Так бывает

Скрип половиц рассекает сумрачную тишину небольшой комнаты под самым чердаком. Обычной, в общем-то комнаты: кровать, письменный стол, двустворчатый шкаф. Глобус и телескоп в углу, покрытые слоем тонкой пыли. Книги, стоящие стопками, небольшой беспорядок листов на столе. Тумбочка, на которой нестройным рядом расположились зеленые аптечные бутыльки. На ней же- платок, небрежно смятый, испачканный уже вжившимися в ткань и потемневшими каплями крови. — Что, принес свой зонтик с картинками? — едва заметно морщась от боли в грудной клетке произносит юноша, что поднимается на локте из своей постели. Но тянущее чувство меж ребер он игнорирует, со светлой усмешкой всматриваясь в стоящего на пороге мужчину в шелковом кафтане, чей цвет нельзя назвать с достоверностью. — Да, — мягко произносит гость, отставляя тот самый зонтик в сторону. В потемках комнаты, едва освещенной лунным светом, Яльмару невозможно различить, что именно изображено на нем сегодня. Пять лет прошло — много или мало? Кажется, что целая бесконечность, и одновременно всего один миг. — Я стал думать, что больше никогда тебя не увижу, Оле, — юноша стремится произнести это мягко, почти что игриво, не выдавать затаенно-обвинительного: и знаешь, вообще-то, я уже начал терять надежду. У меня ее и так чертовски мало — на вес золота, понимаешь, Оле? — Я же пообещал, — мягко произносит гость, проходя сквозь узкую, вытянутую комнату и присаживаясь на край кровати. — Не все обещания сдерживают, — фыркает в ответ Яльмар, но даже эта фраза не в силах скрыть искренней радости, граничащей с облегчением. Он садится в постели, обнимая руками колени и уложив голову сверху. На мгновение они замирают, всматриваясь в лица друг друга. Впервые сонный сказочник пришел к Яльмару когда тому было четыре. В тот день он был в обиде на матушку, которая лишила его сладкого за разбитую чашку. Но был ли он так уж виноват? Ведь за окном так четко и слажено маршировал гвардейский полк, и он совсем не заметил, как засмотрелся и случайно столкнул локтем чашку со стола! От всех этих размышлений мальчика отвлекает странный шум, раздавшийся сбоку от постели. — Кажется, в это время уже нужно спать, — в комнате раздается задорный, но незнакомый ребенку голос. — Ты кто? — с удивлением спрашивает Яльмар, протирая глаза. Может, кажется? Да нет, в его комнате действительно стоит незнакомец в причудливом шелковом кафтане, цвет которого меняется в зависимости от того, куда повернется его обладатель: то отливает зеленым, то блестит красным, то сияет синим. — Оле- Лукойе — мужчина, словно возникший из ниоткуда, отвешивает мальчику шутливый и одновременно грациозный поклон — Сонный сказочник. — Сонный сказочник? — с недоверием, в котором уже проскальзывают первые ноты любопытства протягивает Яльмар, окидывая Оле с ног до головы пристальным взглядом. Матушка не раз говорила ему не общаться с незнакомцами, но что делать, если они приходят сами? Кроме того, сонный сказочник не выглядит страшным или злым — на его лице широкая улыбка, а голос звучит мягко и плавно. — Прихожу к тем детям, что не спят и пою их волшебным молоком сна, тогда они засыпают и больше не шалят. — А я и не шалил! — мальчик уже начинает выпутываться из одеяла, желая разглядеть необычного гостя поближе. — Совсем? — поднимает бровь Оле. — Разве что… — под задорным взглядом Яльмар тушуется, отводя глаза в сторону — Совсем немного. — Что ж, если действительно совсем немного, — сказочник подхватывает в руки зонт-трость, на который до этого опирался, — быть может, тогда хочешь отправиться в приключение? — А куда? — Куда хочешь, — улыбается Оле, вытягивая руку и раскрывая перед мальчиком зонт. И рот Яльмара распахивается в немом восхищении — на ткани, растянувшей меж спицами, текут и переливаются яркие и сочные, словно живые картинки: животные, одетые как люди чинно восседают за чайным столиком; в большом саду играет оркестр, ; над рекой, цвета парного молока растет раскидистая ива, чьи листья переливаются всеми цветами радуги; на сине-зеленых волнах качается большой корабль с прозрачными парусами. Завороженный, он