Глава девятая//Интерлюдия[4]
30 июля 2025 г., 11:19
В возрасте двенадцати лет Кейл освоил необходимую программу для его возраста. Учебники и романы, которые он поглощал с жадностью, давали ему обширные знания, но всё равно находились вещи, остававшиеся за пределами его понимания. Несмотря на то, что роман предоставлял необходимую информацию в полном объёме, всё-таки находилась та информация, которую он не знал.
Он не видел смысла забивать голову мелочами вроде генеалогии второстепенных дворянских родов или деталями придворных церемоний прошлого или нынешнего века. Однако, будучи практичным, он тщательно запоминал всё, что могло пригодиться: слабости влиятельных персон, тщательно скрываемые скандалы, тёмные секреты, которые однажды можно было бы обернуть в свою пользу.
Его память напоминала хорошо организованный архив — где-то пыльные фолианты лежали без дела, а в других, запертых на ключ шкафах, хранились досье, способные сломать карьеры и репутации. Кейл не собирался использовать их без причины, но твёрдо знал: в мире, где информация — это власть, лучше быть подготовленным.
Для него стало открытием, что о семье Темз было исписано ровным счётом ничего. Ни единого упоминания в дворянских хрониках, ни строчки в исторических архивах, ни даже случайной ссылки в мемуарах современников. Изначально он напросился в Центральную библиотеку именно из-за желания узнать больше о Джур Темз — загадочной матери, чьё имя мелькнуло в разговорах, словно тень. Кейл ожидал найти хотя бы сухую справку: происхождение, родственные связи, ключевые события.
Но вместо этого — пустота.
Он перерыл каталоги, проверил даже второстепенные источники, но результат был один: будто кто-то методично вычистил все следы.
«Будто кто-то специально убрал».
Он прикрыл глаза, вспоминая обрывки разговоров, в которых упоминался Джур Темз. Говорили шёпотом, с оглядкой, будто боялись, что само имя может привлечь чьё-то внимание.
«Значит, есть что скрывать» — губы Кейла тронула лёгкая улыбка. «И раз уж официальных сведений нет… придётся искать другие пути».
Была вся родословная Хенитьюзов, побочная ветвь семьи Темз, которая оборвалась несколько веков назад из-за того, что единственная наследница вышла замуж и взяла другую фамилию, но тишь да гладь про основу.
Джур входила в основную семью и даже после замужества оставила фамилию семьи, что было нередкой практикой.
Кейл убрал архивные документы, слегка раздражённый тем, как мало они дали ответов. Перепись населения знатно помогла ему разобраться, что у Джур также были братья и сёстры, но о местонахождении следующих не было ничего.
«Скорее всего они не находятся на территории Роана».
В этот момент рядом присел Чхве Хан, его спокойное присутствие слегка рассеяло напряжённую атмосферу. Он мельком взглянул на разбросанные записи, но ничего не спросил — просто пододвинул Кейлу чашку с тёплой водой.
Кейл на секунду задержал взгляд на чашке, затем кивнул и взял её в руки. Пар поднимался лёгкими струйками, растворяясь в воздухе.
— Спасибо.
— Всегда пожалуйста, господин Кейл.
— Скоро вернёмся в поместье.
У Кейла не поворачивался язык назвать какое-либо здание в этом мире своим домом.
Его пальцы инстинктивно сжали руку Чхве Хана, будто ища опору в единственном человеке, который хоть отчасти понимал его. Тот не отреагировал, но и не отстранился — молчаливое согласие на этот жест. Так они и шли обратно в дом Хенитьюзов, под тяжёлым взглядом городских стен, будто наблюдавших за ними.
Там их уже ждали.
— Надеюсь, вы узнали то, что хотели молодой господин.
На лице Рона была дежурная улыбка, и Кейл слегка вздрогнул. У него всегда было чувство, что старик каким-то образом мог читать его мысли, даже если рациональная его часть говорила об обратном.
Вместо ответа Кейл лишь слегка наклонил голову, позволяя Рону взять инициативу.
— Вам стоит отдохнуть после столь утомительного дня, — продолжил старик, мягко, но настойчиво направляя его в сторону комнат. — Позвольте позаботиться о вас.
