В твоем тихом омуте

      Наверное, впервые в жизни Шастун так сильно хотел домой. В первый раз он, даже не мешкаясь, выскочил из черного внедорожника, торопя Арсения подняться в квартиру. Но тот не пошел — дела. Какие конкретно, Антон так и не понял, но держать не стал. Надо, значит надо.       Сигарета на губах чувствуется совсем непривычно. Будто прошло всего лишь не несколько дней, а целая вечность. Антон правда скучал по горькому дыму в легких, обволакивающему все внутри, как кожа — так же жизненно необходимо и приятно. Моментально возвращается былое спокойствие, которого не хватало все это время.       Но ведь сигареты — единственное, за чем парень рвался домой. После трех выкуренных подряд вернулась и тоска по квартире, где рады, по квартире, где ждут. Сбежал оттуда, обидел Арсения, не дал ему даже позавтракать, только вот непонятно, для чего. Вот тут-то и приходит понимание того, что не стоят эти десять минут спокойствия долгих часов одиночества.       Продержался Антон ни больше ни меньше целой субботы и в воскресенье с утра поехал к Попову. Лучше ведь потратить на дорогу последние деньги, промерзнуть до костей (что для Шастуна не составляло никакого труда), получить синяк от чужого локтя в бок, чем сначала подумать, а потом только сделать. Зачем уезжал, что хотел? — непонятно. Он и так практически живет у брюнета, почему бы тогда совсем не переехать? Нет, проще ведь деньги, бензин и нервы тратить, чем чисто по-человечески все решить. Взрослые же.       Кроме Попова дверь открывать больше некому, поэтому Антон не ждет ничего необычного, кроме претензий о недосыпе. Вчера в восемь утра разбудил, сегодня в семь, страшно представить, что будет дальше. Но Арсений в дорогом костюме в такую рань, в выходной, как-то тоже не укладывается в голове. Тотал блэк смотрится слишком роскошно... но не в семь утра же. — И куда это ты такой красивый намылился? — игриво тянет Антона, захлопывая за собой входную дверь. — На ежегодную конференцию для учителей, которая, извините, нахуй никому не нужна, но закрывать ее никто не планирует, — раздраженно цедит Попов, возвращаясь к собиранию вещей. — Надолго? — теперь уже разочарованно тянет парень, замечая поистине огромный чемодан посреди комнаты, который не дает ни малейшего шанса сомневаться во временном периоде поездки. — Неделя, не меньше, — мужчина психует, пытаясь нормально сложить сотую по счету рубашку, пока Шастун не забирает ее у него из рук и аккуратно не сворачивает, складывая к остальным. — А если я скажу, что ты никуда не пойдешь, то ты не пойдешь? — Арсений хмыкает, присаживаясь на кровать. — Хошь, не хошь, но участвовать в этом придется в любом случае. Ты думаешь, я прям рвусь туда ехать. Мы учителя — люди подневольные. Верхушка сказала делать, значит надо делать, — Антон садится рядом, грустно улыбаясь. — Я не хочу тебя отпускать, — звучит тихо-тихо и до того искренне, что никаких ваших «я тебя люблю» не надо, потому это намного ценнее и дороже.       Попов обнимает за хрупкие плечи, и парень прижимается теснее. Антон ненавидит расстояние. Оно одновременно и ломает, и дает понять насколько сильно тебе дорог человек, и как на самом деле будет тяжело без него. А тяжело будет. Мысли бегают одна за другой, катаясь верхом на внутренних тараканах, неистово требуя выпустить их наружу, и после долгого молчания, парень все-таки решается. — Я знаю, что ты будешь мне изменять, — не стесняясь предъявляет Шастун, обиженно сверя взглядом пол. — Меняй, — брюнет не тушуется, с улыбкой заглядывая в глаза напротив.       