Человек с собакой

Экономический кризис в стране совпал для Яцека с личной катастрофой. Месяц тому назад скоропостижно скончалась его матушка, в редкие светлые дни — божий одуванчик, по сути своей — горгона Медуза, испепеляющая взглядом любого, не согласного с ее жизненной позицией. Неделей ранее от Яцека ушла девушка. Ее звали Лилит, и, будучи с Яцеком, она без конца жаловалась на абьюз, газлайтинг, виктимблейминг и множество других психологических манипуляций. Сегодня Яцека выселяли из квартиры, в которой он прожил последние пять лет. Стоя на улице около свалки, на которую сгрузили всю его кухонную утварь и мебель, Яцек вопрошал: «Отчего Господь так резко невзлюбил меня?» И тут же как проворная стрела индейца неизвестного, но умопомрачительного по названию племени к нему прилетал другой вопрос: «А почему Бог вообще должен меня любить?» Теперь он прогуливался по посеревшему городу с легкой хлопчатобумажной сумкой, на дне которой валялись пара монет и пара бумажек, носовой платок, пилюли от головной боли, брелок в виде глобуса как напоминание о некогда существовавшем союзе социалистических республик и блокнот с ручкой — для фиксации впечатлений. Яцек про себя удивлялся: как это никто не замечает его страдания? Но у прохожих и без того было дел по горло. Кто-то ломал голову над тем, как погасить ипотеку или кредит, кому-то нужно было срочно оплатить лечение, самые безумные изыскивали средства на проведение роскошных похорон или, на счастливый случай, роскошной свадьбы. Мир не вертелся вокруг одного только Яцека, мир не вертелся вокруг кого бы то ни было из героев городских легенд. Вокруг чего или кого он вертелся вообще было большим вопросом, и на этот счет было немалое разнообразие мнений, начиная от заумных объяснений теологов и философов и заканчивая прагматичным взглядом кассира супермаркета. Яцек беспечно пересек рыночную площадь, на которой незнакомые друг с другом потенциальные покупатели дрались за последнюю тушку дешевой горбуши. От рыночной площади на пешеходный мост. От моста — мимо железной дороги — к словно бы прижавшимся друг к другу от холода желтым домам. Там Яцек забрел во двор и, встав посреди пустыря, загляделся на небо, забранное черными прутьями проводов. — Не найдется ли у тебя чего перекусить? — лязгнул поблизости голос. — С утра во рту — ни крошки. Желудок превратился в противную жабу! — Прости, друг, — развел руками Яцек. — У самого не живот, а Марианская впадина. Мужчина оглянулся. Рядом с ним стоял обычный дворовой пес: изъеденные блохами бока, пятнистая морда, костлявые лапы. Яцека вовсе не удивило, что пес заговорил с ним. Куда более удивительной была безучастность других. — Если поможешь мне, раздобудем паек на двоих, — предложил Яцек. Пес с готовностью махнул хвостом. — А давай! Они вернулись к пешеходному мосту. Над железнодорожными путями как сомнамбулы волочились в разные стороны разморенные унынием и бедностью люди, бедностью ума и сердца. Яцек любовно постелил под фонарем носовой платок и запел застольную народную песню. Пес, гоняя под мышками блох, завыл за компанию. Лица прохожих претерпели чудные изменения: некоторые постные мины стали еще более постными и непотребными, другие же задергались и превратились в комические маски. Недалеко от Яцека остановилась мать с ребенком. У мальчика было несчастное заплаканное лицо, и Яцек не удержался от того, чтобы дать ему тот самый брелок-глобус, память о не наступившем безмятежном будущем. — Держи! Мальчик схватил брелок так цепко, будто от него зависела вся его крохотная, сосредоточившаяся в поджаром белом тельце, жизнь. Скорчившая в недовольстве рожу мать шлепнула ребенка, и тот, испуганный, попятился от Яцека к другому концу моста. Но брелок не оставил. — Дура, — в сердцах рявкнул пес. Женщина, конечно, не поняла его гавкотни. Деловито поправила пояс пальто и заковыляла вслед за