1.
23 декабря 2022 г., 18:55
Арсений, наверное, никогда на полном серьёзе не проверял свой почтовый ящик. Конечно, не считая детские годы, когда родителям иногда приходили письма от старших родственников из других городов. Сейчас, когда он уже жил один, а, тем более, когда за окном был двадцать первый век, этого делать не требовалось.
Но сегодня был какой-то ужасно необычный день, ведь в этой железной коробке, похожей на тридцать пять таких же, среди максимально привычных объявлений о ремонте компьютеров (по ощущениям, их носили только в их дом, потому что стабильно раз в месяц они лежали здесь), среди газет, не имеющих в себе ничего, кроме фаз луны, которые нужны, когда Арсений идёт стричь волосы, лежало письмо. Письмо. Прям настоящее. В бумажном конверте, с красивыми цветными марками и подписью на помеченных строчках.
Когда он получше вгляделся в буквы, выведенные синей ручкой, то его брови аж приподнялись.
От Антона Шастуна,
Для деда Мороза.
Всё бы ничего — просто имя и фамилия ребёнка, который решил отправить письмо деду Морозу накануне праздника, связанного с ним. Но проблема была в том, что он знает этого «ребёнка». И этому ребёнку, вообще-то, был двадцать один год, а ещё он работал у него в кафе официантом. Не сказать, что он был слишком удивлён, — Антон действительно выглядел как человек, который мог написать послание этому несуществующему мужчине преклонного возраста со странного статуса сожительницей.
Немного погодя, недоумение вызывало не это, а тот факт, что письмо его работника оказалось у него в почтовом ящике. И не сказать, что у них были такие хорошие отношения, чтобы он мог вот так просто и не двусмысленно попросить его — как водится в письмах деду Морозу — о подарке. Суровым начальником он, конечно, не был, но всё же.
Ещё он не был особо высокоморальным человеком, поэтому соблазн аккуратно открыть письмо по месту склейки, посмотреть, вдруг он там делится какими-то гадостями или жалобами на его счёт, а затем аккуратно закрыть, как будто и не было ничего, и постараться вернуть его хозяину, был слишком велик.
Сложно.
Сложно было придумать, что потом вообще с ним делать.
Время, уже сильно пожимающее, всё решило за него, поэтому он быстро сунул белый конверт в сумку, с которой ходил на работу, решив, что разберётся уже там.
***
Середина декабря всегда была удивительным временем. Оно было особенно волшебно наполнено атмосферой праздника, трепещущим его ожиданием. Именно в этих числах уровень новогодней суеты достигал невероятно больших размеров. Люди со своим странным, перевозбуждённым состоянием и забывчивостью, навеянными всем вокруг, носились в поисках подарков для своих родных и близких, и город был под стать им — прямо-таки пестрел и кричал о не слишком скрываемом. Он был весь украшен светящимися статуями оленей, зайцев, белочек, кое-где на дверях висели венки с красивыми красными ягодам. Были, естественно, зелёные хвойные, обвешанные блестящими разноцветными шариками, золотыми звёздочками, щелкунчиками, стеклянными фигурками животных, мишурой и гирляндами. Гирляндами, конечно, были украшены не только ёлки, но и множество витрин магазинов, некоторые окна в квартирах и вход в его кофейню. Висящий на двери китайский колокольчик, красиво называемый «мелодией ветра», обозначил, что в пока что закрытом заведении появился последний из управляющего персонала — владелец. Он услышал несколько раз повторяющееся «Здравствуйте» и, недолго оглядев тех, кто здесь был, и вспомнив о тех, кого ещё здесь не было, прошёл в свой кабинет. Здесь всё было пустое. Сухое, серое, бежевое, чуть темнее, где-то чёрное. Никакой мини-ёлочки, никаких светящихся огоньков, растянутых по шкафам или окну. Здесь было так же непразднично, как и у него дома. Но ему ли жаловаться — он сознательно не погружался в эту праздничную атмосферу. Ни дома, ни в кофейне. Потому что это настроение всегда требовало кого-то рядом. Кого-то, кто бы