Кейл не сопротивлялся. Пыль улиц, осевшая на одежде, внезапно показалась ему символом всего этого дня — бесполезных поисков, неразгаданных тайн и тягостного осознания, что за каждым углом его ждут новые вопросы.
Комната встретила его привычной прохладой и порядком. Здесь все было на своих местах — чисто, аккуратно, безлико. Как в хорошей гостинице.
«Не дом», — ещё раз подумал он, снимая плащ.
За дверью уже слышались шаги слуг, несущих горячую воду. Скоро он смоет с себя этот день. Но не смоет ощущение, что где-то там, за пределами этих стен, кто-то очень не хочет, чтобы он узнал правду.
Он упрямо игнорировал тёмных эльфов, чьи тени неотступно скользили за ним вот уже два года. Стоило им покинуть столицу — и эти безмолвные стражи появились, словно призраки, не приближаясь, но и не отставая. Лишь одно было благодатью — они не переступали порог дома.
Магический мир раскрылся перед ним с пугающей ясностью. Он видел его — буквально. Магические цепи, сплетающиеся в воздухе; густые, почти осязаемые ароматы заклинаний; пульсирующие потоки маны, пронизывающие всё вокруг. Информация обрушивалась на него лавиной, настолько плотной, что [Запись] захлёбывалась, не успевая обрабатывать данные.
В первые недели это вылилось в адские головные боли — будто раскалённый гвоздь вбивали ему в виски. Затем поднялась температура, и он провалился в лихорадочный бред, не в силах даже поднять руку. Месяц он провёл в постели, беспомощный, как младенец, зависящий от других даже в том, чтобы сделать глоток воды.
В самые тяжёлые ночи ему казалось, что он умирает. Сознание распадалось на осколки, реальность смешивалась с кошмарами. Он бредил — бессвязные слова, обрывки формул, имена, которые не должен был знать.
Но он не умер.
Очнувшись, он обнаружил, что (Запись) адаптировалась. Теперь она не просто фиксировала магический мир — она фильтровала его, как сито, пропуская только то, что было нужно. Боль отступила, но осадок остался: понимание, что этот дар — не благословение, а испытание.
Кейл не желал подпускать к себе ни одного врача-целителя, который приходил к ним, до такой степени, что панические атаки шли одна за другой.
А потом пришла она.
Из-за коматозного состояния, Кейл вообще не запомнил ту женщину, но отчётливо помнил её команды.
Он не мог вспомнить её лица — в памяти оставалось лишь ощущение незримого присутствия, тени за спиной, которая дышала ему в затылок. Не было ни звука голоса, ни запаха, ни тепла тела — только эти слова, выжженные в нейронах, будто кто-то взял его мозг и проштамповал их раскалённым железом.
«Покажи» — первая команда приходила с непререкаемой властью, заставляя его руки двигаться против воли, пальцы сами собой складывались в нужные жесты.
«Дай мне зайти» — и тогда в его сознании распахивались ворота, в которые вливалось что-то чужеродное, заполняя каждую клеточку, каждый уголок памяти, рыская, как голодный зверь.
«Успокойся» — и его паника, его сопротивление растворялись, как сахар в кипятке, оставляя после себя лишь покорную пустоту.
Самые страшные воспоминания стирались, оставляя лишь эмоциональный отпечаток — чувство беспомощности, когда твоё тело больше не принадлежит тебе. Когда ты становишься пассажиром в собственной голове.
И теперь эти команды иногда всплывали в самый неожиданный момент — перед сном, в середине разговора, во время медитации. Они звучали на той грани между мыслью и голосом, заставляя его замирать, вслушиваясь в тишину собственного разума, пытаясь понять — это просто память или... кто-то снова говорит с ним из глубины его подсознания?
Обрывки чужих слов, врезавшиеся в подсознание, будто раскалённые иглы. Он не помнил её лица, не помнил голоса — только эти команды, звучавшие так, словно они были частью его собственных мыслей.
