В последний раз

Что для человека значит жить? Что значит любить, чувствовать, желать чего-то, что сможет так или иначе поменять судьбу? Для кого-то желание изменить себя было обосновано тем, чтобы получше изучить предстоящий мир, развиться. А для обреченных и бедных душ желание поменять судьбу - лишь надежда на обретение покоя. Душевного покоя. Восемнадцатое декабря. Вечер. Окна одной из серых девятиэтажек хаотично, редко горели, немного освещая желтым светом пустую улицу. Вдали - безграничное, казалось, поле. Так тихо, спокойно. Лишь ветер выл, сталкивался с бетонными строениями, отскакивал от них, будто пуля. Синева на небе с серыми оттенками отлично сочеталась с белоснежным одеялом, что закрывало собой землю. Окна понемногу гасли. Друг за другом. Квартиры были такими серыми, такими типичными, что глаза, завидев яркие цвета явно бы отказались их воспринимать. Такова уж типичная картина этого бренного мира. В одной из таких квартир сидел и Гриша. Один, в полумраке, на кухне. В этом полумраке можно было разглядеть лишь силуэт, что держал в руках кружку с давно остывшим чаем, очертания табуретки, на которой тот сидел, прямо у окна, смотрел куда-то вдаль. Уставшие темные глаза, под которыми красовались темные синяки, разглядывали что-то вдали. Что-то, чего там не было вовсе. Тело, безэмоциональное, чуть подрагивало от холода, но с места не двигалось. Кружка с жидкостью была преподнесена к губам, те коснулись её края, парень сделал несколько глотков, вновь отрёк её от своего рта. Всё так же продолжал смотреть вдаль, думая. Думая о чём? О чем может думать морально истощенный, сгоревший, как свеча человек? Мысли его были хаотичны, беспорядочны, большинство состояло из вопросов, ответов на которые найти не удавалось. Ответов, которые были бы так нужны сейчас умирающей, погрязшей в отчаянии душе. В глазах не было той самой искры, не было огонька, что мог бы путь дальнейший осветить. Он застрял. Застрял в этом чертовом, леденящем душу периоде времени, в котором не было ничего. Своеобразный покой, но этого ли он должен стоить? Наверное, нет. Кружка была отставлена на подоконник, рука потянулась к рядом лежащему телефону, проверяя наличие хоть какой-либо жизни среди соцсетей. Всё так же пусто. С губ сорвался совсем тихий смешок, экран телефона потух, тот был отложен на подоконник. Вновь взгляд устремился вдаль. На поле, на лес где-то там, вдали. Если раньше особого внимания одиночеству не уделялось, то сейчас это одиночество, казалось, сожрет его с потрохами. Внутри стало неприятно, пусто, что-то сжалось, вынуждая слезинки мелькнуть на глазах. Одна за одной они образовывали пелену, сквозь которую разглядеть что-либо было невозможно, и, наконец, скатились по щекам, остывая в засчитанные секунды, образовывая на подбородке целую каплю, что ринулась вниз, падая на штанину, пропитывая ткань той. Слез становилось всё больше. Раз за разом они падали вниз, оставаясь лишь отпечатком чужой боли на ткани. Колени были поджаты к худому телу, обвиты руками, голова легла на них. Глаза прикрылись, внутри всё разрывалось в клочья, на мелкие кусочки. Дышать было трудно, почти невозможно, ком в горле не позволял этого делать, как и давление эмоциональной боли. Удавалось издать лишь тихие всхлипы, что отражали состояние покорёженной, разбитой души. Он должен быть сильным. Но если быть сильным - это страдать, то стоит ли оно этого? Он устал, он хотел покоя, хотел счастья, каплю тепла в эту непросветную, холодную пелену. Но получить этого, к сожалению, не удавалось. Лишь тихая вибрация лежащего на подоконнике телефона прервала терзания. На экране отобразилась фотография того, кто потревожил Гришу, рядом было ласковое имя: «Тёма». Взгляд пал на экран, дрожащая рука взяла телефон, вызов был принят, устройство было приложено к уху. Он молчал. Не говорил ничего. А вот тот, кто был по ту сторону, решил начать первым. — Привет… — первое слово, что послышалось