приходил и ложился, тёрся носом о щеку, кто бы просто был рядом, когда это было нужно. Хотелось кого-то тёплого, осязаемого. По описанию это было больше похоже на кота, но нет. Да, но нет. Лучше всё же человек. Арсений опустился на кресло, до этого задвинутое под стол, поджал губы, правда задумавшись о том, почему третий десяток уже почти настиг его, но он всё равно был без пары, хотя шансов для её обретения было великое множество. За пару секунд у него в голове даже пролетели все те, кто когда-либо привлекал его внимание в жизни достаточно сильно. Точнее, пролетели только образы — их лиц он уже не особо помнил. В тот же момент он убрал руку, означавшую, что он будет долго думать (а делать это у него не было никакого желания), от подбородка, и включил ноутбук, сделав это скорее по привычке, чем по надобности, прочитал стикеры с напоминаниями или просто короткими записками, которые его персонал вешал на закрытую дверь его кабинета по уже сложившейся у них традиции. На них не было ничего важного, кроме уведомления о том, что нужно будет дополнительно заказать в ближайшие дни для украшения к Новому году, и каждодневной милой записки от кого-то из официантов «Хорошего дня, Арсений Сергеевич :0». Смайлики были каждый раз новые, но содержание примерно похожее. Появляться эти записки стали около полугода назад, но их автора он так и не выявил. Даже почерк кого-либо из них он не знал. Кстати, о почерке. Может — если сегодня такой день, когда к нему домой, он надеялся, случайно попало что-то, принадлежащее его работнику — эта записка принадлежала всё тому же работнику? Он достал письмо из сумки, ещё раз посмотрел на конверт снаружи, но не нашёл ничего, что он не увидел в прошлый раз. Тогда он, поискав в интернете пару способов незаметного открытия письма, всё-таки распечатал его, случайно дёрнув хлипкую бумагу и порвав её уголок. Конверт не содержал в себе ничего, кроме, собственно, самого послания, изложенного на свёрнутом листе А4. При этом заполнено оно было не больше, чем на половину. По углам, правда, были собственноручно нарисованные красные шапки с помпончиками — видно это было из-за их неодинаковости. Самое первое предложение, как и все последующие, располагались примерно посередине, чтобы было красивее. После этого мелкого, никому ненужного анализа Арсений пробежался по строчкам глазами. Дорогой дедушка Мороз, здрасьте! Меня зовут Антон Шастун. Мне 21 год. Я живу в городе С. Я очень старался быть хорошим мальчиком в этом году. И вот какие добрые дела я сделал: я устроился на работу, почти на неё не опаздывал, в последнее время звонил маме даже чаще, чем обычно, поливал цветы так, что ни один из них даже не засох, научился готовить что-то, кроме яичницы и пельменей. Я мечтаю получить в подарок обогреватель. Масляный, если можно. Я прочитал, что он экономнее и лучше греет. Дорогой не нужен — я, всё-таки, не один такой у тебя. Мало ли, какие дети нынче пошли. Желаю Вам послушных оленей и любящую женщину или мужчину (вдруг Вы современный дедушка, и что-то поняли только сейчас)! Ваш друг, Антон :) Он, конечно, почти сразу увидел это «Антон Шастун» (уже дважды, если считать, то, что было написано на самом конверте). Но осознал всё только на последнем слове. А ещё эта маленькая рожица в конце. Сомнений, кто ему клеил стикеры одинакового содержания несколько месяцев подряд, как будто уже и не было. Сравнив слова «хорошего» и «хорошим» и однозначно увидев в них что-то общее, Арсений точно убедился, что записки писал ему Антон. И от этого ему захотелось улыбнуться. Почему — он не знал. После прочтения этого письма у него возникло какое-то особое воодушевлённое состояние. Такое, что он даже поднялся из-за стола и вышел в зал, чтобы посмотреть, как идёт подготовка к смене, начинающейся через полчаса. Закрыв за собой дверь, он прошёл к барной стойке-кассе, где люди могли сделать заказ и тут же выпить его, и сел на один из высоких