Она настоятельно просила не говорить о ней, так как никто из слуг, Чхве Хана и Рона не ответили на его вопросы. Может, оно и к лучшему. Этот период не отпечатался в его памяти, поэтому он и не обращал на это внимания. [Запись] теперь работала в штатном режиме.
В Королевств Роан было несколько мифических историй, связанных со столицей. Он бы не обратил на этого никакого внимания, если бы одна из них не была связана с Древней Силой.
Однако он не обманывал себя — он знал, что это действительно были только слухи.
— Господин Кейл, пора принять лекарство.
Он резко опрокинул содержимое флакона в рот, морщась от вкуса. Лекарство текло по горлу, оставляя за собой странное ощущение — будто невидимые щупальца магии на мгновение обвивали его внутренности, а затем растворялись.
Отставив пустой пузырек, он перевел взгляд на окно, за которым темнели очертания столицы. Где-то там бродили слухи о Древней Силе, связанной с королевской династией. Чьи-то фантазии? Возможно. Но…
— Молодой господин, — Рон появился в дверях с тем же невозмутимым выражением лица. — Вам стоит отдохнуть перед завтрашним отправлением.
Кейл кивнул, отходя от окна. Он не обманывался насчёт слухов. Но он также знал, что дыма без огня не бывает.
А огонь… огонь всегда оставляет следы.
«Покажи», — эхом отозвалось в его памяти, когда он гасил свечу.
И где-то в глубине сознания что-то дрогнуло в ответ.
***
Третий в очереди на престол, но первый в сердце королевы — Шон рос в тени своих братьев, словно нежеланное эхо их величия. Старший, Альберу, был воплощением королевской доблести — его имя спустя десять лет отсутствия начало звучало в речах вельмож, его решения начались восприниматься среди дворянства. Средний, Роберт, пусть и не славился тем, что имел Альберу, но парнем был не глупым. А Шон… Шон был просто маленьким. Его пальцы впивались в подлокотники кресла, когда он вспоминал, как его королевский отец впервые похвалил Альберу за победу. В груди клокотало что-то острое и жгучее — обида, застрявшая, как заноза. Почему его никогда не замечали? Почему даже теперь, когда он пытался влиться в политические игры, все смотрели на него с снисходительной усмешкой? Он ненавидел Альберу. Ненавидел его спокойную уверенность, его умение говорить так, что даже враги склоняли головы. Ненавидел Роберта за то, что тот принял сторону старшего брата и делал вид, что он не более, чем наблюдатель. Наблюдал за комедией, в которой Шон играл роль шута. Но больше всего он ненавидел свою беспомощность. Каждый его шаг в политике оборачивался провалом. Он не смог правильно разыграть карты, не смог опередить брата. Каждая попытка проявить себя — насмешками. Отец хмурился, советники перешёптывались, и только королева… Только она смотрела на него с теплотой. Её руки, нежные и прохладные, гладили его волосы, когда он, сжав кулаки, жаловался на несправедливость. «Ты ещё покажешь им всем», — шептала она, и он верил. Верил, потому что иначе — иначе не имело смысла даже дышать. Но ночами, когда дворец затихал, он лежал без сна, чувствуя, как гложет его душу червоточина страха. А что, если она ошибается? Что, если он навсегда останется маленьким принцем, которого терпят лишь потому, что его мать — королева? И тогда ненависть вспыхивала с новой силой — к братьям, к отцу, к этому проклятому трону, который, казалось, никогда не будет его. Но больше всего — к себе. Потому что он не мог ничего изменить. Пока. Шон шагал по затемнённым коридорам королевского замка, его шаги отдавались эхом, подчёркивая его одиночество. Ему было до смерти необходимо узнать, как королевский братец смог в такие сроки узнать информацию о Кейле Хенитьюзе. Старший брат, что вечно сидел во дворце со своей маленькой мерзкой свитой. Позор королевской семьи. К чему он обратился? К магии? Вздор, откуда у него доступ к магии! К чёрному рынку? Слишком грязно для принца, который морщился при виде пыли на сапогах. Или у него были связи в