протягивает руку вперед, желая коснуться чудных изображений. — А, нет, трогать нельзя, — со смехом мужчина укладывает ручку зонта на плечо, — Только посмотреть и выбрать. — А можно…на море? — отринув робость, Яльмар спрыгивает с кровати, — Я никогда там не был, а папа столько всего рассказывал! — Что ж, можно и на море, — улыбается Оле, протягивая мальчику руку. Оле- Лукойе приходит к разным детям, Яльмар, в общем и целом, лишь очередной, не составляющий особого исключения. Разве что, есть в нем какая-то чарующая искренность: с одинаковым восхищением и благодарностью он бежит по заснеженным просторам далекой Антарктиды, пытаясь догнать пингвина, и с не меньшим энтузиазмом и терпением выслушивает стенания старого комода, что вот-вот собирают выбросить на свалку: — Я стал совсем никчёмный! — тот жалостливо скрипит в лавке старьевщика, куда они с Оле забежали совсем мельком, чтобы забрать волшебную подзорную трубу, — Никто не хочет меня забрать! — Оле, а мы можем что-нибудь сделать? — задумчиво протягивает Яльмар, дергая своего спутника за брючину. — Тогда придется задержаться, — многозначительно роняет сказочник, — Не успеем на наш поезд. — Ничего страшного, здесь тоже много интересного, — улыбается Яльмар, поднимая глаза на собеседника. Так что компания сероглазого мальчишки нравится сонному сказочнику, и от того он все же навещает того чуть чаще, чем других. — Что ж, Яльмар, куда отправимся сегодня? — с неизменным задором и радостью возвещает он, в очередной раз переходя порог. — Никуда, Оле, — с грусть протягивает мальчик, бросая на собеседника огорченный взгляд, — У меня совсем не получается с прописями, и я не сделал те страницы, что сказала матушка, так что не думаю, что я заслужил приключение. — Хм… — сложив зонт, сказочник опускается на корточки, чтобы оказаться на уровне глаз ребенка, — А разве тебе не хочется отвлечься от скучной учебы? — и ярко- зеленые глаза вспыхивают лукавым, но добрым блеском. — Хочется, — искренне вздыхает Яльмар, — но так нечестно. Лучше сделать прописи, если уж все равно не сплю ночью. — Вот как… — протягивает Оле, а после не столь уж долго раздумья щелкает пальцами — и из ящичка письменного стола вырываются разлинованные листы бумаги и юркой птицей укладываются рядом с пером, — Попробуешь еще раз? Я могу помочь тебе. Яльмар с неуверенностью косит глаза на стол, а после робко кивает. Утро, подбежав к ящичку, он с огорчением обнаруживает, что заполненные ночью тетрадные листы пусты. Зато, когда он, вновь окунув в перо в чернила, с замиранием сердца пытается вывести нужный наклон, получается то, что надо. Они путешествуют везде и всюду, оказываясь в самых необычайных местах и ситуациях: проходят сквозь рамы в картинной галерее, знакомясь с написанными маслом героями, словно с живыми, спасают рыболовецкое судно от пиратов, находят затерянный клад, и даже пьют чай с самой настоящей принцессой. Иной раз, конечно, шалят немного: крадут курицу у крикливой торговки, подменяют чернила нерадивому полицмейстеру: теперь он может писать только правду и ничего кроме правды. — Ох, сколько всего интересного есть на свете, Оле! Можно ли увидеть все? — сонно бормочет Яльмар после похода к подземным гномам, которые несмотря на долю угрюмости показали им свои волшебные алмазы. — Можно попробовать, — пожимает плечами сказочник, прикрывая дверь в спальню мальчика и неслышной и невидимой тенью покидая дом. — Ты много ему показываешь, — махнув тонким, черным хвостом произносит черная кошка, когда Оле выходит на крыльцо и устраивается на скамейке неподалеку — Больше, чем другим. — Да, — безмятежно пожав плечами, произносит мужчина, — Пусть посмотрит. — Пока может? — многозначительно протягивает животное, тоном притворно растянутым, маша изящным хвостом из стороны в сторону. Сказочник ничего не отвечает своей спутнице. — Будь осторожнее, Оле, — фыркает кошка, и спрыгнув на землю, исчезает. Он провожает ее взглядом спокойным и ровным. И даже кончиком губы не вздрагивает, когда Яльмар при очередной встрече произносит: — Знаешь, видел кого-то сегодня днем во дворе, похожего на тебя, со спины, только