стульев, повернувшись в сторону официантов, несколько из которых, нацепив куртки прямо поверх фартуков, вешали снаружи хвойные гирлянды, а также больше обычных, с огоньками, а остальные внутри сервировали столы в зелёных и красных оттенках, раскладывали примерно посередине ветки, а потом среди них находили место для свечей. И внутри осталось всего двое — Оксана, бариста, которая только недавно вернулась с больничного, и Антон, сегодня, как и весь конец осени, всю зиму и начало весны, кутающийся в большом свитере. Глядя на него, надо сказать, очень уютного и довольно-таки милого, в этой вязаной кофте с широким горлом и длиннющими рукавами и вспоминая о каждом его приходе на работу, который Арсений заставал, когда Антон, как воробушек, вжимал голову в плечи, по нос прячась в шарф, он точно понимал, зачем ему нужен был обогреватель. Этот человек просто не может не мёрзнуть дома. И теперь Арсений, прочитавший о его пожелании на Новый год — наверное, такое полезном и нужном для него — просто не мог оставить это какому-то старику, которого даже не существовало. Он ещё раз посмотрел на Антона, который снова и снова понемногу двигал подсвечники, желая достигнуть какой-то ему только понятной симметрии. Что ж. С порванным конвертом возвращать это будет некрасиво. А купить новый и засунуть туда письмо не получится — кто ему подделает почерк Антона? Поэтому Арсений вновь отправился к себе в кабинет, чтобы заказать доставку масляного обогревателя на утро тридцать первого декабря на адрес, написанный на конверте.***
Обычно к празднованию Нового года люди начинали готовиться с утра тридцать первого числа. Они с самого пробуждения что-то резали для меню на вечер, а если и выходили из дома, то только чтобы купить какой-нибудь горошек в оливье, про который все хоть и сильно пытались не забыть, но всё-таки забывали. После шести же вечера не быть дома вообще не допустимо ни при каком раскладе. А для Арсения все эти правила были не писаны. Конечно, они точно хранились на подкорке, вбитые в голову родителями советского воспитания. Но с тех пор, как он съехал от них, то ещё не разу даже не пытался что-то соблюсти, чему-то там соответствовать. Протест был это или нежелание сталкиваться с одиночеством (которое есть везде, но в домашней пустоте ощущать его было совсем невыносимо) — никто точно не знал, да и сам себе он в этом признаваться не хотел. Что уж тут говорить — кроме одиночества, у него дома не было даже ни одного сваренного яйца или картошки для салатов, что уж говорить о чём-то более существенном, вроде гирлянды для хотя бы минимальной атмосферы. Но зато здесь, в кофейне, всё это, и даже больше, было. О зале и говорить не нужно — официанты украсили его ещё в середине декабря, чтобы радовать до вечера не только себя, но и приходящих клиентов, а вот его кабинет долго никто не трогал. По его же желанию. Вернее, не желанию, ведь он всё ходил и бурчал что-то про то, что ему это было не нужно, но стоило ему один день не появиться на работе из-за головной боли, как вдруг у него тут произошёл целый взрыв из украшений, разложенных, надо сказать, в очень красивом и новогоднем виде. Было прямо-таки видно, что над этим старались, хотели, чтобы ему понравилось. Или он себе всё придумал. Или в нём говорило это самое одиночество, которое он, конечно же, не ощущал. Арсений сидел на кожаном кресле, развернувшись лицом к окну. Свет был везде выключен, еле видно горела лишь желтоватая гирлянда, а поэтому он мог хорошо рассмотреть все мелкие белые крупицы снега, падающего на асфальт. Они пролетали через луч фонаря и были похожи на мотыльков и мошек, так же липнущих к нему летом. Но то, что было сейчас, — это не просто какие-то насекомые. Это другое. Это сродни магии. Это похоже на волшебство. Похоже на волшебство, в котором обязательно должно бы произойти какое-нибудь чудо, вроде появления старика в красном кафтане, в роли которого он недавно выступил