Антон дует губы, обдумывая свой ответ, но почему-то именно сейчас в голову не лезет ничего адекватного, поэтому приходится останавливаться на первом, что вообще пришло в голову. — Я знаю, что ты у меня дебил, — Попов смеется, отвешивая несильный подзатыльник этому ребенку. — Меняй, — на этот раз мысли собираются в кучу, и Шастун уже даже не задумываясь, выпаливает то, что родилось раньше всего. — Ты даже не доедешь туда, будешь ехать и убьешься. — Меняй, — парирует старший, взъерошивая непослушные кудри, за что получает звонкий шлепок по руке и испуганно отдергивает руку. — Ты будешь идти и в чужую машину, шух и все. — Меняй. Антон заметно входит во вкус, продумывая ходы наперед, ярко улыбаясь. — Ты будешь идти, и тебя ветками вот так по лицу, — Антон машет руками, скорчивая не то гримасу боли, не то перекошенного инсультом человека. — Ну, картофелинка, я же ненадолго. Не успеешь оглянуться, как я уже приеду, — за "картофелинку" Шаст уже не бьет, но смотрит не сердито, а предупреждающе. — Я обиделся, — Попов двумя пальцами приподнимает лицо парня за подбородок, заглядывая в грустные глаза. — На этой неделе тебе точно будет не до меня. Пробники, исправление четвертных оценок, подготовка выступления к новогоднему мероприятию — да из-за всего этого ты обо мне даже и не вспомнишь, вот увидишь, — во взгляде Антона полный скепсис, а в голове бегающий человек, с горящей жопой, потому что, ну блять, ну про пробники-то забыть — дело святое. — А ты умеешь утешать, — саркастично подмечает младший, жалея о том, что его сейчас не видит Дима. Нет, на его место он, естественно, не претендует, но пара уроков от Бога сарказма лишними точно не были. — Всегда к вашим услугам. Я тебе, кстати, деньги на неделю перевел, потому что наблюдать за тем, как ты себя голодом моришь мне уже порядком надоело. Да ты на меня так никогда не смотрел, как на ту булку в столовой. У вас там прям любовь да страсть, — Антон долго вспоминает, о чем вообще говорит Попов, пока не приходит долгожданное осознание. — Ничего у нас с ней не было, у меня просто налички не хватило, а ты мне уже флирт с хлебобулочным изделием приписываешь. Посмотри кто со стороны, вообще в реабилитационное психоневрологическое лечебно-восстановительное медицинское учреждение отправят, — Арсений хватку ослабляет, не то от ее ненадобности, не то от шока, к чему я склоняюсь больше. — За такое вот точно.       Посмотрев на время, мужчина нехотя поднялся с кровати, наклоняясь к чемодану, для того, чтобы его застегнуть. Шастун же с ложа не встает, все еще упираясь на вредность, потому что бросать друзей в беде нельзя, а мужей, пускай еще не официальных — тем более. — Там такси подъехало, мне идти надо, — Попов безысходно поглядывает то на кровать, на которой удобно разместился парень, то на толстый чемодан, который ему еще к машине тащить. — Тебя случаем никуда подвести не надо? — Надо. К Скруджи, — Антон все же с насиженного места встает и, не оборачиваясь на мужчину, выходит в подьезд, не забывая надеть пальто, потому что ему и в нем-то холодно, а без него — представить страшно.       