Моя жизнь снова зависит от тебя

Дорогой Джек, Кажется так вы, англичане, начинаете свои письма? Я нахожусь здесь уже…пятые…десятые сутки? Впрочем, какая разница? Здесь я разучился считать, говорить, мыслить, чувствовать. Но только не думать о тебе. Я мог растерять все элементарные навыки, но мысли о тебе останутся со мной навсегда – даже когда исчезнет этот ненасытный мир с его вечной жаждой власти  и разменной монетой в виде ничего не стоящих жизней вроде твоей и моей. Даже тогда у меня перед глазами будут твои серые глаза, кажущиеся почти бесцветными на фоне опалённого солнцем лица, и твои губы, искривлённые в нагловатой ухмылке. Твои чёртовы губы – одна из частей тебя, что довели меня до сумасшествия. Если бы эти врачи только знали, что таким меня сделала не война, не виды крови и вываливающихся внутренностей. Знай они, что причина всего-навсего в одном военнопленном, то объявили бы меня ещё более безумным, чем я есть, а мой случай признали бы самым безнадёжным в истории психиатрии. А так они обещают меня выпустить отсюда через месяц-полтора. От мысли о том, что я буду делать «на свободе», меня бросает в ледяной пот, и я пытаюсь вспомнить, как молиться, чтобы время остановилось, и этот момент никогда не наступил. Было бы проще всего, если бы на госпиталь упала бомба, но такой лёгкой и бесславной смерти не заслужило даже такое ничтожество, как я. Проблема в том, что я сам не знаю, как я хотел бы умереть, и поэтому, наверное, всё ещё жив. Живу я, как и миллионы других, не из чувства страха смерти или боли, сопровождающей процесс умирания, а из чувства эгоизма, заключающегося в нежелании терять те крохи, которые я называю своими причинами жить. Как бы я не хотел умереть, я продолжаю цепляться за возможность видеть тебя в своих снах или галлюцинациях под воздействием препаратов. К боли привыкаешь, как и ко всему остальному. Я слишком привык к этой боли и не смогу существовать без неё в новой жизни. Представляю, как ты сейчас рассмеялся бы мне в лицо. Человек, возомнивший себя самураем, рассуждает о боли и погружается в жалость к себе. Мне бы тоже стало смешно, если бы этим человеком не был я сам. Сегодня полнолуние. Но луна здесь совсем не такая, как там, на Яве. Ты же помнишь ту луну? Невыносимо яркую, освещающую всё вокруг на многие километры, не дающую уснуть, каким бы уставшим ты себя не чувствовал. Луна в Токио тусклая и безжизненная, словно изнурённая работой по освещению такого же лишённого ярких красок, погибающего мира. Та луна дарила надежду – даже в таком месте, как лагерь для военнопленных. Эта луна – олицетворение моей нынешней жизни. А теперь я пойду спать, Джек. Последнее время это единственное, что мне по-настоящему нравится, ведь сон -  это некое подобие смерти, только в отличие от неё ты знаешь, что проснувшись, ты вернёшься в свою прежнюю жизнь. Несчастливую, лишённую смысла, обесцененную, как старые деньги, но хотя бы предсказуемую. Неизвестность – это то, что страшит меня больше всего в смерти. Никто не даст мне гарантии, что в следующей жизни у меня останется хотя бы малейшее воспоминание о том единственном чувстве, которое позволяло мне называть самого себя человеком.