сам, чем ещё больше портил себе настроение сейчас. Он, конечно, молодец, что решил порадовать кого-то под Новый год, но это нисколько не сглаживало ему мысли о том, что всю жизнь, вместо деда Мороза, его самого радовал точно такой же обычный мужчина, как и он сейчас. Получается, что он дарил кому-то совершенно ложную надежду, имевшую под собой только лишь случайность в виде попавшегося ему в руки письму. А что было бы, если бы он просто вернул его хозяину? Он бы остался мёрзнуть на все три холодных зимних месяца? В момент несколько минутной рефлексии Арсения — вообще-то, повторялась по примерно одному же сценарию всё время, пока он был тут — до него донёсся хорошо знакомый ему звон колокольчика с входной двери. Наверное, ему бы стоило испугаться, подумать, что это, как водится, призрак, но и в них он перестал верить уже давно. Был ещё вариант с грабителями, который тут же был отметён им, как нестоящая причина для волнения, поэтому он просто ждал — либо чтобы в дверь кто-то вошёл, либо чтобы этот кто-то сделал свои дела и ушёл. Всё-таки праздник — задерживаться никто вне дома не будет. Честно, он был рад что, что случилось в итоге именно первое. Ручка двери в его кабинет противно скрипнула, и раздалось неуклюжее переминание с ноги на ногу, а после и еле слышный голос. — Арсений Сергеевич? — позвал он его, ведь тот был всё ещё точно так же обёрнут в сторону летающих на свету снежинок. Когда он прокрутился на кресле, то увидел перед собой точно не вора, хотя и его мешки под глазами делали его похожим на тех, кто шёл на преступление в фильмах. Но на деле это был всего лишь его официант Антон — в куртке нараспашку, с длинным шарфом, обёрнутом вокруг шеи, в шапке с помпончиком на голове и тёплом вязаном свитере. Арсению хотелось спросить, что он вообще делал в центре города в десять вечера, хотя сам он жил вообще в другом районе, но его ситуация была абсолютно такой же, поэтому он предпочитал молчать. Но Шастун не то чтобы что-то скрывал. — А я сидел дома и вдруг вспомнил, что… — его пауза, а также тот факт, что он отвёл глаза в потолок, прямо-таки говорили о том, что он придумывал всё сейчас, а не имел какой-то особой цели на самом деле. И из-за этого у Арсения, который не особо жаловал в разговорах что-то, кроме правды, не появилось какое-то желание настоятельно просить его говорить настоящую причину. Он не хотел добиваться от него чего-либо, он хотел лишь скрыть ту улыбку, которую вызвала эта его выходка, но и этого не вышло. Уголки губ сами потянулись вверх, прервав и так молчащего официанта. — Будешь чай? — спросил он, думая уже о том, что неважно, что забыл тут Антон. Причина у него, конечно, была, но смысла говорить о ней не было. Пусть будет так. Антон кивнул в ответ и в секунду стянул с себя верхнюю одежду, оставшись лишь в своём свитере, в этот раз полосатом, где один ряд состоял из снеговиков, а следующий был однотонным. Потом он присел на стул, стоящий напротив кресла Арсения. Арсений поставил перед ним чашку с чаем, о которую он тут же стал греть руки. Возле своего места поставил кофе и сел, смотря на кудри Шастуна, которые от шапки чуть-чуть прижались, но были всё-таки же явными. И вместе с этим свитером, с кружкой, зажатой в ладонях, он выглядел так уютно, так комфортно, что ему захотелось посмотреть на то, насколько ещё более спокойным он выглядел дома. — Как у вас оказалось моё письмо? — тихо, слегка неожиданно в несколько минутной тишине спросил он, прервав — и хорошо — вереницу мыслей о его домашненности. Сказал он это так уверенно, даже почти без вопроса, что играть с ним в дурачка, который не понимал, о каком вообще письме шла речь, абсолютно не хотелось. Тем более, что скрываться он, похоже, совсем не умел, а поэтому проще было просто выдать правду. — Спроси лучше у нашей почты, — сухо, справедливо, хоть и немного жестко по отношению к Антону. Всё-таки, он был далеко уже не маленьким мальчиком, вера