из динамика, принадлежало Артёму, — Я заметил, что ты не спишь. Решил позвонить, узнать, что ты в порядке, — немного неуверенно продолжил тот, будто через телефон чувствуя чужое напряжение. Непродолжительное молчание прервалось всхлипом, прерывистым вздохом того, кому позвонил Артём. Парень на линии чуть опешил, взволновался, поджал губы. — Гриш? — одно было ясно - его волнения за парня оправдались. Всё было не в порядке. — Ты… Я сейчас приеду, ладно? Ты как? Не молчи, пожалуйста… — тихо вздохнул тот, поставил телефон на громкую связь, сам стал собираться. В последнее время по наблюдениям Артёма состояние любимого человека кануло вниз. Он всё реже выходил на связь. Чаще стал запираться дома, перестал банально следить за собой. Это были тревожные звоночки, которые Рофлер заглушал словами по типу: «всё в порядке, не волнуйся». Он всегда представал перед всеми как сильный и независимый, но порой силы кончаются. А Рофлер всё так же молчал. Молчал, не издавая ни единого звука, пока не ответил короткое «жду», сбрасывая вызов. Телефон был крепко сжат дрожащей рукой, чувство вины стало чем-то всепоглощающим. Теперь из-за него, как он думал, будет побеспокоен любимый человек. Крепко зажмурившись - тот прерывисто вздохнул, сильнее поджал к себе колени, вздрогнул всем телом. А Артём, быстро собравшись - вызвал такси, надеясь, что за те несколько минут ничего страшного не произойдет. Он был нужен сейчас, он это знал, как никто другой. Нужен любимому человеку, нужен тому, ради которого обрёл свой смысл. Мимо окон пролетали дома, городские пейзажи, пока светловолосый парень сидел в машине такси, нервно сжимая свои пальцы. Гриша же, в свою очередь, кухню так и не покидал, глядя в окно, пуская слезы по своим щекам. Внутри него что-то сломалось, осколки которого канули вниз, в бездну. Глаза, наконец, закрылись. Минута за минутой проходили бесследно, так тихо, спокойно, будто лаская чужую душу. Он уж было и не заметил, как открылась входная дверь, внутрь темной квартиры вошел человек, не включая свет. Дверь закрылась, голубоглазый снял с себя обувь, верхнюю одежду, осмотрелся. Тихо, пусто, холодно. Неуверенные шаги проследовали на кухню, глаза заметили одиноко сидящего у окна парня, внутри что-то сжалось. Шаг за шагом, медленно, но уверенно он приближался к сидящему, пока, наконец, не коснулся чужого плеча. Картина печальная, болезненная даже для самого Артёма. Видеть возлюбленного в таком состоянии было больно. Осторожно опустив колени, что поджимались к груди, вниз - тот, помедлив, сел на них, крепко обнял сидящего, прижимая к себе. Глаза прикрылись, нос зарылся в чужие, мягкие волосы. Слова здесь были лишними, чтобы их говорить. Гриша принял ту самую каплю тепла, не хватавшую ему прежде, смыкая объятия на спине любимого человека в ответ. Слезы продолжали скатываться вниз, слышались тихие, периодические всхлипы, но становилось легче. Намного легче. Спустя несколько минут молчаливого проявления заботы и любви - всхлипы прекратились. Слёзы перестали течь, взгляд, наконец, смог сфокусироваться на пейзажем за окном. И в душу проник покой. Покой и умиротворение, которых так не хватало ему здесь. — Всё будет хорошо, — осталось лишь шепотом заверить Артёму, чувствуя, как состояние его смысла бытия приходит в стабильное. Небольшая улыбка мелькнула на лице, объятия всё так же продолжались. Порой для покоя нужно так мало: просто чувствовать себя нужным, любимым, понимать, что когда будет больно и трудно - тебя никогда не бросят, не оставят на произвол судьбы, не выкинут и вычеркнут из своей жизни. И, кажется, такое мелкое действие, как не оставить в одиночестве - может спасти кого-то. Довериться - самое сложное после пережитого. Но он доверился. В последний раз. Теплая ладонь осторожно гладила лицо Рофлера, пока тот, наконец, ощущал на себе тот самый покой. Рядом с Артёмом он растворялся где-то. Где-то в покое, мире, счастье, гармонии. — Спасибо…