Надзиратель

Тюрьма встретила новоприбывшего сырым бетонным холодом и запахом хлорки, въевшимся в стены. Металлические двери лязгали, где-то в глубине коридора гремели цепями и перекрикивались заключённые на резком, гортанном японском. Начальник полиции Дзено Сайгику шёл впереди, широко шагая, с самодовольной ухмылкой на лице. За ним конвоиры вели новенького, тощего, бледного парня с затравленным взглядом. Сзади, чуть поодаль, семенил адвокат Огури Муситаро, одной рукой прижимая к себе портфель, другой нервно теребя галстук. — Ребятки мои сладкие, встречайте подарок! — крикнул Сайгику, резко остановившись перед одной из камер и разведя руки в стороны, показывая дорогой трофей. Конвоиры грубо втолкнули новенького внутрь, и металлическая дверь захлопнулась с глухим железным лязгом. В камере уже сидели двое, мутного вида наркоманы с блёклыми глазами, которые равнодушно скользнули взглядом по новому соседу и отвернулись к стене. Сайгику достал из кармана планшет, пролистал страницу и зачитал с деланным равнодушием: — Статья 139 Уголовного кодекса Японии — незаконное хранение, употребление и распространение наркотических средств. Три грамма метамфетамина при себе, ещё сто десять нашли в тайнике в его машине. Отягчающее обстоятельство, распространение среди несовершеннолетних. Шесть лет тюрьмы строгого режима. Поздравляю, мразь. Он захлопнул планшет и сунул его под мышку, смерив новенького взглядом(?), полным гадливости. Муситаро протиснулся ближе к решётке, понизив голос, хотя вряд ли кто-то в этом шуме мог его услышать: — Мы будем дальше работать, я вас уверяю. Я найду зацепку, подадим апелляцию. Не отчаивайтесь. Новенький тупо уставился в пол, не подавая признаков, что слышит. Сайгику развернулся и, заложив руки за спину, деловито зашагал дальше по коридору. Проходя мимо одной из камер, он остановился, заглянул в маленькое окошко,за решёткой сидел молодой человек с мутными пустыми глазами и нервной улыбкой на бледном лице. — Осаму! Как сидится? — Сайгику растянул губы в ехидной улыбке. — Ой, мы не в настроении? Ой, мы злые? — он фыркнул и, не дожидаясь ответа, бросил через плечо: — Дерьмоед. Осаму лишь дёрнул щекой, но даже не посмотрел в сторону окошка. Дзено усмехнулся и подтолкнул Муситаро локтем: — Пошли, тут за километр псиной воняет. Они свернули в боковой коридор и через несколько шагов оказались у двери с табличкой «Надзирательский кабинет № 1: Ф. М. Достоевский». Внутри было обставлено скромно, но со вкусом. Тяжёлый дубовый стол, кожаное кресло, на стене, календарь с японским ландшафтом и рядом, киот с парой книг. Фёдор Михайлович сидел за столом, задумчиво вертя в пальцах чайную ложку. Услышав шаги, поднял голову,тёмные глаза, острые скулы, плотно сжатые губы. Муситаро скинул портфель на стул, плюхнулся на соседний и, взяв чашку с остывшим кофе, осушил её в несколько глотков. — Защищал как мог, — выдохнул он с горечью, ставя кружку на стол с глухим стуком. — Но он виновен, я проиграл дело из-за этого урода. — Муситаро потёр лицо ладонями и зло добавил: — Какой же упоротый, блядь. Он сам признался в половине, хоть я и рот ему затыкал. Ну как с таким работать? Достоевский молчал, продолжая крутить ложку. Потом спросил спокойно, но с ноткой, выдающей внутреннее напряжение: — Огури, ты правда будешь дальше разбираться? Муситаро вздохнул, потёр шею: — Его семья мне заплатила. Я буду пытаться, хотя... — он махнул рукой. — Всё уже было сказано прокурором. Состав преступления очевиден, свидетели, доказательства. Но обещал, значит, буду. Сайгику, стоявший у окна и лениво ковырявший в зубе зубочисткой, обернулся: — Не злись, ну пожалуйста. Ну не ной мне тут. — Он развёл руками. — В суде было всё сказано. А найдёшь ещё что-то,будет сидеть не шесть, а ещё на пять лет больше. И того одиннадцать. Оно тебе надо? Столько себе репутацию портить. Муситаро ничего не ответил, только сжал челюсть и отвернулся. Фёдор поднялся из-за стола. Снял с вешалки китель, накинул на плечи, поправил воротник. Медленно прошёл к выходу, остановился на пороге и, не оборачиваясь, бросил: — Пойду гляну на нового.