Церкви? Вопросы без ответов заставляли его голову болеть, а руки сжиматься от громкой ярости. Но больше всего его выводило из себя то, что Альберу пытался быть ему старшим братом. — Мерзавец… — прошипел Шон сквозь зубы. Его кулак со всей силы обрушился на каменную стену. Боль пронзила руку, отдаваясь в запястье и плечо, но он даже не вскрикнул. Вместо этого он замер, глядя на покрасневшие костяшки пальцев, на тонкую кожу, уже начинавшую синеть. Хрупкая. Как и он сам. Он ненавидел это. Ненавидел своё тело, ещё не набравшее силу, ненавидел голос, который иногда всё ещё срывался на детский визг, ненавидел то, как придворные смотрели на него — будто на временную неприятность, которую скоро перерастут. Но больше всего он ненавидел то, что Альберу был прав. Шон действительно ещё не мог сравниться с ним. Но это не значило, что он не найдёт способа сломать его. Даже если для этого придётся сжечь половину королевства.***
Деревня тёмных эльфов пряталась в глубине земли, словно забытая тайна. Вход в неё был замаскирован под горячими зыбучими песками Долины Смерти, но стоило утонуть и не сгореть в песке — открывался огромный подземный мир. Своды пещеры уходили ввысь, теряясь в темноте, но их поверхность была испещрена светящимися грибами и минералами, мерцающими, как звёзды. Их холодный, сине-фиолетовый свет окутывал деревню призрачным сиянием, создавая вечные сумерки. Дома, вырезанные прямо в скале, напоминали сталактиты — остроконечные, изящные, с резными арками и переходами. Стены были покрыты древними фресками, изображающими историю эльфов, их падение и изгнание под землю. Вода струилась по каменным желобам, наполняя воздух тихим журчанием. Жизнь в вечных сумерках. Узкие мосты из чёрного дерева соединяли дома между собой, раскачиваясь над бездной. Внизу, в глубине пещеры, текла подземная река, её воды чёрные, как сама тьма. По её берегам росли бледные, почти прозрачные цветы, излучающие слабое свечение. Жители двигались бесшумно, их тёмные одежды сливались с окружающим мраком. Лишь иногда мелькали серебряные украшения, отбрасывающие блики. Их глаза, светящиеся в темноте, как у кошек, следили за Ташей, но никто не подходил ближе. В центре поселения возвышался огромный сталагмит, превращённый в зал совета. Его стены были покрыты рунами, которые начинали светиться, когда к ним прикасались. Здесь старейшины решали судьбу своего народа, здесь же хранились их самые страшные тайны. Воздух был прохладным и влажным, пахнущим сыростью, камнем и чем-то древним — может, самой тьмой. Даже звуки здесь приглушались, будто пещера жадно поглощала каждый шёпот. Последний оплот. Эта деревня была не просто домом. Это была крепость. Убежище. И, возможно, последнее место, где ещё помнили правду об ящике пандоры. Отец встретил её с тёплой улыбкой в зале совета, где стены, вырезанные из чёрного дерева, хранили шёпот веков. Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло, когда она произнесла: — Есть ли какая-нибудь информация об ящике? Словно проклятие, оно повисло в воздухе. Судороги страха. Его пальцы вцепились мешковатую одежду, явно не подходящую для местного правителя, суставы побелели от напряжения. Глаза, обычно тусклые и добрые, расширились, наполнившись животным ужасом. По телу пробежали судороги — не физической боли, а памяти. Вековые тени ожили перед ним. Города, охваченные безумием. Люди, рвущие на себе плоть, смеющиеся сквозь кровавые слёзы. Тени, вырывающиеся из-под земли, пожирающие всё на своём пути. Ящик… Он не хранил бед — он создавал их. Таша застыла на месте, ощущая, как холодная дрожь пробегает по её спине. Перед ней стоял не тот непоколебимый воин, который учил её держать клинок до того, как она научилась правильно произносить слова. Не тот гордый старейшина, чей голос заставлял трепетать даже самых дерзких охотников. Её отец — существо, пережившее века, повидавшее кровопролитные битвы и тёмные ритуалы, — дрожал. Его