Я уйду тихо

— Вот вы и сказали правду. Не бойтесь искренности — она полезна вовремя... Чему вы улыбаетесь? — Вам, себе, позднему вечеру, — какое это имеет значение, моя милая? — Вы правы. Никакого. — Прошу вас: не забудьте, — предупредительно заметил он, указывая на конверт. Она проследила за его рукой безо всякого выражения и больше не бросила в ту сторону и взгляда. — Вы позволите мне быть откровенной, так же, как вы были со мной? — Разумеется. — Чем больше я узнаю людей... тех людей, которые управляют Францией... тем больше понимаю, что человек власти может иметь две личины. Одна — когда он жесток, суров, у него есть слово чести, и он ему не изменяет. Он горд, он стремителен, словно конница, летящая на вражеские пушки. Он сносит головы, но охотно подставит под саблю и свою... — Мне кажется, я узнаю этого человека... — Узнаете ли себя? Шарль беззвучно хмыкнул. — Зависит от зеркала. И того, кто в него смотрит. — Их можно ненавидеть, — продолжила она, — их можно любить, им можно поклоняться. Но есть и другие. Возможно, их даже узнают по лицам, но лица эти — сплошь фальшивка, вечное притворство. Они стоят за смелыми, отважными, они смотрят, как конница летит на пушки, раз, другой, третий, а после дают приказ убрать убитых и шагают к канонирам с протянутой для приветствия рукой... Они страшны тем, что в их руках не клинок — перо, и это перо сносит головы не хуже, чем английская сталь. Их можно бояться, их можно презирать — за скрытность или же за трусость, но восхищаться — нет... Даже для портретов они не созданы: это лица не героев, а лавочников, в них можно углядеть искру величия, только если заранее знать об их свершениях. Но я... Она смолкла, прижав ладонь к щеке, словно стыдясь слезы, которую он заметил многим раньше, — когда та еще сверкала на ее ресницах, каплей, ничтожной, но прозрачной, словно чистейший родник. — ...Но я сознаюсь. Да, сознаюсь, как последняя преступница! Одним из тех, вторых, я восхищаюсь. Нет, не так, как самым первым из первых, но... ах, вы не поймете, зачем я говорю это мужчине... Знаете ли вы, как это — любить, ненавидя? А как — любить вопреки обоим, и ему, и себе? Вопреки мужьям и женам, обществу, вопреки собственным взглядам и словам, которые бросаешь ему на людях и даже наедине? Вы... вы понимаете, о чем я? Вы ведь не любили, как могли вы полюбить? Вы — это вы, Талейран, Шарль, гражданин, да кто угодно, вы всегда были безразличны, вы и останетесь, но я... я — вопреки... Что могло сдержать ее, если сдержанность равнялась фальши, вежливость — неискренности, а молчание — малодушию? Что могло охладить ее сердце, — неужели ответная холодность? Оборви он ее речь, прогони, как последнюю девку, швырни он деньги ей в лицо, при этом рассмеявшись, — что изменилось бы, если она знала: будь между ними хоть искра чувства, он все равно бы не подпустил ее к себе. В его планы не могла ворваться жена того, кто способен владеть не только Францией, но и всей Европой; его холодный расчет не могли поколебать ни одни слезы мира. Передумав все это, она и не заметила, с какой живостью, сравнимой с лихорадочной, его взгляд метался от предмета к предмету, вспыхивая на вдохе, погружаясь в туман на выдохе, — с какой терпкой слабостью его рука взялась за лацкан и тут же отпустила его. — Вы обещаете, что выслушаете меня до конца? — спросила она, стерпев унижение просьбой. — Даю вам слово. — Вы знаете, мне всегда хотелось... Она притихла из-за слез, стерпев и это унижение — быть слабой перед сильным, сдаться без боя, проиграв войну. — ...Мне бы хотелось, чтобы судьба подарила нам один-единственный танец, в котором я не буду смотреть на вас, как на фигурку из музыкальной шкатулки, а смогу обнять так крепко, как обнимают друг друга любовники... И кружить, забыв обо всем, помня только о нас. — Моя милая: я не танцую, — ответил он, с горечью, которая не укрылась и за смешком. — Ах, глупости! Вы просто никогда не пробовали. — Вы правы: никогда. В вашей жизни встречалось это слово? Нет, не думаю: вы женщина, у вас есть на кого опереться, даже когда вы в этом не нуждаетесь. Я же... Он взглянул на ноготь, — с почти нервной быстротой и пристальностью. Слова дрожали на его губах до тех пор, пока он не продолжил: — ...Я же, со своей стороны, вырос с пониманием того, что в этой жизни для меня есть два вида вещей: те, которые я могу делать, и те, которые не могу. Мне редко когда хотелось научиться чему-нибудь из последнего, — но я всегда желал, чтобы мне не было равных в том, на что я способен. Чтобы не было соперников, — как возможный вариант. Танцы для меня — как вы можете судить по моим теплым отношениям с вот этой тростью — то, что хорошо делают другие. — Разве вам никогда не хотелось — вот просто вообразить, что вы танцуете? — Вообразить. Усмехнувшись, он поглядел вверх и обхватил подбородок с видом легкомысленного мыслителя. — В этой вашей мысли есть что-то от — творчества, искусства. Воображая, впрочем, мы перемешиваем свойства нескольких вещей и думаем, что создали нечто новое, когда на деле — ах, все это было, было, господа могли слышать это от своей бабки или же видеть на прошлогодней выставке искусств... Мы любим вспоминать то, что позабыли греки, — разумно это или нет, но для меня куда приятней не воображать, а видеть; действовать, а не мечтать. Видите ли, я совсем не подхожу для античного искусства: прославляя тело, скульпторы тем самым возвышали дух, а что есть дух? Не то ли, что находится в гармонии с видимым — телом? Не в красоте ли, таким образом, заключены истина и доброта? Моя милая, да что вы: неужто по мне можно судить, что я гожусь только для роли кузнеца или дудочника? Христианство тем пуще меня не жалует: «хромой епископ», — мне всегда это казалось сродни «набожному бесу». Впрочем, право судить обо мне я с чистой совестью оставлю историкам. Вы не осудите меня за подобные претензии? — Нет, что вы. Я просто хочу с вами станцевать, а у нас нет и дудочника... Зато есть свечи! Свечи и тени! Вот, смотрите! Подхватив два серебряных подсвечника на три свечи каждый, Жозефина сблизила их, затем отвела назад и молча указала на стену. Их тени — тени сидящих — словно кружились в танце, то приближаясь, то отдаляясь, ныряя в куртуазном поклоне, а после возвышаясь друг над другом, словно сражаясь за первенство. Ей удалось взглянуть на него украдкой: он сидел, оцепенев и наблюдая за причудливым танцем, словно ребенок, — не понимая, но восторгаясь увиденным. — Вы сейчас должны сказать что-нибудь очень циничное, — заметила она, с улыбкой отставив подсвечники. Он повернулся к ней. Плечи его слегка вздымались, губы ловили воздух, словно он, а не его тень, только что танцевал — не с ее тенью, но с ней самой. — Вы знаете, — произнес Талейран, очень бледно, — последнюю минуту я только и думал, какой бы сочинить ответ, но... боюсь, вы убили во мне красноречие. Каким же образом мне вести завтрашние переговоры с послами, моя милая? Ваши красота и ум слишком опасны для Франции... — Что же, избавьтесь от угрозы. — Я давно подумываю об этом, — сказал он, чуть улыбнувшись.