***

Коридор встретил его гулом голосов, редкими криками и лязгом решёток. Достоевский шёл размеренным шагом, заложив руки за спину. Подошёл к нужной камере, остановился у решётки. Внутри было тесно, пятеро на шести татами. Новенький сидел в углу, сжавшись в комок, с бегающим взглядом. Двое других, с потухшими глазами и дрожащими руками: сидели на полу, прислонившись к стене. Ещё двое, покрепче, перешёптывались у окна, изредка косясь на новичка с ленивым интересом. Достоевский заглянул в глазок, и его лицо осталось бесстрастным. Он постоял так несколько секунд, изучая каждого, а затем коротко бросил дежурному охраннику: — Замените ему матрас. Этот воняет плесенью. Не дожидаясь ответа, развернулся и направился обратно в кабинет. Фёдор вернулся к камере новенького спустя полчаса. Остановился напротив решётки, вглядываясь сквозь прутья. Парень сидел всё в том же углу, но теперь на новом матрасе, охранники всё-таки выполнили распоряжение. Светлые, почти пепельные волосы падали на лицо, скрывая черты. Но что-то в его облике зацепило взгляд Достоевского. — Гончаров, — произнёс Фёдор вслух,— Земляк мой, значит. Он удивлённо приподнял бровь. Присмотрелся внимательнее, светлые локоны, бледная кожа, особый изгиб скул. Мог бы и сразу понять, что не местный. Но в лицо не смотрел, а по бумагам значилось другое. Фёдор повернулся к охраннику и коротко бросил: — Привезите его в комнату для допросов. Через минут пять. Охранник кивнул и загремел ключами. Когда открыли дверь камеры, Гончаров дёрнулся, вжался в угол, как загнанный зверь. Он не сопротивлялся активно, просто обмяк, когда его начали вытаскивать, цепляясь ногами за пол, упираясь пятками в бетон. Охранник грубо рванул его за воротник, вынуждая подняться. — Руки! Гончаров медленно, с неохотой протянул руки вперёд. Металл наручников щёлкнул, затягиваясь на запястьях. Всё это время он держал голову опущенной, пряча лицо за спутанными светлыми волосами. Его повели по коридору. Босые ноги шлёпали по холодному полу, шаги отдавались эхом в пустом пространстве. Он спотыкался, но охранник тащил его вперёд, не давая упасть. Комната для допросов была небольшой, серые стены, тусклая лампа под потолком, металлический стол и два стула. Охранник усадил Гончарова на один из них, пристегнув наручники к специальному кольцу на столешнице. Парень ссутулился, волосы снова упали на лицо, скрывая его. Охранник вышел, и дверь закрылась с тяжёлым металлическим щелчком. Прошло несколько минут. Гончаров сидел неподвижно, уставившись в одну точку на столе. Тишину нарушало лишь гудение лампы. Дверь открылась. Вошёл Достоевский. Фёдор неторопливо обошёл стол, сел напротив. Откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. Несколько секунд молча разглядывал Гончарова, согбенную фигуру, спутанные волосы, опущенную голову. — Ну что же тебе, Ваня, на родине не сидится? — спросил он спокойно, с лёгкой насмешкой. Гончаров молчал, не поднимая головы. Взгляд его был прикован к столу, он уже мысленно похоронил себя. — Есть хочешь? А пить? Тишина. Гончаров не шелохнулся. Только глаза бегали из стороны в сторону под опущенными веками. Достоевский наклонился вперёд, сцепил пальцы на столе. — Но ты же понимаешь язык, на котором я с тобой говорю. — Голос его стал твёрже, но всё ещё сдерживался. — Ну ответь мне. Гончаров молчал. Фёдор выдохнул. Медленно поднялся, обошёл стол. Остановился рядом с Гончаровым, глядя сверху вниз. — Ты что, немой? Никакой реакции. Глаза Достоевского потемнели. В одно резкое движение он схватил Гончарова за волосы, светлые пряди намотались на пальцы, и с силой ударил его головой об стол. Глухой удар. Металл стола вздрогнул. — Отвечай мне! — рявкнул Фёдор, занося голову Гончарова для нового удара. Тот всхлипнул, но не закричал. Только дёрнулся всем телом, пытаясь уйти от боли. Из носа на стол закапала кровь, размазываясь по холодной поверхности. Фёдор отпустил волосы, и голова Гончарова глухо стукнулась о стол ещё раз, уже от собственной тяжести. Парень замер, тяжело дыша, капли крови с носа падали на металл, расплываясь алыми пятнами. Достоевский