в плаще черном, бархатном, и серебряном мундире! — быстро и легкомысленно щебечет мальчишка, упоминая этот факт наравне с пересказом своих проделок со школьными друзьями. — Выходил из дома старенького садовника. — Это мой брат, — произносит сказочник, едва заметно вздыхая, — Тоже Оле-Лукойе. «И зачем вообще сказал», — думает он, сжав ладонь на трости своего зонтика. — А почему у вас одно имя? — подняв бровь, удивляется Яльмар. — Близнецам часто дают одинаковые имена, — уклончиво отвечает Оле, а после с легким изяществом переводит внимание собеседника к происходящему вокруг. Ибо приключениям нет конца и края — у сонного сказочника в кармане всегда есть то, от чего невозможно отвести взгляд. Самые яркие цветы, самые сказочные миры, где мягкое- твердое, а твердое- мягкое, места, которых нет, и где все вверх дном, и места, которые есть, но до которых иным не добраться. Но в один день все немного меняется. — Ну что, Яльмар, куда отправимся сегодня? — привычным образом начинает Оле свою присказку, распахивая зонт и прокручивая ручку. Мелькает знакомая череда завлекающая череда картинок — калейдоскоп всех возможных и невозможных чудес и событий. — Оле, а… — мальчик, склонив голову, мажет взглядом по изобилию предложенного, после поднимая взгляд на лицо сказочника, — Куда бы хотел отправиться ты? — Я? — руки мужчина на мгновение замирают, а меж бровей залегает маленькая морщинка. — Да, ты, — улыбается Яльмар, спрыгивая с постели, — Мы все время путешествуем куда-то, куда хочу я. «Что ж…что правда, то правда», — помедлив несколько мгновений, Оле закрывает зонт. Этот вопрос, он, можно сказать, услышал впервые. Но нет ничего зазорного в милом и трогательном детском эгоизме, с неизбежностью присущим всем его подопечным. Разве можно отказаться от возможности оказаться где угодно, кем угодно, делать все, что душа пожалеет, все невозможно-волшебное? И теперь сказочник испытывает некоторую растерянность — не так-то просто прислушаться к своим желаниям, когда устойчивую привычку составляет исполнение чужих. А есть у него, Оле-Лукойе, свои желания? Вопрос хороший. — Знаешь, — протягивает он с некой долей неуверенности, — Говорят, в вашем городе неплохой парк с прудом. — В парк, на пруд? — и на какое-то мгновение мужчине кажется, что очаровательный, вздернутый кверху носик мальчишки поморщится в недоуменном недовольстве, но вместо этого Яльмар еще шире разводит губы в улыбке, — Это же совсем просто! И сегодня я могу проводить тебя, а не ты меня, — и от этой мысли нечто внутри его груди разливается теплом, он хватает со стула кофту натягивая торопливо, на ходу, — На этом пруду живут утки, кстати! И можем их покормить еще, возьму с кухни хлеба! Оле, хочешь кормить уток? — эта фраза уже доносится через распахнутую дверь, пока Яльмар перепрыгивает через ступеньки вниз. «Что ж, самых обычных уток…что не обращаются в чудных зверей, не крякают песни, и чьи оброненные перья не становятся золотым пухом… Почему бы и нет», — думает Оле, и губы его оседают в улыбке — немного иной, чем застывает на лице мужчины обычно. Они проходят сквозь маленькие, петляющие улочки. Яльмар рассказывает Оле обо все, мимо чего стелется их путь: Тут живет булочник, Оле. Кстати, ты любишь булочки? С корицей или с сахарной мастикой? А здесь городская ратуша… А там моя школа, ужас, знал бы ты, как там скучно на уроках… Если бы эти учителя только знали, как по-настоящему выглядит Африка! Прогуливаются вдоль деревьев, болтают, оперевшись на ограждение моста. И конечно, кормят уток. Самый обычных уток — весьма невзрачных, серо-коричневых уток. — Оле, тебе не было скучно? — не без доли искренней тревоги спрашивает Яльмар, когда они возвращаются в его дом. Это, кажется, была самая обычная и одновременная необычная их встреча — и мальчику она понравилась ничуть не меньше красочных и авантюрных приключений, но что думает об этом сам Оле? — Нет, — повернув голову, коротко отвечает мужчина, даря мальчику улыбку, — было хорошо. И от этой короткой фразы вместе с этим выражением лица Яльмар чувствует, как что-то тоненько колет его в самую грудь — немного