, провожая взглядом удаляющуюся спину. Егор явно пошел не в кабинет математики, а вот Антону от этого никуда не деться.       И вот уже Шастун, ученик одиннадцатого класса, несется по школьным коридорам, чуть не сбивая по пути зазевавшихся прогульщиков. Его даже физрук не заставляет бегать, а тут вон, из-за математика какого-то целый кросс сдавать приходится. Дожили.

***

— Арсений Сергеевич, извините за опоздание, можно войти? — на одном дыхании протароторил Шаст, переводя дух на пороге кабинета. — Антон, ты время то хоть видел?! До звонка осталось чуть больше десяти минут, а ты только сейчас заявляешься на урок. Ты где бродишь вообще? Парень видит: Попов переживает, понимает, что просто так Антон не пропустил бы урок, поэтому и смотрит не со строгостью, а с немым вопросом, застывшим в бездонных глазах. — Дела у меня были, — практически не врет младший, если, конечно, разборки с бывшим лучшего друга можно назвать срочными делами. — Важные? — с долей усмешки вопрошает брюнет, опираясь поясницей о тяжелый дубовый стол. — Очень, — Антон ловит на себе заинтересованный взгляд друга, незаметно для учителя подмигивая Димке. — Ну проходи, садись, если уж важные. Только не забудь ненадолго задержаться после этого урока, — Шастун обиженно хмурит брови, наблюдая за отвернувшимся Арсением. Ну и что он ему скажет? "Не переживай, меня просто один чувак затащил в пустой класс, угрожал, а потом излил душу и, узнав нужную информацию, слился"? Познавательно, однако...       Пока опоздавший шел к своей парте, до него долетели некие отрывки чужих диалогов, в которых фигурировало его имя. Спасибо Щербакову, он прям из него звезду школы сделал. Школьники — народ необычный, потому в эту историю вплели еще и Попова. Фразу «Шастун, останься после урока» одиннадцатиклассники слышали чаще, чем собственное имя, что уже говорит о немалом. Один лишь бог знает, чем они там вообще занимаются, потому что говорить по поводу оценок каждый день в течение двух месяцев как минимум странно. В принципе детей мало волновали интриги непутевого ученика и солидного учителя, главное, что Попов не орет да и ладно. Такое чувство, что Антон ему после уроков либо с недотрахом помогает, либо валерьяночкой спаивает, ну серьезно. — У вас сейчас какой урок будет? — Арсений словно шакал, хищным взглядом оглядывает класс, останавливаясь на кудрявом чуде за последней партой. — Русский, — практически хором ответили дети, доставая из карманов телефоны. — Можете тихонечко, но только чтобы тихонечко, идти к Павлу Алексеевичу, у него все равно сейчас класс пустой, — сразу же после слов учителя, кабинет заметно опустел, сохраняя в себе присутствие всего двух человек. — О чем разговаривать будем, Арсений Сергеевич? — улыбаясь, произносит Шастун, начиная свою любимую игру. Я уточню, совсем не плавный переход с ты на вы. Знаем, умеем, практикуем, обращайтесь. — Иди сюда, чучело кудрявое, — Арсений жестом указывает парню на месте рядом с собой, заставляя подойти. — Ну во-первых, про то, где и с кем ты на моих уроках шаришься. А во-вторых, про твои оценки, милый мой. Все, конец года и учеба не нужна? — Ой, да я и в начале года в ней не нуждался, просто скучно было, вот и приходилось учиться, — Шаст все же подошел к мужчине, остановившись в двух шагах от него. — А сейчас прям весело стало? — брюнет, как старая добрая русская женщина, упер руки в бока, гипнотизируя зеленые глаза. — Да вон, маньяков поразвелось, с геометрии похищают, препятствуя получению образования, так еще и шантажировать пытаются. Что не день, так сюрприз, — привычка у Антона такая, рассказывать, например, о похоронах и покупке хомяка с одинаковым выражением лица. Заметив тень удивления на мужском лице, парень мягко улыбнулся. — Не переживай, все хорошо. Просто там Булаткин этот и Скруджи, и в общем... Сложно все очень. — Хорошо, с этим разобрались, а как насчет оценок? — парень обреченно закатил глаза, скрещивая руки на груди. — А с ними-то что не так? — как ни в чем не бывало ответил Антон, наблюдая за реакцией Арсения. — Всё. У тебя выходит две двойки и одна тройка за четверть, тебя это не смущает? Ты ведь умный мальчик и прекрасно можешь учиться вообще без них. Антош, исправь оценки, — Попов смотрел с такими до боли знакомыми нежностью и переживанием, что у парня перед глазами возник невысокий женский силует бабушки, которая также стояла на пороге комнаты, прося исправить ненавистную тройку по географии. — Да какая разница, есть тройки, нет троек? Ну вот что мне будет, если я их исправлю? — мужчина хитро прищурился, опираясь о стол спиной. — Все новогодние каникулы будешь жить у меня, — Шастун удивленно выгнал брови, недоверчиво смотря в глаза напротив. — Если, конечно, не хочешь провести их, как осенние.       