которого имела место только на основании стараний родителей. Тут же, если ему было даже за восемнадцать лет, всё строилось и на чём-то, что было уже не извне, а изнутри, исходило от него самого. И что-то нарушать в его конструкции совсем не хотелось, как и как-либо разочаровывать его. Шастун поджал губы. Но не так, как будто прямо сейчас готов был расплакаться, а просто принимая этот факт. Какое-то время они молча пили свои горячие напитки. Молча, потому что Арсений думал, что ему будет лучше не возникать. Через время, когда тот начал ходить по кабинету, рассказывая, что они хотели украсить больше, но времени после той смены им не хватило, что они хотели, чтобы для него получился сюрприз, ведь несколько дней до этого он ходил грустный, Арсений даже сам подуспокоился. Убрал стопку некрасивых бумаг со стола в ящик, сходил помыть кружки, поставил их на место и опёрся о стену, наблюдая за тем, как по-новому Антон менял положение гирлянды. Смотря на это, у него не было никаких тревог, рефлексия осталась во времени двадцать минут назад, а сейчас было комфортно. Так, как было дома в детстве. — Я бы так и не понял, если бы не буквы, — сказал в какой-то момент Антон, когда закончил пристраивать последние десять сантиметров светящейся ленты. И сколько бы Арсений не пытался понять эту фразу, он не мог. — Какие буквы? — спросил он, когда Шастун отошёл чуть дальше от стеллажа, вокруг которого теперь вилась гирлянда. — На стикерах. Антон подошёл к куртке, повешенной на спинке стула, и достал оттуда два стикера разных цветов и размеров, а после сел, повернув их к Арсению. На одной из них была довольно, как он помнил, давняя надпись «Антон сегодня особенно молодец!», приклеенная ему на шкафчик в кофейне после дня, когда он наконец-то не был на грани разбитых тарелок и вылитых на клиентов напитков (это было незадолго после его устройства сюда), а вторая — тут ему не нужно было сильно напрягаться — была написана вчера вечером, когда он оборачивал обогреватель в упаковочную бумагу. И как бы он не старался поменять свой почерк для записки от, якобы, деда Мороза, буква А в имени Антона всё равно оставалась с такой же закорючкой, на что Шастун сейчас и показывал. — Хоть вы и не очень хорошо поступили, когда прочитали моё письмо, которое явно было не для вас, всё равно спасибо за обогреватель, — он посмотрел на него, складывая оба стикера обратно в карман, улыбнулся, тем же подтверждая свою благодарность. И Арсений, имея хотя бы небольшую уверенность в том, что один из его официантов будет чуть счастливее, сидя рядом с чем-то греющим, был немного радостнее сам. — Не за что, Антон, — тихо ответил он, немного растянув губы, пока засмотрелся на него. Так они сидели ещё около часа. Не в тишине и хорошо. Они редко, но переговаривались о чём-то. Начинал один, а второй подхватывал, а потом делали всё наоборот, произнося что-то совершенно хаотичное и подходящее под эти странные минуты. — Наверное, пора идти… — в один момент послышалось от Антона, когда он увидел расположение стрелок на настенных часах. — Уже одиннадцать, а ещё нужно домой доехать. Он тут же поднялся со своего стула, принявшись надевать на голову шапку, стараясь пристроить шов ровно сзади, а ещё поправляя завёрнутую её часть. — Да, я тоже поеду, — почему-то, эти недолгие посиделки с Шастуном всё-таки сподвигли его вернуться к себе в квартиру. Арсений, быстро застегнувши куртку, ещё какое-то время ждал, пока Антон заворачивался в шарф и вытаскивал из кармана что-то так, чтобы из них ничего не упало. Он держался за вилку гирлянды, включенной в розетку, всё смотрел на снег, пока где-то еле слышным фоном раздавались тихие ругательства, почти незаметные кряхтения. Но вскоре Антон подошёл к нему, уже полностью одетый, только с варежками в руках. Он был похож на пингвина, который ходил очень смешно, переваливаясь с одной ноги на другую. Ещё он был похож на ребёнка, которого мама нарядила