левее центра, там, где сердце. Теперь они чередуют свои сказочные путешествия с обыденными, до смерти обыденными вещами: забраться на смотровую площадку и смотреть на город, посетить кафе (да, конечно тут не подают тех странных фруктов необычных цветов, но тырдельники вполне ничего, ты ел их когда-нибудь, Оле?), попробовать испечь что-то своими руками (Оле, просто кошмар, хорошо, что родители никогда не просыпаются когда ты приходишь, повара из нас ужасные), прокатиться на велосипеде по мокрым улицам. — Интересно, что ты всегда выбираешь что-то очень простое, — рассуждает Яльмар, пока они сидят бок о бок на узкой скамейке. В этот раз они катались на трамвае сквозь весь город и теперь ждали другого, двигающегося в обратном направлении. Мужчина в ответ едва заметно переводит на него взгляд, безмятежно пожимая плечами. Яльмару все чаще кажется, что его неизменный спутник не так счастлив и радостен, как кажется с первого, и со второго, и даже с десятого взгляда. Но если всматриваться очень долго…или если дать увидеть? — Ты ведь не человек, Оле? — тихо спрашивает мальчик. Он все больше задумывается о вещах, которые раньше казались то ли естественными, то ли не важными. — Не человек, — пространно повторяет Оле. «Становится совсем взрослым», — отстраненно думает мужчина, переводя взгляд на трамвайные пути, — «Людские годы идут быстро». Яльмару уже одиннадцать, а сонный сказочник все еще приходит к нему. Конечно реже, чем годы назад, не каждую ночь, но все же приходит. Сам мальчик не видит в этом ничего необычного — для него эта дружба была естественная и привычна, как воздух вокруг. Зато черная кошка, что сейчас незаметно для него облизывала лапку у соседнего фонаря, прекрасно знала, что Оле- Лукойле обычно перестает раскрывать свой зонтик над детьми, когда им исполняется семь. Или совсем уж в крайнем случае — восемь. — Я не могу быть в обычных местах долго без сопровождающего. Без человека. Только во снах, — внезапно и для самого себя, и для Яльмара, признается Оле, переводя взгляд куда-то вдаль. — Совсем не можешь? — переспрашивает мальчик, и его собеседнику в этой интонации чудится нечто похожее на недоумение, смешанное с сочувствием. Хотя чему тут сочувствовать — Оле-Лукойе доступно сплетать невероятные картины и переносить в те миры, с которыми реальность критически не способна конкурировать. — Только если есть особый повод. Смотри-ка, твой номер! — не дав своему собеседнику пространства для уточнения, Оле с легкой и безмятежной улыбкой кивает Яльмару на со скрипом подбирающийся транспорт. — А ты? — Прости, не могу проводить тебе сегодня, — с тем же мягко-сказочным выражением лица улыбается мужчина. — Ну…ладно, — пожав плечами, Яльмар запрыгивает в трамвай, занимает место у окна и машет на прощание, пока дребезжащий вагончик не скрывается за поворотом улицы. В груди у него странно растягивается, и не то согревается, не то холодеет — все чаще в моменты молчания между ними ему становится…не то что неловко или волнительно, но как-то иначе, так, как раньше не было. Словно он, привыкший с громкими радостными брызгами бегать вдоль кромки водоема, внезапно ощутил за теплотой вод у берега таинственную, манящую глубину. Оле провожает трамвай взглядом, в то время как кошка грациозной черной тенью скользит к его ногам. — Я знаю. — глухо произносит мужчина, предупреждая все возможные намеки, упреки и сетования, — Знаю. Ладонь упирается в ручку зонта, изящным и отточенным движением прокручивая его вокруг своей оси. Свет фонарей меркнет, погружая пространство в тягучий сумрак. И все равно он отбирает еще немного времени — или дарит? Сложно рассудить. Но дни бегут с безжалостной неумолимостью, Яльмару уже почти тринадцать — затягивать больше нельзя. И поэтому, когда одна из ночей рассыпается розовым предвестием грядущего утра, а они возвращаются из очередного путешествия, и в воздухе уже висит молчаливое, тревожное предвкушение, Оле со спокойным и светлым выражением лица начинает свою речь: — Я должен сказать тебе кое-что. Мальчик в ответ улыбается, немного неловко и скомкано, и сказочнику прекрасно видно, что Яльмару