Попов не возражает, молча закрывая дверь на ключ, и выходит на улицу вслед за Шастом. Такси, как и полагается, терпеливо ждет во дворе, хотя по выражению лица таксиста терпеливым его не назовешь. Время — деньги, но и это ведь оспорить можно, потому что за три с половиной лишних минуты ожидания, с него явно не убудет, а если учитывать тот факт, что пассажиров он повезет сначала на один конец города, а затем на второй, так там не то что убудет, там разбогатеть можно! Поэтому жаловаться и злобно смотреть здесь не надо!       Дорога до дома Выграновского проходит практически хорошо, не считая таких мелочей, как проезд по кочкам на высокой скорости, вследствие чего Шастун неслабо так приложился головой о явно не мягкий потолок машины или, например, неожиданный поворот вправо, из-за чего опять-таки Антон приложился носом об стекло машины, или же, наконец, резкое торможение, во время которого бедный ребёнок набил себе на лбу шишку о, какого-то хуя, твердое переднее кресло. Ну это же все так, мелочи жизни. На простом русском языке — «Не помер, да и ладно».       До последнего момента Шасту казалось, что Арса он отпустит легко, ведь тот уезжает не надолго, да и не так уж далеко, но так ведь только кажется. Попова вообще хочется к себе наручниками приковать да от всего мира спрятать, чтобы был только для себя, только для Антона, задушить в объятиях, только бы не садился ни в какую машину и не уезжал бы, поцеловать хочется, до опухших губ, до крови, но нельзя, все люди же смотрят, весь двор, вся улица, да вообще весь мир! И все, что остается худому парню в тончайшем черном пальто — прижиматься к теплой груди, греясь в чужих руках, посреди пышных сугробов да убийственно-промерзшего асфальта. Мыслей нет, как и проблем, переживаний и сомнений — все это потом, потому что сейчас есть Арсений, такой теплый и родной, что для всего остального попросту не остается места. Стоят долго, выводя и без того нервного таксиста. В последний раз Попов крепко сжимает, поглаживая рукой по спине, только тогда, когда цвет ушей Антона становится еле отличимым от ярко-красной помады, которой неизменно пользуется Кузнецова. Привычно стряхивает с кудрей целый слой холодных снежинок, целует в лоб и, отпуская тонкую кисть, садится в машину, напоследок бросая серьезное: — Ведите себя хорошо и, пожалуйста, к моему приезду не разгромите нам школу.       И исчезает, где-то в безумном хаосе московских дорог, а Шастун, постояв еще несколько минут, поднимается на девятый этаж будить друга, потому что Эд и добровольный подъем в девять утра — вещи, которые друг к другу и на пушечный выстрел не подойдут. — Это либо я идиот, потому что в такую рань не сплю, либо это они просто ленивые люди, — под нос бормочет парень, открывая железную дверь. (Это стресс :Р)

***

      Выграновский не спит. Наверное, удивительнее может быть только падение метеорита и то, это будет более предсказуемо, нежели то, что Антон видит сейчас. Ему даже не пришлось в дверь ломиться, она уже открыта была, а из кухни доносился звон посуды. Убедившись в том, что все это реально, Шастун вошел в квартиру, ощутимо хлопнув дверью. Антон ждал Скруджи. Избитого, раненого, полуживого, бухого, накуренного, умирающего — да любого, кроме нормального, потому что Выграновский в здравом уме никогда не проснется раньше десяти утра, никогда. Однако хозяин квартиры гостя встречать не спешил, поэтому Шаста решил встретить кое-кто другой. — Это блять кто? — заорал Антон так, что услышать это можно было даже на первом этаже. — Это, — Эд, наконец, выглянул из кухни, взглядом указывая на шерстяной комочек, сидящий посреди коридора, — пушистая Жопа. С пола на кудрявого парня смотрел малюсенький щенок