плечи, обычно расправленные с царственным достоинством, теперь были ссутулены, будто невидимый груз давил на него с нечеловеческой силой. Губы, всегда поджатые в уверенной усмешке, слегка подрагивали, обнажая сжатые зубы. Даже его уши — обычно гордо устремлённые вверх, как и у всех эльфов его статуса — прижались к черепу, словно пытаясь спрятаться. Но хуже всего были глаза. Те самые глаза, что видели падение королевств и рождение новых богов. Теперь в них не было ни мудрости, ни силы — только животный ужас, дикий и неконтролируемый. Зрачки сузились в тонкие вертикальные щели, как у загнанного зверя, а в их глубине мерцало что-то… чуждое. Будто в тот миг он смотрел не на неё, а сквозь — в какую-то непостижимую бездну, откуда нет возврата. Его пальцы, обтянутые тонкой кожей с едва заметными шрамами былых сражений, судорожно сжимали край плаща, скручивая ткань в жгуты. Даже дыхание его стало неровным — короткие, резкие вдохи, будто он задыхался в этом подземном мире, который сам же и создал как убежище. И самое страшное — он не пытался взять себя в руки. Не выпрямил спину. Не заставил голос звучать твердо. Не стер с лица эту жуткую гримасу ужаса. Потому что не мог. Страх победил. И в этот момент Таша осознала: Если он — тот, кто стоял у истоков их рода, кто пережил войны и катастрофы, — так боится… …значит, на свете есть вещи, которых бояться нужно. — Таша! — его голос, обычно глухой и размеренный, прозвучал как скрежет камня по камню. Он схватил Ташу за запястье, его дыхание стало прерывистым. — Никогда. Никогда не произноси этих слов снова. Предупреждение. Когда его дрожь немного утихла, он отпустил её, но взгляд оставался острым, как клинок. — Если оно снова появится… — он замолчал, будто боялся, что само упоминание призовёт проклятый артефакт. — Отдай его последователям Бога Солнца. Только они смогут сдержать его. Его голос стал шёпотом, полным отчаяния: — Если он попадёт в руки прихвостней Смерти… ничто не спасёт этот мир. Перед тем, как Таша покинула деревню, его рука внезапно впилась в её плечо с такой силой, что её кожа под тонкой тканью платья мгновенно покрылась мурашками. Его пальцы — обычно такие умелые и точные в жестах — сейчас дрожали, как у старика, поражённого смертельной болезнью. В его глазах, всегда таких проницательных и полных скрытой мудрости, не осталось ничего знакомого. Ни отцовской теплоты, ни привычной строгости — только бездонный, первобытный ужас, застывший в расширенных зрачках. Его веки подрагивали, словно перед ним стояло не родное дитя, а призрак из давно забытого кошмара. Его губы, иссушенные внезапно нахлынувшим страхом, шевелились, обнажая чуть потемневшие от времени клыки: — Забудь, что слышала. Ради всех нас. Голос его больше не был властным баритоном старейшины — это был хриплый шёпот, в котором слышалось отчаянное предсмертное хрипение. На его висках выступили капли пота, медленно стекающие по резким скулам, будто даже тело отказывалось хранить эту тайну. — Не знаю, зачем Альберу эта информация… — старик смолк, пытаясь совладать с трясущимся голосом, — просто… не ищите это. И тогда она поняла всей тяжестью этого мгновения: это не было просьбой. Не приказом. Не предупреждением. Это была молитва. Последняя надежда затравленного зверя. Слепая вера утопающего в соломинку. Его рука разжалась, но ощущение ледяных пальцев ещё долго оставалось на её коже, как клеймо, как печать молчания. Воздух между ними стал густым, почти осязаемым — будто само пространство отвердело от непроизнесённых предостережений. Когда она сделала первый шаг к выходу, его тень на стене изогнулась неестественно, на миг превратившись в нечто древнее и бесконечно одинокое. Последнее, что она увидела перед тем, как тяжёлые каменные двери закрылись за ней — это его руку, бессильно опущенную вдоль тела, пальцы которой всё ещё непроизвольно сжимались в пустом пространстве, будто пытаясь ухватиться за ускользающее спокойствие.