и без всяких его слов ясно, о чем он собирается сказать. Прощания давались Оле-Лукойе легко, слишком много их он пропустил сквозь свои руки. Этот раз не должен стать исключением — кошка и так поедом съедала его пристальностью своего желтого взгляда, когда он подходил к до боли знакомому крыльцу. Поэтому мужчина просто переходит к сути. — У нас с тобой было много славных приключений, — произносит он, опираясь рукой на зонт, что прокручивает вереницу ярких изображений, — Но ты уже перешагнул тот возраст, когда… — Дети просто вырастают, так и должно случаться, так бывает — быстро перебивает Яльмар, стремясь не выдать хотя бы части разрывающего изнутри огорчения. Вообще, ему чертовски не нравилось, когда сказочник начинал говорить так — словно как тогда, в первые встречи, когда он был совсем маленьким мальчиком. До того, как они столько пережили вместе. До того, как бродили по городу двумя невидимыми тенями, говоря обо всем и ни о чем, а порой просто молча. До того, как это все стало для Яльмара чем-то больше, чем сказочным приключением. Оле в ответ просто кивает — длинные прощальные слова могут расстраивать больше наполненной глубиной тишины. Хотя обычно-то речь у него что надо: легкая и певучая, красивая и вдохновляющая, обещающая множество других историй, что будут рассказаны иными рассказчиками: …О, не огорчайся, юная Анна, тебе ждут множество интересного, к примеру, ты встретишь чудесного молодого человека… …Николас, не стоит грустить, впереди у тебя прекрасная карьера дирижёра в центральной опере… В этот раз Оле воздерживается от подобного рода предсказаний. Кивнув мальчику на прощание, укладывает зонт на плечо, разворачивается и движется к двери. Несколько шагов пройти — осталось не так много. Не так уж невыносимо, только чувство дурацкое, ужасно дурацкое. «Сам виноват», — коротко и мрачно резюмирует он, — «Надо было заканчивать раньше, намного раньше». — Оле, подожди! — не выдерживает Яльмар, — Я когда-нибудь увижу тебя снова? Он с взволнованным трепетом всматривается в спину замершего на пороге его комнаты мужчины. Повисшая пауза длится недолго, но кажется Яльмару невыносимой, он ощущает, как судорожно холодеют руки и сердце предательски сжимается. — Да, — когда Оле оборачивается, чтобы произнести это короткое слово, на его лице столь привычное мальчику выражение лица: легкое, светлое, внушающее надежду только на лучшее. Зонтик с цветными картинками распахивается, ручка ложится на плечо, закрывая сказочника ярким калейдоскопом видений — предвестником грядущих встреч. Тех, что предназначены уже не Яльмару. И все равно он на выдохе улыбается, сам не замечая, как укладывая ладонь на грудь, робко сжимая ткань ночной рубашки в районе сердце. «Я буду ждать», — думает мальчик, обхватывая подушку руками и закрывая глаза. Ему немного хочется плакать, а в груди маленьким вихрем закручивается счастье. Но не такое простое и ясное, какое он испытывал, бороздя далекие моря, взбираясь на высокие горы, уменьшаясь до размера мышки и оказываясь на торжественном свадебном приеме.Другое, обрамленное нежностью грусти, утаенное горечью надежды. «Я буду ждать, Оле…», — вторит он себе, погружаясь в тихий, глубокий и спокойный сон. Что ж, Яльмар дождался — Оле- Лукойе собственной персоной снова перед его взором. Те же ярко-зеленые глаза, то же обрамление светлых, цвета топленого молока волос. Ничуть не изменился за те годы, что провел где-то вдалеке. Что нельзя сказать про самого Яльмара — уже не мальчишка, а юноша, вытянувшийся ростом, потерявший мягкость черт и голоса. Во многом утративший яркий блеск своих серых глаз — теперь впалых, украшенных глубокими синяками. Потрескавшиеся, сухие губы. Едва ли тянет на лик безмятежной, пышущей жизнью юности. — Знаешь, это звучит даже немного обидно, — протягивает Оле со нерушимой легкостью в голосе, — Я, быть может и балагур, но разве я когда-либо не сдерживал обещаний? И кроме того… Сказочник собирается продолжить, но на губы ложится указательный палец, призывая к тишине — это юноша, резко подавшись вперед, не оробел коснуться своего ночного гостя. — Все нормально, Оле, — Яльмар