Твоё дыхание

И осенью хочется жить Этой бабочке: пьет торопливо С хризантемы росу.

Басё

Кадр первый

Ему всегда нравилось пить чай с сахаром. Нравилось снимать крышку с сахарницы, опускать в белый, сияющий песок маленькую металлическую ложку, нравилось высыпать белый песок в чашку. Он давно заметил, что чай сопротивляется - если опускать ложку медленно, можно было почувствовать, как вода выталкивает инородное тело, словно борясь за сохранение своей чистоты, но через мгновение все пропадало. Сахар опускался на дно фарфоровой чашки, и через несколько секунд начинал раствориться в жидкости, придавая ей приторный привкус. Без этого привкуса его день не проходил хорошо. Если с утра не получалось выпить хоть одну чашку сладкого пойла, весь день превращался в бесконечный ад: дела не делались, предметы валились из рук, а настроение падало ниже, чем столбик термометра в самую холодную зиму. Иногда ему снились страшные сны, и тогда он ворочался, кричал, и иногда падал с кровати. Когда он просыпался, то каждый раз удивлялся тому, что лежит на твёрдом, ледяном полу, и не зря: такой человек, как он, не мог вспоминать содержание своих снов. Снова утро. Такое холодное, колючее, оно подобралось под одеяло с первым звуком будильника, который раздавался с тумбочки, стоящей около кровати. Сора Мураками проснулся. Яркий солнечный свет проникал сквозь окно первого этажа, не закрытое шторами, и шальные, тёплые лучи солнца, пробившиеся сквозь плотную золотую листву деревьев, бегали по столу Соры, изредка спотыкаясь об лежавшие на нем предметы. Гора книг, скомканные листы офисной бумаги, исписанные иероглифами, несколько чашек с наполовину выпитым зелёным чаем, ноутбук, крышку которого Сора так и не закрыл перед сном - все это приобрело с помощью солнца невероятные оттенки, и заиграло новыми красками. Даже календарь, стоявший на подоконнике, и тот сумел по-своему измениться в этом утреннем царстве - жирное число "27", выделенное красным карандашом, казалось ни чем-то неотвратимым и страшным, а сказочно близким, и невероятно желанным. Но всё это пропало в тот момент, когда Сора осознал, насколько ему холодно. Комната утопала в золотом свете, а улица с золотыми деревьями звала и манила, но это был холодный свет, и ложный зов. Ленивым движением руки парень выключил будильник, и перевернулся на правый бок. Он не хотел этого, но его взгляд невольно упал на отвратительный паркетный пол, покрашенный в ядовитую зелёную краску, часть которой давно выцвела, делая похожим на неправильного леопарда. На полу, прямо перед кроватью, была разложена карта города, один конец которой был придавлен ножкой стула, стоявшим около стола, второй конец фиксировала увесистая, но старая книга с порванным переплётом, а третий конец - кожаный кошелёк. Вчера этот кошелек постоянно съезжал под давлением норовившей свернуться карты - настолько он был лёгким, а попросту говоря - пустым. Сора давно смирился с печальным фактом отсутствия в его кошельке наличных денег. В те редкие моменты, которые он проводил на кассе супермаркета, расплачивался при помощи банковской карты, что была его единственным платёжным средством. В сущности, Сора жил на сбережения, которая аккуратно перечисляла ему его мать, живущая на другом конце города, и не видевшая сына уже несколько месяцев. Иных денег у него не было - в свои двадцать три года он не работал. Иногда, проходя мимо какого-нибудь кафе, и глядя сквозь стекло на снующих по залу официантов, Сора завидовал им - в свои годы они добились гораздо большего, чем он. У них была работа, пусть и не приносившая большого дохода; у них были их любимые, и ради них они могли снять звёзды с неба, были их друзья, с которыми можно было выпить чашку кофе в воскресенье, играя в какую-нибудь настольную игру. У Соры не было никого, кроме его фотокамеры, которая заменяла ему целый мир. Правда, был ещё ноутбук, единственное средство, с помощью которого он взаимодействовал с окружающим его миром, единственным средством коммуникации, не считая телефон. Эту фотокамеру Сора не променял бы и на тысячу друзей. В некотором роде, она заменяла ему глаза. Иногда он думал, что может наслаждаться красотой мира лишь тогда, когда смотрит на него сквозь узкий объектив. Самым большим наслаждением для него была ходьба по городским улицам, и попытки сфотографировать всё, что попадалось ему под руку - целующихся подростков на берегу реки, упитанного жирного кота, доедающего рыбий хвост на заднем дворе ресторанчика, плачущую девочку, которая потеряла в автобусе свою куклу - Сора видел во всех этих моментах какую-то магию, какое-то волшебство. Глядя на леопардовый пол, он задумался. Сколько дней подряд он просыпается вот так, в холодной комнате, залитой солнечным светом, и смотрит на зеленый, до жути грязный пол? Наверное, уже несколько месяцев - с тех пор, как настала осень. Нужно было вставать. Пересилить себя, убедить замёрзший, ещё не пробудившийся от сна мозг сбросить с себя одеяло, которое, как на зло, именно сейчас казалось невероятно тяжёлым, и дать холодному воздуху комнаты окончательно обернуть его тело, и забрать последние остатки живого тепла. А когда станет слишком холодно, Сора заставит себя подняться с постели, одеть смешные, вязанные из красной пряжи носки, и пойдет на кухню, пить чай с сахаром. Глупо. Слишком глупо. Скучно. Слишком скучно.