Катя-Катана

      К тому времени, как Кэтрин вернулась домой, бабка успела перетрахаться с половиной института.       В отличие от вечно насилующего звонок Олеженьки, которому непременно нужны были встречи с фанфарами, Кэт всегда открывала дверь ключом. Вот и сейчас: Настя как раз заканчивала обтирать паховые складки, когда негромко щелкнули замки и в прихожей зашуршал целлофан.       — Вот та-ак, — пробормотала Настя, аккуратно ведя влажной салфеткой.       От этой нехитрой манипуляции кожа собиралась сухой пергаментной рябью, а бабка блаженно замирала. Она сегодня была молодцом, не капризничала и не хулиганила. Смиренно лежала, выпростав и уложив поверх одеяла полупрозрачные, с крупными локтевыми суставами руки, вдоль которых вздыбливались, оплетая кисти, сизые вены.       — Я мокренькая, — констатировала бабка, глядя на Настю по-детски ясными, восторженными глазами.       — Это от салфеток, — обломала ее Настя. — Не отвлекайтесь, Лидия Михайловна. Вы остановились на Ромочке с кафедры автоматики.       Взгляд у бабки остался недвижимым, но теперь в нем отчетливо сквозило беспокойство. Так происходило всякий раз, когда Настя заставляла Лидию Михайловну возобновлять рассказ, а изъеденные деменцией остатки старческого мозга мучительно пытались отыскать отправную точку.       В коридоре послышались мягкие шаги, и Настя напряженно выпрямилась. Этот момент перед появлением Кэтрин изо дня в день оставался самым волнительным: насквозь пропитанный сначала ожиданием неизбежного (молодая и симпатичная — рано или поздно придется познакомиться с её кавалером), а после трепетным восторгом, когда она все же возвращалась в одиночестве. Из-за этих ежедневных эмоциональных качелей вопрос, какими стихами дополнить розы, перед Настей не стоял. Да, условия конкурса, на который она отправила, в том числе и это стихотворение, запрещали любые предварительные публикации, но ведь открытка в букете — не публикация? Разумеется, нет.       Когда скрипнула дверь, Настя обернулась. Ей всегда казалось, что с приходом Кэтрин меняется даже сама геометрия помещения: стены становятся ровнее, а дверные проемы у́же — под стать хозяйке.       «Доска-два-соска» — окрестил бы ее Олеженька.       «Катана» — звала ее про себя Настя.       Оставив на полу у двери пакеты и несколько шикарных букетов, Кэтрин подошла к кровати, дотронулась до Настиного плеча. Легко, самыми кончиками. Она всегда так делала, чтобы обратить на себя внимание — простое целомудренное касание, от которого замирал каждый позвонок.       — Привет, — полушепотом, словно боясь кого-то потревожить, сказала Кэт. — Я детское питание купила и подгузники.       — Привет, — Настя поднялась с кровати. — С днем рождения.       — Спасибо, — Кэтрин поправила на носу очки и заметила наконец скромный Настин подарок: — Ой, это от тебя?       — Не, — щеки моментально полыхнули — как раз под цвет роз. Таких убогих по сравнению с теми, что валялись у двери. — Курьер доставил. Наверное, какой-то твой тайный поклонник.       Кэт равнодушно повела хрупкими плечиками:       — Ужасный веник.       — Посмотри, там записка, — мрачно посоветовала Настя.       Ужасный? Конечно, куда ей, санитарке-поэтессе, до флориста.       — Потом гляну, — отмахнулась Кэт. — Как она?       — Неплохо, — Настя собрала и бросила использованные салфетки в мусорный мешок. — Я разберу сумки. Оденетесь?       — Да, конечно. Спасибо, — Кэт присела на краешек, повысила голос: — Мам, привет!       Бабка пару секунд смотрела непонимающе, а потом губы ее, окаймленные мелкой морщинистой гребенкой, растянулись в подобии улыбки.       — Рома — хуй, как у гнома, — четко произнесла Лидия Михайловна все с той же младенческой безмятежностью. — А Фельдштейн Яков Борисович крепко любил меня в лаборантской.       — Мама! — Кэт обернулась, словно ища поддержки.       — Все нормально, — успокоила Настя, убирая в ящик комода подгузники. — Молодчина, Лидия Михайловна! Вспомнили!       — Давай, мам, нужно одеться, — Кэтрин обхватила мать, чтобы помочь подняться, но у Лидии Михайловны обиженно скривился рот.       — Проститутка! — возмутилась она.       — Мам, перестань, — Кэтрин терпеливо пыталась усадить старуху. — Нельзя все время лежать, давай…       — Па-ашла вон! Не тронь меня! Шалава!       Настя не выдержала. Шарахнула ящиком комода, взяла со стула загодя приготовленную сорочку и ловко накинула бабке на голову, нехитрым таким трюком прервав поток брани.       За что можно так ненавидеть родную дочь? За то, что из-за неё бросил очередной Ромочка или Яков Борисович?       — Иди, — шепнула Настя. — Иди лучше продукты в холодильник убери. Я сама, — заученным движением она расправила рукава, сунула в них сначала одну, а следом и другую безвольную старушечью руку и скомандовала: — Ну-ка, Лидия Михайловна, солнце мое, приоденьтесь! Яков Борисович сейчас придет!       Кэтрин она нашла уже после, в ванной, где та умывалась, разбрызгивая вокруг лужи воды.       — Иногда это просто невыносимо, — Кэт сдернула с крючка полотенце, промокнула ставшее сразу каким-то подслеповато-уязвимым, как у любого безочкового очкарика, лицо.       Глаза покрасневшие, припухшие. Хлорка? Вряд ли.       Днем тащить на себе огромный коллектив, а вечером сумасшедшую старуху — это же никаких нервов не хватит.       Катя-Катана. Внутри закаленный стальной стержень, а снаружи — царапины, зазубрины, сколы. Обнять бы тебя, зарыться носом в стриженую светлую макушку, огородить ото всех.       — Она тебя с кем-то путает, — соврала Настя.       — Знаешь, она ведь всю жизнь строила из себя пуританку. И вечно меня пилила: мужчины такие, мужчины сякие… Боже, мне так неудобно, что тебе приходится это выслушивать, — Кэт повесила полотенце, глянула виновато: — Как у тебя терпения хватает с ней весь день?..       — Это моя работа.       Снова вранье, но этот вариант — перевести всё в товарно-денежные — представлялся наименее травматичным. Во всяком случае он позволял сохранить то шаткое равновесие, что установилось между ними. Настя поспешила сменить тему:       — Снимали сегодня?       — Неа. Меня пригласили поучаствовать в одном мероприятии… Впрочем, вряд ли тебе это интересно. Просто устала, читать много приходится, — Кэтрин вздохнула и повесила полотенце. — Насть, может, останешься? Поужинаем?       Эх, Катя ты моя, Катана. Быстрая, легкая, острая. Рассечешь и не заметишь.       Нашла бы ты себе уже мужика, милая…       — Олег будет волноваться.       Настя взяла с мокрой столешницы и нацепила на нос изящные, с бирюзовыми дужками очки. Узкому лицу Кэт в сочетании с платиной ультракороткой стрижки они добавляли резкости, Настю же превратили в того, кем она по сути и являлась, — разменявшую четвертый десяток круглолицую санитарку.       — Ты слишком красивая, — Кэтрин близоруко щурилась в зеркало. — А украшать красоту — это верх вульгарности, — она взялась за дужку и аккуратно сняла очки.       Бледное ее запястье с выпирающей нежной косточкой оказалось вдруг так близко, что можно было уловить еще не выветрившийся с кожи тонкий запах мыла.       Что-то захрустело, покрылось мелкой сеткой трещин, как утренний ледок на мартовских лужах, и Настя, испугавшись, что вот-вот провалится и утянет Кэт за собой, отпрянула.       — Я маму покормила, таблетки дала, — затараторила она. — Наверное, уже спит. Ты тоже отдыхай. Я пойду.       ***       Судя по масляно блестящим глазкам, Олеженька уже изрядно накидался, однако в ответ на вялый Настин упрек, как обычно, использовал тактику нападения:       — Я виноват, что ты где-то шастаешь весь день? Сколько можно ждать!       — Я работаю вообще-то, — напомнила Настя, накрывая на стол.       — Что за работа такая — старикам жопы подтирать?       — Знаешь, забавное чувство — быть кому-то нужным, — взъелась и без того расстроенная Настя. — Попробуй, вдруг понравится.       За ужином он еще продолжал нудеть бесконечную свою песнь, что Настя могла бы найти работу получше, если бы не тратила время на всякую дурь вроде этого своего рифмоплетства, глядишь, и муж бы был ухожен и приласкан. Мол, он тоже не железный, а мужик нынче в дефиците, и куда она смотрит… К счастью, догнался «мужик» достаточно быстро и бонусом даже до кровати дополз на своих двоих.       Настя помыла посуду, включила комп и битый час просидела, пытаясь уловить эфемерную материю пропитанного тонким ароматом мыла четверостишия. Нет, прав Олежка: великой поэтессой ей не стать. Конкурсы, на которые она отправляла работы, оставляли лишь чувство горького разочарования. Настя закрыла пустой лист и зашла на единственный ютуб-канал, который был в избранном — «Поговорим! С Кэтрин Вин».       Кэтрин. Кэт. Для канала она Кэтрин Вин, для договора на оказание услуг паллиативной помощи — Захарова Екатерина Юрьевна, для собственной матери — Катька, но все это абсолютно неважно. Потому что для Насти она — Катана. Ее Катя-Катана.       Бжжж.       На вспыхнувшем экране неожиданно ее фото и имя (как будто можно перепутать). Она никогда не звонит так поздно, значит, что-то случилось. Что-что? Понятно, что… Вариантов немного.       Телефон запрыгал в руках горячим пирожком, а голос почему-то сел.       — Слушаю, — просипела Настя, подскочив из-за стола. — Кэт, что с мамой?       В трубке сначала зашуршало, потом послышалось довольно глупое хихиканье, а потом Кэт заговорила:              Лезвием острой катаны       И лепестками цветов       В нервы надежно впаян       Шелест твоих шагов.              Настя шагнула к окну, прижала пылающую щеку к холодному стеклу.       — Да, я читала, — растерянно сказала она. — Ужасный букет и ужасные стихи.       Кэтрин ничего не ответила, только продолжила:              Взмахом единым точным       Срезать стыда ремни.       В шорохе листопада       Чудится: «Не уходи…»              У Насти все оборвалось: этого в карточке не было.       — Букет плохой, — голос Кэтрин звенел, — стихи хорошие. Я уже читала их сегодня. В шорт-листе. Думаю, тебе все же будет интересно: издательство пригласило меня в жюри. И я проверила: почта, с которой прислали эти стихи, совпадает с той, что указана в нашем с тобой договоре.       Так и не дождавшись ответа, Кэт снова хихикнула:       — Молчишь? Стыдно, небось? Хочешь, снесу весь твой стыд к чертям?       И она засмеялась. Мелким, каким-то почти демоническим смехом, от которого стало совсем страшно. А потом заорала:       — Ма-ам! Ну-ка, скажи, почему Катька — шалава?       — Кать, — сообразила Настя, — ты что, пьяная?       — Давай! — Кэтрин зажимала трубку плечом и вряд ли что-то слышала.       — Кать, не надо! — взмолилась Настя. — Оставь ты ее!       — Скажи Насте, почему Катька — шалава!       — Катя!       — У-уйди! Проститутка! — прокаркала наконец Лидия Михайловна. — Девок своих еби!       Повисла пауза — несколько секунд, в течение которых Настя перестала видеть собственное отражение в ночном стекле, потому что картинка вдруг задрожала и поплыла.       — Договорились, мам, — холодно произнесла Кэтрин. — Ну что, Настик, все еще стыдно?       — Хочешь, я приеду? — всхлипнула Настя. — Прямо сейчас?       Кэтрин вздохнула и неожиданно засмеялась. Хорошо засмеялась, легко.       — Прямо сейчас не хочу. Меня штормит, и ноги небритые. Но завтра ты остаешься на ужин. Нужно же отметить шорт-лист.       — И день рождения заодно, — прошептала Настя, размазывая кулаком слезы.       Наш с тобой день рождения, Катя-Катана.