шпица светло-рыжего цвета, со смешными конопушками возле темного носа, приветливо махая хвостом, не решаясь подходить ближе. — Объясни мне, как вообще связаны мечта о добермане и покупка шпица? Тебе, может, очки прописать, раз уж ты одну собаку от другой отличить не можешь? — действительно, черный гладкошерстный доберман и светло-рыжий пушистый шпиц — одна морда, прям одинаковые. — Да не покупал я ее, — вдоволь напялившись на незнакомца, эта самая пушистая Жопа подбежала к Скруджи, усевшись у него на ногах. — Ага, она сама к тебе пришла, в квартиру попала и поселилась тут жить, — не то чтобы Шастун был против собак, даже наоборот, он любил их очень, просто все слишком уж неожиданно. Он ведь себя морально, как никак, к доберману готовит, а тут это. — Впринципе, можно и так сказать. Я короче по улице шел и слышу, собаки лают, и визжит кто-то. Подхожу, а там овчарка его загрызть пытается, ну я его и отобрал. Отпустил, смотрю, лапу поджимает. Пришлось в ветеринарку везти, а там перелом. Забрал пока к себе, на улице-то оставлять жалко, — черные глазки-бусинки блестели в темноте коридора, что делало щенка визуально еще меньше, хотя куда еще. Он и так Антону в две ладони поместится, да и место еще останется. — Ты определись сначала, это вообще он или она, а то будет у тебя не Жопа, а Жора. И вообще, придумай собаке нормальную кличку, иначе это сделаю я, — сообразив, что все еще одетый стоит на пороге, Шастун, разувшись, прошел в зал, не сводя глаз с хрупкого комочка, прижавшегося к Эду. — Да я че, знаю что ли кто это? Жопа да Жопа, что тебе не нравится? — Выграновский аккуратно поднял щенка на руки и развалился на диване, бесцеремонно закидывая ноги на Антона. — Ты че приперся-то кстати? — Поговорить, — как само собой разумеющееся произнес парень, поглядывая на "очень грозную" собаку, засыпающую на руках у брюнета. — А Попов уже не пригоден что ли для того, чтобы просто попиздеть? — честно говоря, Шастун скучал именно по такому Эду.       Именно таким он и привык его видеть: саркастичным, прямолинейным, местами грубым, но честным, а главное понимающим. Выграновский всегда поддержит когда плохо, сморозив такую дичь, что все проблемы убегут сверкая пятками, лишь бы больше никогда не слышать ничего подобного. Протянет руку для того, чтобы помочь подняться, но прежде обязательно хорошенько проржется, потому что: «Ну блять, ну упал, ну заморал ты эти брюки, ну порвал ты там штанину, ну поцарапал коленку, ну поцеловался ты с этой землей, не плакать же мне от этого». Выслушает, окрестив в конце все пламенным: «Да пошли ты их всех на хуй, и пойдем пиво пить», уложит спать, узнав о бессонных ночах, передвигаясь по дому на цыпочках, чтобы ни в коем случае не разбудить. Он просто по-другому и не умеет, потому делает все так, как считает правильным, и Шастун его понимает. Это в стократ лучшее наигранного "все будет хорошо" хотя откуда нам вообще знать как все будет, и будет ли вообще. — А мне именно с тобой поговорить надо, — настаивает на своем Антон, и Эд сдается, всем своим видом показывая, что готов внимательно слушать, но глаза все де закатывает, чисто так, для приличия. — Как у вас тогда с Егором все прошло? — Никак, — самым спокойным тоном произносит брюнет, как будто бы для него это не значит ровным счетом ничего. — То есть как это никак? — Шаст, конечно, не ждал пламенных речей, бурных рассказов и активных действий, но хоть что-то должно же было произойти. — Вот