в самые тёплые и, вместе с тем, самые объёмные вещи, чтобы он точно не замёрз. Это просто не могло не быть милым. Ещё… — Омела… — вдруг прервал его мысли Шастун, подняв взгляд вверх. — Что? — Арсений посмотрел туда же. И правда, над дверью висела пышная ветка, состоящая из зелёных листьев, сквозь которые проглядывались ещё и красные ягоды. — Под омелой нужно целоваться, вы знаете? — спросил он, уже перестав так пытливо рассматривать это искусственное растение и теперь начав рассматривать, уже не так пытливо, его самого. — Ну, допустим. — Арсений же, давно отвыкший от таких долгих контактов глазами, наоборот пытался смотреть куда угодно, а поэтому просто очень «заинтересованно» наблюдал за изменением цвета стен в зависимости от режима гирлянды. — А вам есть с кем целоваться под этой омелой? — Антон, если так подумать, был очень близко к нему. — Не думаю… — Арсению, почувствовав, что ему стало жарко, немного расстегнул куртку. — Хотите, я вас поцелую под ней? Тут у Арсения совсем не осталось свободного пространства: сзади он прижался спиной к стене, а впереди к нему всё ближе был Антон. И это вообще не пугало его. Ему не хотелось кричать о нарушении личных границ. Шастун смотрел на него просто. Так, как будто попроси он его отойти, он бы точно отошёл. Он не чувствовал напряжения, не чувствовал принуждения. Он просто ждал, приподняв голову чуть вверх. Арсений почти никогда не обращал внимание на то, что Антон был выше него (если не считать собеседования, когда он впервые за очень долгое время увидел кого-то, кто был больше него в сантиметрах). Но сейчас это стало так значимо, что он чувствовал себя намного меньше, чем он был на самом деле. Теперь кто-то занял его обычную позицию. Теперь кто-то коснулся его щеки своей холодной ладонью. Теперь этот кто-то был буквально в паре сантиметров от него, потом в паре миллиметров. А потом поцеловал. Антон поцеловал его. Коснулся его губ своими. Рукой же скользнул на шею, затем на заднюю её часть, вплёл пальцы в волосы, прижался сильнее и почти сразу отпустил, отстранился. Он прижался лбом ко лбу Арсения. Оба они тяжело дышали, оба, как будто по взаимному согласию, глаз не открывали, потом по нему же почти синхронно их открыли. Посмотрели друг на друга, никто и не знал, что есть сейчас, потому что мыслей не было. Всё случилось так ненамеренно, неожиданно, но не так, чтобы можно было удивиться. Они — Арсений точно — просто даже не думали об этом. А тут обогреватель, стикеры, Шастун, губы друг друга, его руки, касания. Почему-то для Арсения это не виделось как что-то неправильное. От Антона с самого начало так и сквозило чем-то таким тёплым, домашним и кошачьим, что как это можно было считать неправильным?***
Огромные часы на главной площади показывали уже два часа ночи. Снежные хлопья всё так же летели сквозь лучи света, падая на асфальт, усыпанный миллионами таких же. Ещё, они ложились на самую большую ёлку в городе, усеянную множеством новогодних игрушек, переливающуюся разными огнями. Арсений и Антон шли рядом с этим хвойным деревом и разглядывали его красивое свечение. Сегодняшняя ночь могла бы быть совершенно обычной — очередная смена суток. Но это не было обычным днём. Как минимум потому, что буквально два часа назад наступил новый год. А как максимум три часа назад Антон поцеловал Арсения, с чем он до сих пор ещё не до конца смирился. Наверное, окажись он сейчас дома, то точно бы подумал об этом. Эдак, до следующего утра. Но сейчас, когда по его правую руку шёл кто-то обмотанный в десять слоёв одежды и в милых варежках со снежинками, он не хотел думать ни о чём другом, кроме этого сгустка уюта и домашненности. — И всё-таки, если бы письмо попалось не тебе, дед Мороз обязательно бы привёз мне обогреватель, — донеслось весело от Антона. На это Арсений только лишь улыбнулся, продолжая идти вслед за ним в сторону большой горки, на которой они, он уверен, обязательно прокатятся.