Стоит ли говорить, что прошлые каникулы для Антона прошли, мягко говоря, никак. Нет, целая неделя на диване под аккомпанемент голосов из телевизора, бесконечные катки в стендов и вечно заканчивающиеся сигареты — это, конечно, хорошо, но утомительно, до жути. Что отдыхал, что пахал — одинаково приятно. — Я согласен. По каким предметам хоть исправлять надо? — теперь настала очередь удивляться Попову. Этот ребенок даже оценки свои не знает... — Все по накатанной — география, русский язык и геометрия, — услышав последний предмет, парень странно ухмыльнулся, делая большой шаг вперед. — По геометрии могу прямо сейчас, — тонкие руки опускаются на чужую ширинку, а окольцованные пальцы поддевают конец ремня и тянут на себя. Арсений перехватывает тонкие запястья, убирая их от себя. — Нет, больше я тебе халявных оценок ставить не буду, — Попов улыбается, крепко держа мальчишечьи руки в своих. — Так что, давай легальным способом. — Ну хочешь, я тебе стих прочитаю, — Антон обиженно возвращает дистанцию, освобождая свои руки из плена. — Хочу, только давай твои, красивые они у тебя, — мужчина тянет парня за руку на себя и, захватывая в объятия, смыкает свои руки на широкой спине.       Шастун долго любуется небесными глазами, складывая строчки в своей голове. Нельзя вот так вот в открытую неотрывно смотреть в эту бездну, понимая, что ты давно уже находишься на ее дне. Добровольно он туда нырнул, не желая возвращаться обратно. Арсений стоит и, затаив дыхание, прислушивается к биению чужого сердца. Это все кажется слишком правильным, как будто бы все так и должно быть, только так и никак иначе. Антон тихонько вздыхает чему-то своему и, не отрывая доверчивого взгляда, полушепотом начинает: — Глаза умеют говорить. Кричать от счастья или плакать. Глазами можно ободрить, с ума свести, заставить плакать. Словами можно обмануть, глазами это невозможно. Во взгляде можно утонуть, если смотреть неосторожно...       Попова ведет конкретно так, потому и смотрит в глаза напротив, что так отзывчиво блестят, переливаясь на солнце. Ну вот и что в них такого он вообще нашел? Обычные, однотонные и не темные, и не светлые зеленые глазища, без всяких там крапинок, обводки или насыщенного градиента. Любой другой напрямую бы и сказал: "братан, ну, мол, извини, но глаза-то реально обычные." А для нас ведь все, что является обычным, зачастую и будет некрасивым, так уж мы устроенны. Но не стоит забывать об одном: для человека красивые глаза не те, что имеют удивительный цвет, шикарный разрез или же различные, подчеркивающие их вещи. Самые красивые те, что смотрят на тебя с любовью и заботой. Да какая разница, какого они цвета, если только эти глаза смотрят на тебя так, как никогда несмотрели другие? Пусть даже фиолетовые, разные или косые, но до боли любимые. И вот сейчас он смотрит в них и понимает, за что полюбил. Ведь Арсений один из немногих, кто смог в Антоне разглядеть именно Антона. Не просто какого-то парня, не ученика, не друга, не Шаста, что так прекрасно прячет себя, а именно ту частичку души, которая делала из кудрявой шпалы Антона.       Шастун практически не дышит, пытаясь в голове составить тысячи вариантов развития событий. "А вдруг пошлет?" — мимолетно проносится в голове, но здесь вообще не однозначно. По идее по адресу-то и сходить не страшно, Антон бывал там не однократно, да так, что уже и навигатор не нужен, наизусть дорогу знает. Но вопреки самой худшей версии, а поход на три веселых буквы, еще далеко не она, Попов лишь сильнее прижимает к себе худенькое тельце, опираясь подбородком на мальчишечье плечо, и шумно дышит в большое ухо. А Шасту больше ничего и не надо, у него и так сейчас все есть.