улыбается самими кончиками губ, той улыбкой, в которой навечно запечатана печаль, — Мальчишек и девчонок много, а сонный сказочник один. «Я знаю, что для меня ты единственный, а для тебя я лишь один из многих. Так бывает», — мысленно продолжает юноша, осторожно отнимая свой палец от уст Оле. Губы у того мягкие, словно хорошо взбитая подушка. В комнате повисает тишина. Возможно, у сказочника нашелся бы мягкий и обволакивающий ответ и на эту реплику, но юноша продолжает сам: — Я просто рад, что ты пришел. В ответ на эту обезоруживающую искренность Оле молчит. Так же улыбается, и в сумраке и беззвучии воздуха не видно и не слышно, как близка эта улыбка к тому, чтобы наконец треснуть. Конечно, ему прекрасно понятно, что именно произносил этой фразой Яльмар, не смея выразить еще более прямолинейное: Я ждал тебя И еще более откровенное: Я скучал И абсолютно точно почти непозволительное, на остром лезвии ножа: Я… Юноша тем времени порывисто выдыхает — так, как ныряльщик за жемчугом перед прыжком в самую бездну темного и бездонного океана. И все-таки решается, срывается — и в одно порывистое и быстрое движением оказывается у Оле-Лукойе на коленях. Так стремительно, что сам не верит в свою смелость, и от того замирает с восторженно-испуганным выражением лица. Не знает куда деть руки — что за трогательная неловкость? — и все же укладывает их на плечи мужчины. — Ну… — слова теряются в горле, проваливаясь вниз, задевая сердце и леденящим оцепенением спускаясь в ступни, — Как дела твои? Много чего интересного повидал за эти годы? Яльмар ощущает собственное тело странно одеревеневшим, отчетливо осознавая, насколько отстают его слова от дел, или наоборот — дела обгоняют сорвавшееся с уст. — А что, действительно хочешь именно это спросить сейчас? — сощурив взор, протягивает Оле, и Яльмар видит в зеленых глазах странный отблеск, невиданный ранее. И тон в чем-то непривычный, будто за знакомой легкостью и безмятежностью голоса сонного сказочника проблескивает второе дно. Это как увидеть не только сам предмет, но и тень, что он отбрасывает. Не то провокация, не то завуалированное предупреждение — еще не поздно остановиться, мой мальчик. — Думаю, за то время что меня не было, ты придумал множество мест, куда хотел бы отправиться, — продолжает Оле, вновь поднимая тон до праздной безмятежности, — И множество вещей, которые хотел бы сделать. Может, что-то из старого? Далеко-далеко, на другой край земли? И Яльмар теряется, краснея кончиками ушей. Ибо нет никакого иного места, где бы ему хотелось находиться в данную минуту. И что более важно — с кем. «Нет, либо сейчас, либо никогда», — думает он, сжимая ладони, лежащие на чужих плечах. Коротко выдыхает, прикрывает глаза, и опустив голову, касается губами губ, во многом робко, неумело, но не ощущая сопротивления. То, что мужчина еще не прогнал его со своих колен, отчитав, дарует надежду. Хотя нет, отчитывать совсем не в стиле Оле, тот скорее всего бы отшутился, милосердно подарив ему возможность сохранить лицо. Но Яльмар ничего сохранять не намерен, и отринув остатки стеснения, как тянущий на дно балласт, обхватывает щеки Оле ладонями, все более уверенно касается, прислоняясь ближе. — Ты просишь о том, о чем другие не просят. Это не сказки на ночь рассказывать, — размыкая касание, протягивает Оле все с той же легкой улыбкой на устах, но тон мужчины становится серьёзным. — Да, — просто произносит Яльмар, не скрывая осознания неоднозначности желаемого, обвив руками шею мужчины и опустив голову на плечо, — Но ночью можно не только сказки рассказывать, — и кончики пальцев пробегают от вдоль позвоночника и обратно. — Когда ты стал таким искушенным в недетских вещах, мальчишка? — смеется Оле, слегка сощуривая глаза и наконец укладывая руки на юношескую спину. Под тканью ночной рубашки худое, гораздо более худое, чем должно быть, тело. — Когда понял, что скоро встречусь с твоим братцем, — едва заметно усмехается Яльмар, вновь заглядывая в лицо мужчины, — Помнишь, рассказывал о нем? Того, кого видят лишь единожды за жизнь. — Помню, — едва заметно поджав губы роняет