так, — пригретая на теплой груди Жопа ( блять, ну что за кличка-то, а? ) смешно скалится во сне, тихо на кого-то порыкивая. — Пришли. Поговорили. Взяли паузу. Разбежались. — Я буду прав, если скажу, что инициатором этого был именно ты? — Антон предполагал такой исход, но до последнего надеялся на лучшее. Ну, тут уж как посмотреть, может это и правда к лучшему. — Да, — несмотря на улыбку, Эд все же вздыхает, тягуче так, с оттяжкой, будто выдыхая накопившуюся внутри боль. — Я просто устал. Шастун по глазам видит, что уже не так тяжело это все для Скруджи. Есть вещи, пройдя через которые, однажды может стать совершенно все равно. И не важно, на одного человека или на всех, на определенные вещи или совершенно на все. Прекрасное чувство, однако стоит оно непосильно дорого, и я не про деньги. — Я правда думал, что у тебя все по-другому получится, — Антон знает: Выграновский — человек, который заслуживает очень много, даже, наверное, слишком много, и этот коэффициент гораздо больше того, что может дать ему жизнь. — Забей. Не повезло в любви, повезет в алкоголизме, — брюнет подмигивает, а затем получает смачный такой удар по ляжке и визжит, как резанный поросенок, ей богу.       Нет, пригубить они все втроем любили, но до алкоголизма им еще далековато будет. Да и учитывая нынешние цены на товары такого вида — проще быть за ЗОЖ, деньги жалко. — Че еще хотел? Я же знаю, что ты бы не стал переться на другой конец Москвы только ради любопытства, да и ты у нас сейчас принцесска на мели, поэтому деньги лишний раз за просто так тратить не будешь.       Шастун поворачивает голову к Эду, когда слышит громкий храп, не веря в то, что тот мог так быстро уснуть. Но тот лежит с таким же изумленным лицом, поглядывая на храпящий комок шерсти. Мало того, что он не проснулся, когда тот орал на весь дом, так еще и храпит как взаправдашний. — Вот это прям моя собака, — с гордостью заявляет Выграновский, продолжая смотреть на щенка, как на восьмое чудо света. — Я вижу, — правда, что конкретно, Антон и сам не знает. Но это все со стороны выглядит как минимум комично, если уж не очень странно. Высокий брюнет, с ледяными глазами, с головы до ног забитый татуировками — вылитый гопник с района — с элитного разумеется — и милый пушистый шпиц, да ладно бы черный, это еще хоть куда, но не нежно же персиковый! Противоположности притягиваются, ну и флаг им в руки, если уж так сильно их там приспичивает. — Шастун, не тупи, а. Я тебя уже в третий раз спрашиваю: ты зачем ко мне пришел? — можно подумать, что его выгоняют, но это Скруджи так заботу проявляет. С его стороны и сковородой по башке — забота. — У Димкиной мамы завтра День Рождения, а у меня подарка нет, — в темной голове усиленно крутятся шестеренки, пытаясь понять, при чем тут, собственно говоря, вообще он сам и чего от него хотят. — Ты можешь нарисовать ее портрет? А я потом, когда деньги появятся сразу же тебе вискарь дорогой привезу, — подлизывается младший, хлопая длинущими ресницами. — Пиздец, — умозаключение гениев. — Ты хоть знаешь, сколько времени это все делать надо? Целая бессонная ночь и потерянный день. — Мне-то уж будь добр, не пизди. Ты за урок вон сколько этих художеств делаешь, а тут тебе целые сутки понадобились! — Выграновский показательно фыркает, делая максимально недовольное лицо. — Так уж и быть, но без вискаря чтобы в следующий раз не приходил, — Шастун ликует, осознавая, что одной проблемой в его жизни стало меньше.