***

— Так, малышня, садимся, сегодня у нас довольно интересная тема, — та самая малышня в виде учеников одиннадцатого класса дружно рухнула за парты, что-то возмущенно шепча. — Павел Алексеевич, а вы тогда дед, — Антон ехидно улыбался, смотря учителю в глаза. — Ой, Шастун, во всем нужно стараться искать плюсы. Я вот зато мудрый и опытный, а ты глупый и наивный, так что цыц. Иди лучше тетради для творческих работ раздавай, сочинение сейчас писать будете, — парень нехотя встал со стула, напрявляясь за немалой стопкой тетрадей.       Выполнив свою тяжкую работу, Антон присел обратно, открывая свою тетрадь. Ну что сказать, оценки там падали как сосульки на голову бедным прохожим. Начиная от классических 5/5, заканчивая 2/3, полученных на прошлой неделе. Нехило так. — Я хочу, чтобы вы меня услышали и правильно поняли, — Воля привычно крутился у доски, невероятно довольный всем, что происходит в его классе. — Сегодня мне не нужнен от вас великий шедевр или классическая экзаменационная работа. Сегодня вы пишите о любви. Знаю, тема для вас совершенно не новая, да и писали вы такое не раз, но я лично хотел бы ознакомиться с вашими работами, ну и что греха таить — дать вам хотя бы небольшой шанс исправить оценки. Это может быть как классическое рассуждение на эту тему, что, я думаю, вас ни в коем случае не привлекет, так и личное письмо тому самому человеку, обращение или же признание, просто на бумаге. Можно без имен, дат и всего прочего, это ваше мнение, ваш взгляд на мир. С уверенностью могу гарантировать вам полное неразглашение всей информации, написанной вами. Все, что сейчас будет происходить в этом классе, здесь же и останется, обещаю, — Добровольскому можно было бы и не обещать, ему и так всецело доверяли. — То есть, можно писать все, что только душа захочет? — интересовалась блондинка с первой парты. — Да, но только по теме урока. Все, можете приступать, — учитель наконец присаживается на кресло, заинтересованно наблюдая за работой детей.       Шастун за задней партой вздохнул, начиная формулировать строчки в голове, поражаясь масштабу информации. Да тут целый роман написать можно, а не сочинение какое-то. Антон последний раз заглядывает в окно и записывает первую строчку. Может из этого и не получится шедевр, но зато будет хотя бы искренне. Попову бы точно понравилось.       Когда звенит звонок, напоминающий о конце урока, до Шаста доходит, что дописать он не успеет, а четыре страницы — чертовски мало. Взвесив все за и против, парень наспех чиркнул последнее предложение, складывая свою тетрадь на самый верх немалой стопки, и ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Добровольский на это лишь кивнул, открывая его тетрадь.