выпрямился, разглядывая его. Светлые волосы разметались по столу, открыв лицо, и Фёдор замер на мгновение. Тонкие, почти аристократические черты. Высокие скулы, аккуратный нос, чуть припухшие от удара губы. Голубые глаза, мутные от боли и страха, но даже в них читалась какая-то болезненная красота. Бледная кожа, на которой особенно ярко выделялись разбитая губа и краснеющий лоб. В свои двадцать семь Гончаров выглядел почти миловидно, хрупко, по-мальчишески, несмотря на возраст. — Мне больно, — выдохнул Иван, голос сел от напряжения. — Хватит. Фёдор рассмеялся коротко, но без злости. Скорее с каким-то мрачным удовлетворением. — Если бы не твоя смазливая морда, — сказал он, присаживаясь обратно на стул и изучающе глядя на Гончарова, — я бы тебя тут задушил. Прямо сейчас. И не поморщился бы. ОГончаров моргнул, разбитая губа дрогнула. Достоевский вдруг подался вперёд. Медленно, осторожно, боясь спугнуть зверя, он протянул руку и взял прядь светлых волос, упавшую на лицо Ивана. Заправил её за ухо, открывая ту сторону лица полностью. Пальцы на мгновение задержались на виске едва касаясь. Иван дёрнулся, но не отстранился. Только сглотнул и замер, чувствуя чужое дыхание на своей щеке. Фёдор убрал руку, откинулся на спинку стула и, глядя на него в упор, спокойно, произнёс: — Рассказывай, Ваня. Как ты здесь оказался. И кто тебя надоумил метамфетамин в Японию тащить. Кровь с носа всё ещё капала на стол, но Гончаров, кажется, перестал её замечать. Гончаров поднял голову. В голубых глазах мелькнула искра, не страх, а что-то более твёрдое. Упрямство. — Я всё сказал на суде, — произнёс он, глядя прямо в глаза Достоевскому. Фёдор усмехнулся уголком губ, покачал головой. — Не может быть такого, что ты сам. Вас много. Если хочешь себе сократить срок, лучше рассказать всё как есть. — Я буду об этом говорить только со своим адвокатом. — Иван дёрнул подбородком, пытаясь убрать упавшую на лицо прядь. — Оставьте меня в покое. Фёдор коротко, хрипло рассмеялся. — Как ты в себе уверен, это даже смешно. — Он вытянул ногу под столом и носком ботинка коснулся колена Гончарова, лёгкое, интимное прикосновение. — Это так смешно. Вы все такие тут приходите смелые, а потом ползаете и молите о пощаде. Иван дёрнул ногой, пытаясь убрать колено из-под прикосновения, но наручники не давали нормально двинуться. — Хватит меня трогать. — А то что? Глаза Достоевского потемнели. Он резко подался вперёд, схватил Гончарова за скулы,пальцы впились в бледную кожу, сжимая челюсть с такой силой, что Иван невольно приоткрыл рот. Фёдор держал его так несколько секунд, наслаждаясь беспомощностью в голубых глазах. Затем его рука медленно скользнула вниз, по шее, к горлу. Пальцы сомкнулись, сжимаясь всё туже. Воздух перекрылся. Иван дёрнулся, руки в наручниках лязгнули о металл стола. Ноги заскребли по полу, пытаясь найти опору. И вдруг, сквозь удушье, сквозь хриплый, рваный вдох,из его горла вырвался глухой стон. Ни низкий, ни высокий,странный, тягучий звук, больше похожий на сдавленное удовольствие, чем на боль. Достоевский замер. Ослабил хватку ровно настолько, чтобы Иван мог сделать судорожный вздох. — Это у нас что такое? — Фёдор наклонил голову, вглядываясь в покрасневшее лицо, в затуманенные глаза. Усмехнулся. — Скажи ещё, что на такое у тебя ещё и встаёт. Животное. Он резко разжал пальцы и отпустил его. Иван с хрипом втянул воздух, потирая горло, насколько позволяли наручники. Фёдор обошёл стол, остановился у Гончарова за спиной. И без предупреждения пнул ножку стула, тот с грохотом опрокинулся. Но Иван, видимо, ожидал подвоха: он успел подхватиться, выпрямиться, пусть и неуклюже из-за скованных рук. Достоевский не дал ему опомниться. Схватил за цепь наручников, дёрнул вниз, и Иван, потеряв равновесие, грудью рухнул на стол. Металл болезненно врезался в рёбра. Фёдор прижался к нему сзади. Ладони легли на талию, медленно скользнули ниже, сжали ягодицы, нарочито грубо. Фёдор прижался пахом к его телу, давая почувствовать давление. — Как красиво выглядит, — прошептал он почти в самое ухо, горячим дыханием обжигая кожу. — У