***

      Если бы Антону сразу сказали, что на конференции для учителей ничего толком делать не надо, кроме того, что просто сидеть и слушать лекции, он бы не раздумывая бросился туда вместо Попова, потому что за последнюю неделю жизнь в школе без всеми любимого Арсения Сергеевича перевернулась с жопы на другую жопу и еще пару раз вокруг своей и чужой оси. Вот вроде бы обычный математик, без которого даже прожить можно, но не их это случай. Одиннадцатый класс сошел с ума. И это еще мягко сказано. Теперь по коридорам носилась не малышня, а здоровые детины, которым через полгода в институты поступать, а у них еще одни только догонялки по школе в голове. Прятки тоже в это число входили где-то на уроках ОБЖ, ну потому что оно и с Поповым-то в школе нафиг не надо, а без него и подавно.       В кабинете директора они были чаще, чем в классах, а Шеминов лишь деликатно капал в стакан валерьянку, выслушивая очередной рассказ о подвигах одиннадцатого класса. В основном это мелочи, конечно, но и мелочей бывает достаточно для нервного срыва.       Воля на все проделки детей лишь одобрительно покачивал головой, смеясь в голос от их гениальности, пока дело не коснулось и его, точнее его любимого нарисованного портрета Пушкина в рамке. Ну, вскоре в рамке оказался уже не Александр Сергеевич, а Илюшенька Макаров, и вот тогда-то Павлу Алексеевичу стало не до смеха. Опять кабинет директора и большая загадка, заключающаяся в том, как вообще туда попал Илья и как его оттуда вытащили, при этом не испортив рамку. Наверное, Попов за них там свечку ставил.       К таким мелочам относился и сорванный урок биологии, на котором была устроена дискотека. Колонки орали на весь третий этаж, и перекричать их не смогла даже биологичка, а Станислав Владимирович и подавно. Туда же отправляется и нечаянно сброшенный физруку на голову любимый цветок Галины Федоровны. И игры в снежки через открытое окно в столовой, после чего одиннадцатиклассники еще очень долго драили ее, хлюпая в холодной воде.       К среде к такому хаосу привыкли практически все, и вот тут началось самое интересное для Антона. В школу зачастили проверки, гости, люди из управления и другие ученики, что на одиннадцатый класс все совершенно забили. Еще никогда в жизни Антон не задумывался над тем, чтобы сменить фамилию, но сейчас как никогда на всю школу хотелось закричать «Я Попов», потому что... Шастун, ты химию сделал? Шастун, иди к доске. Шастун, ты в КВН участвовать будешь? Шастун, нам нужен ведущий на Новый год. Шастун, ты в шахматы играть умеешь? Шастун, на что ты кудри крутишь? Шастун, когда Попов приедет? Шастун, ты географию исправил? Шастун, ты про пробники не забыл? Шастун, какой размер ноги у Попова? Шастун, после какого мы в столовую идем? Шастун, ты жопу качаешь, или у тебя она сама по себе такая? Шастун, ты должен мне вискарь. Шастун, какой рис лучше: круглый или длинный? Шастун, ты в баскетбол-то играть умеешь? Последнее в чаше терпения Антона стало: Шастун, у тебя розовый маркер есть? Откуда, сука, у него будет розовый маркер!? Вот прям, только его и носит. И вот так вот с понедельника: Шастун, Шастун, Шастун...       А Шастун звездою местной стал. У Позовых прославился, рассказав стих собственного сочинения, и совершенно случайно оказавшийся в интернете волшебным образом загруженным с Димкиного аккаунта. И за картину его расхвалили, ну здесь уж по чести, Выграновский не подвел, поистине красоту сделал. Только вот Эд мог вообще не утруждаться, так как деньги у Антона все же были. Зайдя в Сбербанк парень глазам своим не поверил, когда увидел сумму в шестьдесят тысяч, а ведь Арсений сказал, что это только на неделю... Короче, виски Скруджи получил действительно высшего качества.       Единственной радостью за всю неделю прослужил лишь забитый донельзя холодильник, чему Шастун нарадоваться не мог. Только вот обрадовался Антон зря, потому что за всю неделю практически ни крышечки оттуда он не поднял. Утром есть некогда, после школы неимоверное колличество мероприятий, на которых Шаст — гость номер один и не прийти нельзя, иначе... А что иначе, он не проверял. Дома парень появлялся не раньше семи вечера и, как бы то ни было, садился за подготовку к пробникам. В общем, не неделя, а убийство.       