***

— Ты занят? — Попов даже не дернулся, краем глаза замечая вошедшего в класс друга. — Смотря на то, что тебе от меня надо, — брюнет отложил в сторону чью-то тетрадь, зная, что Паша от него не отстанет, «Воля» же. — На, читай, — мужчина протянул Арсению цветную тетрадь и направился к двери. — Как освободишься, занесешь мне. — Хорошо, — Добровольский с ухмылкой на лице уходит, а Попов в недоумении смотрит на неподписанную вещь в своих руках, всё-таки открывая ее.       Внутри, на обложке тетради, аккуратным каллиграфическим почерком выведено "Антон Шастун", заставляющее засомневаться в ее владельце. Улыбнувшись, Арсений начал перелистывать страницы, уделяя особое внимание оценкам. Жирные пятерки и четверки вначале тетради приятно радуют глаз, но очень быстро сменяются на унылые тройки да двойки. Попов внимательно вчитывается в работы Антона, бегая глазами между строк. Одно сочинение, за которое стоит более-менее нормальная оценка, сильно режет глаз, даже манерой повествования. Сразу видно, Димка писал. Арс приостанавливается, когда видит записанное сегодняшнее число и длиннющий текст со скачущими буквами. Оценка за сочинение не стоит, что весьма странно, ведь непроверенную работу Паша бы не принес, значит в ней что-то не так, поэтому забыв про проверку тетрадей, Попов начал читать, поражаюсь уже с самых первых строк.       "Я знаком с тобой всего полгода, но иногда мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь. Наверно, в этом и заключается любовь. Когда две детальки пазла, специально выточенные друг под друга, складываются вместе, создавая одну общую картину.        Ты совершенно особенный человек. Ты — исключение. Такие, как правило надолго врезаются в память и остаются в сердце навсегда. А ведь ты даже не просил войти, я сам распахнул для тебя свои двери и впустил внутрь, отдавая все ключи. И ты сломал мой мир, перевернул в нем все с ног на голову, устанавливая свои порядки, пока я, такой гордый и сильный, осозновал, что ничего не могу с этим сделать. Да я и не хотел ничего с этим делать...       Таких, как ты, никому не отдают. Таких крепко держат за руку, боясь хоть на минуту ослабить хватку, ведь могут украсть. Таких всегда носят с собой, прямо в сердце, в мыслях, в себе. Таким, как ты, не говорят глупых слов, печатая глупые смс в телефоне, таким посвящают стихи, даже те, кто не писал отроду. А я ведь тоже не поэт... Такие рождаются раз в сотню, а то и в тысячу лет, чтобы научить нас одному — любить, потому что не любить таких невозможно.       Это не просто любовь, у нас с тобой она особенная, прямо как ты. До тебя не было ни одного человека, полюбившего меня за меня. Я загнал себя в себя же, а ты настырно достал обратно, напоминая о том, какой я настоящий. Ты не пытался изменить меня или сломать, не доказывал, что есть кто-то лучше. Рядом с тобой я просто не мог играть, разрываясь от желания сорвать с себя эти многочисленные маски. Но сорвал их с меня именно ты. Благодаря тебе, я наконец-таки нашел то, что так долго прятал от других, закапывая глубоко внутри.       Я нашел любовь и дружбу в одном человеке. Серьезно, когда я обнял тебя впервые, все мои старые раны как будто бы окончательно затянулись, позволяя наконец вздохнуть полной грудью. Странно то, что мне с тобой хорошо всегда, даже тогда, когда до безумия плохо. Страшно видеть за всей твоей напуской суровостью, скрытую от чужих глаз нежность, известную только мне. Чувствовать вместе с тобой усталость, радость и печаль, одну на двоих. Быть рядом даже тогда, когда очень далеко.       Все, что я могу сказать — ты лучшее, что случалось в моей жизни, поверь, мне есть, с чем сравнивать. Ты первый, кому я посвятил что-то, открылся с закрытыми глазами и изрезанной шрамами душой. А я ведь тебе так и не сказал в живую, смотря в глаза, о том, что я люблю тебя. Да мне и не надо этого делать, ты и сам все прекрасно понимаешь и чувствуешь.       Пока все обещали мне достать с неба луну, ты просто показал мне звезды. Спасибо тебе за то, что появился в моей жизни в самый подходящий момент, именно тогда, когда был нужен. Я надеюсь, что для тебя я действительно что-то да значу..."       Дочитать Арсений не смог. Что-то? Да Шастун и представить себе не мог, насколько велико это что-то. Антон — это маленькое нечто, точно также ворвавшееся в его размеренную жизнь. Взрослый ребёнок, маленький взрослый, что так плотно засел в мужском сердце. Один такой единственный на всем белом свете. Самый родной и дорогой для Арсения. Самый-самый.