тебя очень красивое тело, заднеприводный? Иван замер. Пальцы в наручниках побелели, вцепившись в край стола. — Отпусти меня... — выдохнул он, и голос его едва заметно дрогнул. Губы Фёдора скривились в усмешке, и он резко дёрнул Гончарова за цепь наручников, заставляя его прогнуться сильнее. Свободной рукой снова сжал шею сзади, вдавливая щекой в холодный металл стола. — Я сказал: заткнись. И занёс кулак. Удар пришёлся в поясницу. Иван всхлипнул, но звук утонул в сжатых губах. Достоевский не останавливался. Он терся пахом о задницу Гончарова,медленно, нарочито, давая почувствовать каждое движение через ткань форменных брюк. Член Фёдора, уже твёрдый, давил на интимные места, на кольцо мышц, на промежность. Иван чувствовал это всем телом,каждое прикосновение, каждый нажим. Сквозь тонкую тюремную робу Фёдор ощутил чужую плоть. И то, что происходило там, в штанах Гончарова, не оставляло сомнений, тело предавало хозяина. Достоевский хмыкнул, провёл языком по краю уха Ивана, едва касаясь: — А ты, смотрю, не против. Иван молчал. Он лежал щекой на столе, светлые волосы разметались по металлу, одна рука всё ещё была прикована. Из уголка глаза медленно скатилась слеза, оставляя мокрую дорожку на бледной щеке. Он не сопротивлялся. Тело обмякло, смирившись. Он был готов ко всему. Но Фёдор вдруг выпрямился. Отстранился, как будто его окатили ледяной водой. Поправил ремень, затянул пряжку, одёрнул китель. — Иди спать, — бросил он, не глядя на Гончарова. — Тупорылое существо. Развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. В коридоре его уже ждал охранник, который молча кивнул и зашёл в комнату, отцеплять, поднимать, уводить заключённого обратно в камеру. Кабинет Достоевского распахнулся с грохотом. Фёдор закрыл дверь, прислонился к ней спиной, закрыл глаза. Секунду постоял, слушая стук собственного сердца. Затем резко расстегнул ремень, спустил брюки. Опершись ладонью о стену, он сжал член и начал двигать резко, зло, почти с остервенением, пытаясь сбросить это чёртово наваждение. — Какая же это сука... — шептал он, стиснув зубы. Перед глазами стояло лицо Гончарова: испуганные голубые глаза, разбитая губа, светлые волосы, разметавшиеся по столу. И проклятый красивый и сексуальный изгиб — Как он... как он, грязный урод... — Фёдор сжал челюсть, рука двигалась быстрее, дыхание сбивалось. Чем больше он пытался выбросить этот образ из головы, тем отчётливее тот всплывал. Бледная кожа. Слеза на щеке. Беспомощность. — Трахнуть... — выдохнул он в тишину кабинета. — Хочу трахнуть его, блядь... Он поднял глаза на икону в углу, лик святого смотрел на него с немым укором. Фёдор на секунду замер, чувствуя, как внутри закипает стыд. Но рука не остановилась. — Сволочь... — прошептал он, уже не понимая, кого имеет в виду,себя или того парня. — У наркомана будет ломка... Как же, хмх... как же будет сосать за дурь... Мысль о том, как этот гордый, красивый мужчина будет ползать на коленях, умолять о дозе делать всё, что угодно, за спасительный порошок, — ударила в голову дурманом. — Блядь... Фёдор кончил себе в ладонь, тяжело дыша. Несколько секунд стоял, прислонившись к стене лбом, чувствуя, как пульс постепенно успокаивается. Затем открыл глаза, посмотрел на мокрую руку, и в груди шевельнулось отвращение, к себе, к своим мыслям, к тому, что он только что делал. Медленно опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Понимая: он влип.

***

В камере было темно. Только тусклый свет из коридора пробивался сквозь решётку, рисуя полосы на бетонном полу. Иван лежал на спине, глядя в потолок. Пальцы правой руки сжимали что-то маленькое, металлическое, бейджик, который он успел стащить со стола во время суматохи. Когда охранник отвлёкся, застёгивая наручники. Он поднёс его к глазам. На фотографии острое лицо, тёмные фиолетовые глаза, сжатые губы. «Фёдор Михайлович Достоевский. Надзиратель. Блок № 7». Иван долго смотрел на эту фотографию, на этот строгий, почти аскетичный образ. А затем губы его тронула слабая, почти незаметная улыбка. Он спрятал бейджик в ладони, сжал в кулак. И закрыл глаза. — Фёдор...