Оле, подаваясь вперед и укладывая подборок на бледное плечо. Юноша же заходится в кашле — глухом, глубоком, отдающимся дрожью по всему телу. Пытается утопить его в ладони, заглушить, и от этого спина ходит ходуном, а после на пальцах остаются капли крови, которые он торопливо вытирает об одеяло. «Яльмар, милый мой Яльмар…», — ладони мужчины проходятся по лопаткам, аккуратно касаются выступающих позвонков, — «Просишь о таком простом и одновременно самом невозможном для меня… Могу подарить тебе лишь мнимый отблеск». — Прости, я не в лучшей своей форме, — тихо произносит юноша, обвивая руками шею Оле, утыкаясь носом в прохладную кожу. От касаний сказочника сдавливающая боль в груди отпускает — и Яльмар ловит себя на том, что может спокойно дышать, и вдохи и выдохи больше не принося колющего и тянущего, царапающего изнутри ощущения. Давно утраченное чувство легкости. — Быть может, лучше расскажешь мне о своих делах? — руки продолжают размерено поглаживать спину, путая успокаивающую нежность с тонкими отголосками ласки. — А ты разве и так не знаешь? — невесело хмыкает Яльмар, накручивая прядь белых волос у уха на кончик пальца. Оле ощущает досадливый внутренний укол — да, он знал. Конечно знал. А если бы и пытался делать вид, что нет — достаточно одного внимательного взгляда на обстановку комнаты и внешний вид ее хозяина. Форма гимназиста пылится в шкафу на полке — Яльмар уже давно почти не выходит на улицу. — Сегодня писали сочинение про то, кем хотим стать, когда вырастем! Мне опять поставили три за грамматику и орфографию, но за содержание отлично! — Да, и кем же ты хочешь стать? — с широкой улыбкой уточняет Оле. — Путешественником, — Яльмар отвечает с таким выражением лица, словно ответ сам собой очевиден, — Кем же еще? В воздухе вновь повисает молчание. «Боже, такой я глупый», — думает Яльмар, отчетливо ощущая вставший в горле ком и сдерживая желание вцепится зубами в переливающуюся ткань жакета, — «Выгляжу в его глазах самым последним дураком. Испортил все?.. Надо было ляпнуть все что угодно, любое место, да какая вообще разница… Просто побыть с ним…». — Уверен? — короткий вопрос прерывает поток мыслей и рассекает тишину комнаты, будто ножницы с легкостью разрезают ткань, распуская повисшие нити замершего на кончиках пальцев, застывшего на расстоянии касания. — Да, — на выдохе отвечает юноша, сжимая руки на гладкой, атласной ткани. И словно страшась, что Оле передумает, что за этим вопросом последует шутка, сводящая все на нет, он вновь торопливо и порывисто целует, запутываясь пальцами в пуговицах кафтана. — Столько в тебе страсти, — тихо усмехается мужчина, запуская руку в поредевшую за последний год гладь русых волос, — Торопыга. — Вот и не хочется, чтобы вся пропала впустую, — забористо и бодрясь, почти насмешливо бросает Яльмар, но от зоркого взора Оле не утаивается, как повлажнели юношеские глаза. Ему было страшно умирать, но еще страшнее было не жить. Поэтому он обхватывает шею напротив крепко и сильно, льнет телом к телу, хрипло выдыхает и бесстыдно отклоняет шею для дорожки поцелуев. Конечно, в его голове роятся мысли о том, что он жуткий неловкий, нескладный, что он не знает куда деть руки и ноги, и что его оголенное тело, измотанное и изнеможденное, выглядит жалко и нелепо. Но с Оле все равно все кажется до ужаса правильным, теплым и согревающим, мягким и скользящим. Каемка губ по кончикам пальцев, пересчетом каждого из десяти. Поцелуй, скользящий по запястью, коленке, выступающей косточке на лодыжке. Дыхание у шеи, согревающие ключицу. Словно, только так и могло быть, словно только так и правильно. И руки, поддерживающие его под поясницей, ощущаться так нужно и необходимо, как опора, что не позволяет треснув, надломится. Оле он конечно же, не кажется ни неловким, ни нелепым, ни жалким. Он его видит таким, какой он есть, а именно до надрыва светлым и искренним, ранимым и оголенным- о, и ведь это совсем не о теле, тело лишь инструмент перехода, клавиши, озвучивающий партитуру. Обычным человеком, который жаждет дарить и получать тепло. И наверное, именно от этого зеленые глаза сказочника