Мероприятия тоже были, так сказать не в стиле Антона. Шастун и интеллектуальная виктора повышенной сложности — кошмар наяву. Еще страшнее стало, когда они заняли первое место, выехав только на харизме Шаста, и получили приглашение на областной тур, от чего, перекрестившись, Антон отказался. Там уж как-нибудь без него.       Конкурс кулинарии тоже не мечта Шастуна, но готовить больше некому. Провел Щеминов опрос, и что вы думаете, Антон — единственный ученик, умеющий готовить что-то большее, чем яичницу или ролтон. Шастун в розовом фартуке, с поварским колпаком на кудрявой голове, весь перепачканный в муке стал главным мемом кулинарии и почетно был расспечатан и повешан на двери школьной кухни для уроков технологии. Здесь первое место парень не взял, а все из-за Попова этого. Ну пересолил, с кем не бывает? Подумаешь, на пять щепоток больше, чем надо, он ведь человек влюбленный, ему простительно. Но жюри было беспощадно и присвоило стейку с гарниром Антона третье место. Он, кстати, в долгу не остался, запихав разрезанные куски мяса судьям по сумкам в победной ухмылке. Мстить, так мстить.       На соревнования по баскетболу между школами его тащили силой, причем тащили в прямом смысле. Илюха, предатель, на плечо закинул да и в спортзал принес, заставляя играть. Шастун никогда бы на это не согласился, не пойди Шеминов на шантаж — одна игра или исчезновение освобождения от физкультуры, ради которого парень столько нервов потратил, что выбор оказался очевидным. Но это же не значит, что Антон добровольно туда пойдет, поэтому притащили насильно. Ничем хорошим матч не закончился: ни победы, ни награды, ни похвалы, ни обещанной оценки они не получили, зато Шастун снова выделился, разбив об мяч нос и залив весь пол кровью, хотя в этом были и свои плюсы — импровизированный перерыв был как никак кстати. Весь оставшийся матч парень провел на скамейке, смешно морщась, пытаясь разработать нос.       Не отстали от Антона и перед турниром по шахматам. Умеешь играть — иди. Не умеешь играть — все равно иди. Все как будто бы ебу дали, решив замучить бедных детей. И Шастун не далеко от них ушел, потакая совершенно во всем. Шахматы — не исключение. Первую партию парень ожидаемо проиграл, ловя на себе не то осуждающий, не то непонимающий взгляд соперника. Наверное, он смотрел бы также, если бы увидел человека, который элементарно не умеет чистить картошку. В глазах парня напротив Антон выглядел также, потому что он даже названия фигур не знает, что уж про ходы говорить. Единственное знание — доступное о них Шасту — самый сильный ход — это удар шахматной доской сопернику, желательно прямо по лицу. Все.       Во второй и третьей партиях повезло намного больше. Играл парень против своего бывшего клиента, благодаря всех богов за это. Шастун ему и глазки построил, хлопая своими невозможными ресницами, и губу прикусил, нарочито медленно облизывая ее, и на стуле поерзал, несколько раз задев чужую ногу под столом — на войне все средства хороши. Однако все имеет последствия и, к сожалению, не всегда приятные. Второе место, оно‐то второе, не последнее и ладно, здесь претензий нет. Зато есть бывший друг, заставляющий отсосать ему за поражение. Из-за Антона репутацию он, видите ли, потерял, хорошо хоть не ориентацию, и на том спасибо.       С проблемами такого формата Шаст привык полностью справляться самостоятельно, а вот с тренерами и всеми этими непонятными людьми — нет. Почему люди стали воспринимать фразу «я не хочу» как моветон, оскорбление и некую дерзость, если в действительности это лишь выражение личного мнения? Шастун как на пластинке раз за разом повторял физруку, что ни на какие соревнования он ездить не собирается, на физкультуру ходить тоже, а в команду вступать уж тем более. Кто б его слушал. Самое главное — заступиться-то за парня некому, вот это и обидно. Одно дело, когда рядом Арсений есть, который с мужиками договориться может да по головке погладить, не отдавая в плен спорта, а совершенно другое, когда приходится действовать самому, забив на последние нормы приличия, и уйти курить в туалет, кинув на последок пару ласковых и не забыв слишком сильно хлопнуть дверью. Настолько сильно, что даже штукатурка посыпалась, но это уже совсем другая история, там к строителям вопросы.       