***

— Я прочитал, — тетрадь Антона оказывается на учительской столе, в общей стопке. — Молодец, только давай сделаем так, чтобы Шастун не узнал об этом. Я обещал им просто, — Попов непонимающе смотрит на друга, пытаясь понять, что из запретного в том, чтобы просто прочитать сочинение ученика. — А зачем тогда принес, если обещал? — Добровольский отворачивается от окна, заглядывая в глаза брюнету. — Да потому, что не я это должен читать, понимаешь? В других сочинениях я хотя бы не знаю, кому они адресованны, а здесь все на лицо. Вы же с Антоном, как пиявки, в начале года друг к другу прицепились, да так, что до сих пор отцепиться не можете. Это ты не замечаешь, а со стороны все прекрасно видно. Я прошу тебя, береги его, — сколько бы Паша ни твердил о том, что Шастун — одна сплошная проблема, он сам не понял, когда успел привязаться к нему, как к родному.       Попов лишь молча кивнул, не в силах что-либо ответить, и вернулся в свой кабинет. Любовь любовью, а работу никто не отменял.

***

— Мне тебя подождать или с тобой поднятся, — Арсений вопросительно смотрит на парня, удобно расстекшегося на мягком сидении его автомобиля. — Не, можешь ехать домой, я сегодня у Эда ночевать останусь, нам очень многое обсудить с ним надо, — Антон неспеша потянулся, разминая слегка затекшие конечности. — Хорошо, вы только в школу завтра не опаздывайте и дурью не майтесь, а то знаю я вас, — Шастун закатил глаза, осознавая, что обрел еще одну мамочку. — Я пошутил.       В машине ненадолго повисло молчание, разбавляемое лишь умеренным дыханием. Несмотря на то, что по идее Антон давно уже должен покинуть учительский транспорт, парень спокойно продолжал греться о печку, сидя в удобной позе. — А я тебя люблю. Звучит как-то неожиданно и серьезно, что поначалу Шаст даже не верит свои ушам, замирая на месте: — Чего? Арсений на заданный парнем вопрос лишь тепло улыбается, повторяя раннее сказанные слова. — Люблю я тебя, представляешь? — Попову кажется, что он отчетливо слышит, как крутятся шестеренки в мальчишечьей голове, переваривая услышанную информацию. — А я знаю, — младший, наконец, расплывается в ухмылке, хлопая динными ресницами, которым любая девчонка позавидовала бы. — Как меня вообще можно не любить?       Антон подмигивает зеленым глазом, быстро целуя в приоткрытые губы, и выскальзывает из машины. Брюнет долго смотрит в след удаляющейся высокой арматуре, улыбаясь в широкую спину. Ответа мужчина и не ждал. Он получил его сегодня, там, в той разноцветной тетрадке, где кривые буквы кричали громче любых красивых слов. В их случае все действительно было очевидно, потому даже тишина вместо ответа сошла бы за твердое "да".        Почему именно сейчас? Да просто нечестно будет молчать, когда дорогой тебе человек буквально прокричал о своей любви, не боясь ничьего осуждения. Арсений всегда смотрел в эти зеленые омуты, отчетливо видя там маленького беззащитного ребенка, который от давления этого мира, держал в руках тяжеленный автомат, никого не подпуская к себе. И Попов думал тогда, что просто обойдет стороной да забудет, но просчитался — застрелен был и он. Пуля угодила в самое сердце, с тех пор-то Арсений и живет с ней, не вынимая. Та же ситуация со взглядом живых глаз, что так зорко и метко смотрят прямо в покалеченную временем душу. С любовью смотрят и пониманием.