Забытые Богом

Он сжимает пальцами своё худое бедро, пока в голове набатом бьёт "не нужен не нужен не нужен". И ведь правда это, не нужен он ему, смирись и иди дальше с гордо поднятой головой. Только вместо этого плакать хочется и свернуться в комочек. Сил нет уже ни на что. Спроси кто Мирона, в какой момент всё пошло по пизде, он не ответит. То ли пару часов назад, когда Рудбой в Инстаграм фотографию со своей девчонкой выложил и хотелось всему миру кричать "да иди ты нахуй", то ли в ноябре, когда аж руки тряслись от желания поцеловать рядом сидящего на скамейке богом забытого двора парня, то ли при первой встрече, когда в глаза эти невероятные взглянул и утонул. Хуйня всё, что в книжках пишут, не красиво это и не романтично, сплошная патетика, он в ту секунду буквально захлёбывался в этих океанах и чувствовал: назад дороги нет. Оставалось лишь вышеупомянутому, забивающему болт на питерские дебри, молиться во спасение да лицо держать. У них всё сразу на двоих стало, будь то красная клетчатая кофта на молнии, кровать после пьянок, плейлисты или мысли, озвученные тихими холодными ночами на пустой кухне, захламлённой разве что дымом от сигарет и двумя хриплыми голосами. Мирон поэтому почти и не фотографировал никогда их вместе, не публиковал ничего в Твиттере. Эти вечера, эти прикосновения и взгляды — слишком личное, слишком их, и он не хочет делиться этим с кем-либо ещё. Наверное, для Вани это никогда чем-то особенным не было, он не придавал значения этой сокровенности. Есть и есть. Было и было. Чего стесняться-то? Только Ваня и не чувствовал этой щемящей любви, этой переполняющей нежности. В этом и было всегда главное, чуть ли не единственное различие между ними. "Я Вас люблю, а Вы меня едва ли" — и Мирон срывается на хриплый смех от абсурдности. Он никому не рассказывал о своих эмоциях, не то чтобы боялся быть осмеянным, просто не считал нужным душу изливать кому не попадя. А потом он напился в квартире у Жени и плакался, ей в колени уткнувшись, а она только поглаживала размеренно по содрогающейся спине и задумчиво смотрела в окно. — Как же тебя угораздило-то, Мир? Если б он знал, Жень, если б он только знал. Евстигнеев тогда с пассией своей очередной в Прагу умотал и делился своим счастьем, записывая кружочки в общей конфе телеграмма. Мирону бы порадоваться за друга, Мирону бы пожелать хорошего времяпрепровождения, Мирону бы посоветовать купить побольше презервативов и порекомендовать вкусное вино, вот только эгоизм изнутри заживо сжирает и места живого не оставляет. Не может он светиться от счастья за друга, брата почти, когда у самого душа крошится в пыль. И жили ведь хорошо, без прений, без скандалов, даже съехались в какой-то момент, потому что так было проще: и за квартиру платить было меньше, — как будто вопрос с финансами у них когда-либо остро стоял, — и одинокие вечера скрашенными стали. Фёдоров до сих пор помнит, как он пораньше домой пришёл от Дарио, не захотел на ночь оставаться, и увидел, как Ваня со своей девочкой развлекается в спальне. Евстигнеев тогда ржал от неловкости ситуации, как придурок последний, а Мирон глаза прятал и пытался натянуть улыбку подстать тому, как Ваня натягивал Настю пару минут назад. А потом замяли ситуацию, Ваня забыл, ну было и было, а Мирон себе глаза тёр ещё долго, пытаясь навязчивую картинку с век уничтожить. Фёдоров вообще, к своему стыду и несчастью, много чего помнит, и все эти воспоминания скоро мозг заживо сожрут. Да и пусть, хоть перестанет что-либо вокруг воспринимать. Помнит, как они пили вискарь на детской площадке, а потом убегали от полицейских, выкрикивая обрывки текста "Палево!". Помнит, как успокаивал парня от панической атаки перед первым совместным выступлением. На Евстигнеева тогда накатило жутко, хотя, казалось бы, опыт выступлений уже был. А Мирон рядом был, как цепной, агрессивный, но до жути верный пёс, обнимал, всякие глупости на ухо шептал и потом лично грим вырисовывал, пачкая в краске пальцы. Его пинают в живот, а он ластиться лезет. Ну точно пёс, и был таков. Может, из-за диагноза у него это, не зря ведь говорят, что больные люди от своего всепоглощающего отчаяния любят также — истошно, до смерти, словно каждая секунда с нужным человеком может оказаться последней. Пёс, как есть, пёс. Помнит, как в Самаре Рудбой себе девчонку подцепил в местном клубе, куда они завалились отмечать успешный концерт всем табором. Он тогда беззастенчиво лапой своей лез под платье миниатюрной девочки, засасывал прямо у всех на виду, удобно устроившись на диване, а Мирон смотрел. Смотрел и взгляд оторвать не мог, пока в голове крутились миллион и одна картинка, как парень то же самое с ним делает. Да Боже, если бы Евстигнеев попросил, Фёдоров без зазрения совести сам бы вырядился в платье, только чтобы получить хотя бы долю желаемого. Когда Ваня отлип и встретился с пустым взглядом друга, то почему-то смотрел виновато. Как хозяин смотрит на своего щенка, когда в дом привёл нового питомца. Надо бы завязывать с таким количеством собачьих метафор, уже во что-то нездоровое выливается. Помнит, как в баре Ваня сцепился с кем-то с перепою, так Мирон и бросился защищать его, хотя ни драться толком не умел, ни физической подготовкой нормальной не обладал. Ваня тогда руками в плечи вцеплялся, испугался, видимо, приплетать в конфликт друга, извинился перед мужиком и увёл Мирона в сторону, приводя в чувства. — Чё это было, Фёдоров? С дуба рухнул? Всё? Фляга на бис свистнула? — А хуле он на тебя бычить начал? Пробухтел что-то, не поднимая взгляда на парня, виноватым себя почувствовал. Может, и правда не стоило в конфликт влезать? Может, надо было вместо того, чтоб кулаками махать, попробовать словами решить? Это же Фёдоров обычно компромиссы в ссорах ищет, избегая рукоприкладства, а здесь внезапно просветлённым оказался вечно язвительный и обозлённый на мир Рудбой. Неожиданно. Но его выдернули из этих глупых размышлений и крепко обняли, шепча на ухо: — Дурной ты. И не лечишься. Помнит, как под горой одеял прятались и спали вместе на одной кровати в обнимку, потому что горячую воду ещё не дали, а октябрь выдался слишком холодным. Помнит, как валялся в депрессивном эпизоде, себя не помня, а Ваня припёрся, поесть готовил, мыл его, несуразного, обнимающего в ванне себя за коленки. Помнит каждую сигарету одну на двоих, помнит каждую бессонную ночь, помнит каждое прикосновение, пропитанное заботой и лаской. Как они всё это проебали? Как смогли? Мирон пьёт и пьёт, пытаясь отвлечься от мыслей и дойти до состояния приятной звенящей пустоты в ушах. Закидывается антидепрессантами, заваливается спать, а следующий день не отличается от предыдущего. Телефон валяется уже неделю разряженным, но сил думать о том, как много людей он своим молчанием подставляет, нет. Да и что он там не видел? Новые истории Рудбоя, где он свою девочку обнимает, отмечая день рождения? Вот ведь, блять, действительно: "вам весело — я жалею о дне своего рожденья". И Мирон ведь правда жалеет. Вляпался, как идиот, да ещё и в друга лучшего. Делать ему было нечего. Может, надо маме позвонить? Чтобы сказать: "права ты была, что мне плохо, потому что я полы не мою да не работаю". Пусть порадуется на старости лет. Из сна очередным ранним утром его вырывает настойчивый