сверкают особым, раненым нежностью блеском, когда его губ касаются губы Яльмара. И когда он сам ласково скользит кончиками пальцев по теплой, раскрасневшейся коже, спускается к растрепанным на подушке волосам. — Если солжешь сейчас, что во мне есть что-то, что ты запомнишь, сонный сказочник, мне будет чуть легче, — прервав убаюкивающую тишину тихо произносит Яльмар, всматриваясь в лицо напротив лежащего мужчины с пристальностью, поглощающей каждую черту. Произносит легко и глубоко, только на конце фразы позволяя голосу дрогнуть, как дрожит на осеннем ветру последний, тонкий кленовый лист в ожидании своего падения. Он не задает тот самый вопрос — Оле, а я увижу тебя снова? — отчетливо предчувствуя сердцем, что ответ совсем его не обнадежит. Бегло переводит взгляд на вереницу лекарств, стоящий подле кровати, в общем и целом, уже ставших почти бесполезными. «В тебе не было ничего необычного», — с нежной печалью думает Оле, приглаживая ладонью, взлохмаченные пряди, — «Но все, что есть, смогло стать таким особенным…». Рука мужчины соскальзывает на щеку, и в сумрачном свете ночи Яльмару кажется, что ярко-зеленые глаза напротив наполнились мимолетным отблеском влажной тоски. — Не знал, что ты сентиментальный, — тихо смеется юноша, окидывая своего возлюбленного, милостиво согласившегося стать любовником, теплым взглядом из-под поредевших на веках ресниц. — Я тоже, — Оле не позволяет своей извечно легкой, веселой и безмятежной улыбке исчезнуть с губ. Обнимает осунувшееся лицо юноши перед собой, коротко выдыхает и касается лба, покрытого испариной неги мягким поцелуем. Яльмар блаженно прикрывает глаза, доверчиво и тепло прислоняясь к мужчине, обхватывая его плечи руками. Оле мажет губами по бровям, скользит по переносице. А после касается сначала одного прикрытого века, а потом другого. Ставни окон распахиваются, пуская по полу спальни холодный, промозглый ветерок. Юношеские руки и тело расслабляются, опадая из объятия в подушки. Потому что нет у Оле-Лукойе никакого брата-близнеца, что делает темную и тяжелую работу, вопреки той славной и легкой, которой забавляется мужчина с цветным зонтиком. Смерть мягко поднимается с постели юноши, с нежностью проводя ладонью по холодеющей щеке, всматривается в умиротворенное выражение лица. Тихой поступью идет к двери, подхватывая зонтик, что облокотил при входе на стену. Сегодня черный. Никто в доме не слышит скрипа половиц, когда Смерть выходит на улицу. — Я же предупреждала тебя, Оле — с мягким укором, призванным овеять сочувствием, протягивает черная кошка, что сидит на заборе. Ее желтые глаза пристально разглядывают лицо собеседника, ровное и спокойное, наполненное непостижимой для почти всех живущих глубиной. «Все за тобой глаз да глаз нужен…нет-нет да и провалится во что-то такое, и каждый раз все кончается одинаково», — думает кошка, облизывая лапу и умываясь с видом отстраненным и безмятежным. Иначе ведь окончится просто не может. — Да, — спустя значительную паузу произносит мужчина, всматриваясь в ритм узоров между камнями втоптанной в землю брусчатки. — Что ж, так бывает, — и взгляд его поднимается вверх, скользит по дому до окна комнаты, которую он только что покинул. По крыше здания начинает мелкими каплями стучать дождь, он же сыпучей моросью оседает под ноги. Глубоко вздохнув, Оле закрывает глаза, на пару секунд поднимая голову к беззвездной пелене темного ночного неба. Оле, дождь, посмотри, какой прекрасный дождь! — Яльмар тянет его за руку к краю корзины воздушного шара, серые глаза распахнуты в искреннем восхищении, — И какие красивые розовые облака! Ты видишь, Оле? Кончик губы мужчины вздрагивает в бледном, жалком подобии улыбки, но лицо в целом остается непроницаемым. Оле поднимает свой зонт над головой, раскрывая его и грациозным, отточенным веками движением прокручивает ручку в ладони. Глубинно черный цвет постепенно начинает отливать сначала синим, потом бутылочно-зеленым, и с каждым проворотом в ткань вплетается все больше ярких красок, пока купол зонта вновь не превращается в цветущую палитру. Черная кошка, досадливо поджав усы, спрыгивает с забора.