Вопросы возникли и к инспекторам по безопасности школьников, потому что проводить внеплановую проверку пожарной безопасности в -30 на улице, наверное, все же как-то жестоко по отношению к тем же самым первоклашкам. Одеваться практически не давали, гардероб был забит, все горят, по нарошку естественно, дети орут. Если ад выглядит именно так, то Антон готов извести в нем всех чертей, лишь бы не попасть в это "прекрасное" место, но, к сожалению, детей убивать нельзя, а порой так руки чешутся...       Плакать хочется уже где-то под конец четверга. Это очень обидно, когда ты столько сил вкладываешь во что-то, а оно все накрывается медным тазом. Антон к этому КВН готовился усерднее, чем к экзаменам в девятом классе. Ночами не спал, готовясь к пробникам, паралельно этому сочиняя сценарии шуток, таблетками напичкался, только бы сбить эту гребанную температуру, спасибо инспекторам, репетировал вместо того, чтобы сесть и нормально поесть, декорации помогал готовить и все для того, чтобы перед самым выступлением уснуть в кабинете математики, где его никто даже не додумался искать! КВН с шутками Шаста прославился, только вот без него самого. Обидевшись на всех, в ночь перед пробниками Антон лег спать, мечтая сжечь стопки книг на своем столе, представляя как красиво будут пожирать алые языки пламени тонкую бумагу, превращая в пепел чьи-то слова и мысли, вложенные в эти страницы...

***

      Пробники. Волнение — вполне естественный спутник в этом деле, но Антона практически впервые оно проглатывает целиком, заставляя трястись крупной дрожью, стоя в объятиях Эда, пытающегося его успокоить. И это Шастун, который перед экзаменами в девятом классе был спокоен как удав, прекрасно осознавая, что удача не на его стороне и вообще он дебил, потому что учить все надо было, а не балду пинать, но мы ведь все такие. Напрягает и отсутствие Димы, ведь чтобы Позов опоздал, да еще и на пробники — да боже упаси!       В кабинет впускают по одному, проверяя на наличие телефонов. Выграновского забирают в числе первых, оставляя зеленоглазого без личного человека-валерьянки, один на один с переживаниями. Странно устроена эта ваша жизнь. Когда надо волноваться, тебе все равно, когда не надо, все нервы себе вытрепишь, загоняясь не из-за чего. Особенно когда ты совершенно один остаешься стоять посреди пустого коридора, где никого нет. Легкий тремор прекращается лишь тогда, когда до парня доносятся быстрые шаги, и звучит громкий голос Добровольского, направляющегося прямиком к нему. — Антон, ты только сейчас не переживай, хорошо? — мужчина аккуратно придерживает Шаста за плечи, всматриваясь в перепуганные глаза. — Что случилось? — напряженное лицо учителя расслабиться не дает, создавая возможность лишь сильнее себя накрутить.       Легче не становится и тогда, когда в коридор залетает Позов и, заметив нужную парочку, не задумываясь кричит: — Попов в аварию попал. Я сейчас мимо проходил, а там скорая, полиция и его машина вся перебитая. Врачи сказали, что выживших нет, — Паша смеряет парня уничтожающим взглядом, давая понять, что сам смог бы объяснить Антону, только в более мягкой форме.       Прочитав подтверждение слов друга в глазах напротив, Шаста полностью захлестнула накатившаяся паника, от чего дышать стало как-то трудно. Бросив расфокусированный взгляд на мужчину перед собой, Антон пытался не обращать внимание на звон в ушах и шевелящиеся в немом жесте губы Воли, ощущая нехватку воздуха, тяжесть собственного тела и ватные ноги, и, закрывая глаза, успевает почувствовать лишь чьи-то крепкие руки, тянущие наверх, прежде чем совсем перестать чувствовать что-либо.