звонок в дверь. Фёдоров валяется в кровати, притворяясь, что никого нет дома, может, повезёт, и непутёвый незваный гость уйдёт? Но, будто в ответ на эти надежды, прилетает сокрушающий очередной звонок. Он открывает дверь, кутаясь в плед с вертящимся на языке "нет, я не верю во Христа нашего, нет, я не буду покупать газету", но затыкается на полуслове, встречаясь с суровым взглядом. Вот ведь, блять, лёгок на помине. — Ещё подольше не открывать слабо было? Я же знаю, что ты дома киснешь, — пропихивается в квартиру и фамильярно разувается, бросая ветровку на пол. — Ты прогуливал уроки, где рассказывали о значении слова "намёки", что ли? — а что ещё тут сказать? Фёдоров последнюю неделю даже Женю видеть не хотел, а тут причина его страданий решила наведаться, проверить, не повесилась ли на смесителе легенда русского репа. Не повесилась, Вань, не переживай и пиздуй домой, тебя же там наверняка ждут. — А ты — уроки, где учили не выёбываться? — язвит в ответ, но это уже скорее выходит по инерции, глупая привычка выпускать шипы. Взгляд Вани смягчается, когда он рассматривает осунувшееся лицо с давнишней щетиной и замечает пакет из пятёрочки с кучей пустых бутылок и пачек таблеток. — Совсем хуёво, да? — в противовес прошлой реплике говорит заботливо. И в этом весь Рудбой, сначала пнёт, а потом приласкает. Фёдоров только плечами пожимает и уходит обратно в спальню. Он не ждал гостей, поэтому пусть эти гости сами себя и развлекают. Хочет закрыть дверь, вот только не делает этого, не успевает он нихуя, и в комнату просачивается Евстигнеев. — Да что с тобой, блять, происходит такое? Депрессивный эпизод? Ну так мы это проходили уже сколько раз, напиши хоть одно сообщение, я же тебе помогаю в каждый из таких эпизодов, вытаскиваю из этого говна, а ты сно… Мирон целует его, просто чтобы уже заткнуть, даже не потому что хочется и хотелось несколько лет. Не может он вспоминать, не может погружаться в то, чего не вернуть уже никогда. Они не общались-то последние несколько месяцев, и эти воспоминания ножом по сердцу режут, дерут его в разные стороны так, что куски летят. И эта истерика Рудбоя, хоть и понятна, но не нужна ему сейчас. Губы у Ваньки обветренные, искусанные, но со вкусом клубники — конечно, девочки редко любят с такими целоваться, вот и его наверняка всучила ему гигиеническую помаду. Но его отталкивают почти сразу же, не дают времени опомниться и смотрят изумлённо, почти… с ненавистью. Глаза так и пылают, а Мирону хочется в грудь ему уткнуться, бить кулаками и кричать: "давай, ненавидь меня, скажи, что презираешь, добей уже, нахуя это всё, Вань, нахуя ты меня мучаешь?". Но Евстигнеев видимо думает, что это выпад его биполярочки, может, и правда он, только Фёдорову сейчас похуй на это, у него ком в горле, а пальцы дрожат, потому что, будь то расстройство или нет, чувствует он всё это по-настоящему, и этот диагноз в его карте лишь показывает, насколько он ебанутая ранимая истеричка. — Ты чё? — Спрашивал, чё со мной? Вот тебе ответ. Можешь выбросить, сжечь, выкинуть эту мысль, чё хочешь делай, мне уже без разницы. Мужчина отворачивается и, закутанный во всё то же одеяло, ложится на кровать. Ваня ведь наверняка последние полгода чувствовал, что что-то у них не так, не мог не заметить эти взгляды, в которых читалось отчаянное "не бросай меня", не мог не придавать значения чужой отдалённости. И Мирон вздыхает спокойно, понимая, что наконец точку в этой неразберихе поставил. Когда входная дверь злостно хлопает, он чувствует, как по щекам, в противовес облегчению в сердце, текут горячие слёзы. Вот, что такое полный пиздец. Во всей своей, сука, красе.