ребенком. — Брось, — мягко осадил пса Яцек. Рука его скользнула по косой шерсти. Дрожь пса улеглась. Под ладонью доброго товарища он расслабился. Они пели песни до тех пор, пока на противоположном конце моста не замаячила блестящая кепка полицейского, спешащего предотвратить любой дебош и публичное преступление, но, вероятно, иногда путающего преступления с естественными порывами души и свободомыслием. Тогда Яцек подхватил с земли пригоршню монет, и они отправились в ближайший продуктовый магазин — за заслуженной наградой. Полицейский, увязавшийся за ними, заплутал между домами. В итоге псу достались сардельки, а Яцеку — творожная ватрушка и ряженка, как в стародавние времена. Они прошлепали обратно к железнодорожным путям и сели на возвышении недалеко от них, словно расположились на берегу моря. Бьющийся в конвульсиях город наконец одолел вечер. Вереницы потерянных возвращались домой. — Спасибо, что не корм, — прошамкал пес, проглатывая сардельки. Яцек живо усмехнулся. — А ты, оказывается, привереда? — Они добавляют туда всякую гадость. Если бы ты только знал… Мимо них рьяно промчался локомотив, утягивая за собой цепочку серых как графит вагонов. Яцек запил остатки ватрушки ряженкой, сорвав жесткую травинку, покопался ею в зубах и затих. Пес, разленившись у его ног, вдруг спросил: — А чего ты тут бродишь? — А, — раздосадованно отозвался Яцек. — Суета. — Суета сует эта жизнь, — глубокомысленно заключил дворняга. Яцек ничего не ответил. В нем всколыхнулся поток воспоминаний. Яцек вспомнил свое детство: матушку, поправлявшую его воротничок, сельский дом ее родителей, его дедушки и бабушки, копошение в огороде, червяков да улиток. Он вспомнил свою первую любовь, и была это Лизочка, девочка с родинками у смеющихся глаз, жившая в доме по соседству. Он вспомнил товарищей по играм, первые переломы и сотрясение мозга. Потом — окончание школы, последний звонок, большие двери университета. Он подрабатывал то на стройке, то курьером, то грузчиком. Когда наконец устроился в офис, позволил себе жить на широкую ногу. Но женщины у него не задерживались: ни Лилит, ни ее предшественницы не понимали Яцека, главным образом его сентиментальной и душещипательной натуры. Вот и опять всплакнул. Пес поднял голову, почесал за ухом. Если бы выкатилась на небо головка сырной луны, наверняка бы завыл, а так лежит себе спокойно, после сарделек ничего не страшно. Яцек зашевелился, поднял взгляд. Ночное небо озарилось нездешним светом. Тысячами золотых булавок была украшена небесная целина. — И какое может быть огорчение, когда на небе столько звезд? — сказал Яцек. Пес раскрыл глаза и присмотрелся. — В самом деле, — был его ответ. И Яцек подошел к телефону-автомату и набрал номер старого друга. У того, так распорядилась судьба, была свободная комната. Друг Яцека ждал, когда в его жизни появится женщина, единственная и неповторимая, но она всё медлила, может, застряла где-то в пути, а друзьям в беде не откажешь. — Пойдем, — махнул рукой Яцек. И пес, принимая приглашение, охотно потрусил за ним. Эту ночь они провели в тепле и уюте, а на следующий день Яцек вышел на работу, и его коллега, черноволосая красавица с обведенными коричневым карандашом губами, с таким любопытством смотрела на него, что он не утерпел и пригласил ее на кофе, а она, к премногому его удивлению, ему не отказала. Надо сказать, что приключилась личная катастрофа Яцека в обычный выходной день, но, может, и не было никакой катастрофы… Земля продолжала крутиться вокруг своей оси, и всё, в общем-то, было как всегда. Человек был несчастлив, а как появилась у него собака, жизнь наладилась. Да и, по совести говоря, не в собаке дело, хотя решительно нет ничего плохого в том, чтобы иметь собаку… Но ясно одно: какие бы величайшие кризисы ни настигли государства, человечество прорвется. Может, для начала проревется, конечно, но прорвется обязательно.