Ради людей

      Никто не хотел этой войны.       Моя мать долго рыдала, услышав, что отец не согласился на мирное решение конфликта. Наоборот, с такими безумными, жуткими, впалыми глазами объявил о мобилизации.       В тот же день мне поручили гигантский полк из двух тысяч человек. Я читал про них в отчетах, фамилии казались мне просто фамилиями, ничего и ни о ком не говорили: Кевин Конли, Генри Стэкллинд, Ламберт Блэр… Они бежали перед моими глазами, будто цифры в уравнениях.       Я видел их на построении: высоких и сильных, с суровыми лицами и улыбками, совсем юношей и взрослых мужчин, со шрамами или кудрями, сухих, как ветки и полных, богатых купцов. Ни одного не и миновала воля отца-короля. Они верили меня, они кричали «Ура», когда я едва ли сдерживал дрожь в голосе. «Мы победим! На нашей стороне Святая Эфталия!».       Они верили в Святую, верили в короля, верили в меня. А я не верил. Потому что моя сестра — не святая, она шестнадцатилетняя девочка, которую часто запирают в комнате за проступки, потому что не могут тронуть и ударить ее. Она совершенно невинный и наивный ребенок, не знающий о насилии и значении слова «Война», которое произнесла на недавней литургии. С такой красотой и изяществом стояла на балконе Бриллиантового дворца и смущенно всматривалась в людей. Кажется, даже при том, что она не знала мира, осознавала свое шаткое положение. Не в ее силах призвать высшие силы к помощи.       А ей кричали в ответ: «Святая! Спасибо Вам!», «Мы победим!», «Мы отстоим честь родного Лефраин!». Я, трусливый и ведомый, проникся.       Уже написал речь для своего полка, для всех командиров батальонов и созвал их в палаточном лагере. Это было наше первое собрание после начала войны. Мы еще не видели врагов и не слышали свиста стрел, взмахов тяжелых мечей.       Перед нами был густой лес и недалекая река. Люди выстроились, но в их глазах уже не горело огней.       Я вышел на высокий помост. Солдаты стояли передо мной и глядели на меня, как на солнце: жмурились, обжигались, но не могли отвести взгляда. Наверное, они считали меня своей погибелью.       Один сказал: «Мы вернемся до сентября, Ваше Высочество? Моя Марта настоящая папина дочка…представить не могу, чтобы она встретила шестилетие без меня».       У меня внутри все рухнуло. Они — не просто строчки в табелях. Они — настоящие люди с семьями, страхами, они любят и обижаются, они покупают конфеты для своих домашних, каждое утро мажут масло на хлеб.       Разве можно их в бой? Ради короля? Почему мы не можем поднять белый флаг? Мы — такое маленькое летнее государство, будто сад у богатого поместья. Мы не выиграем.       «Я пошел сюда, потому что Его Величество король обещался дать две тысячи камель за погибшего», — майор опустил взгляд. — «Моя жена тяжело больна, у нас четверо детей. Это поможет ей больше, чем мое присутствие».       «Да что ты такое говоришь?!», — воскликнул я. — «Ты оставляешь ее вдовой, а детей — сиротами!».       «Ваше Высочество, не смею Вам перечить. Но у простого люда, как я, жизни не настолько ценны, как Ваша».       Как же так? Отец отправил меня на передовую командиром полка, хотя я никогда не знал войны. Он не дал мне поговорить с правителем наших противников. Не дал моей сестре выйти замуж за одного из его сыновей, что дало бы нам гарантию светлого будущего.       Какая безрассудная гордость.       Мы воевали почти шесть месяцев. Уже прошел сентябрь, армия несла большие потери. Семье майора выплатили эти чертовы две тысячи, а Марта не увидела отца на именинах. Близился Новый год, и армия захватчиков хотела закончить все как можно скорее. Они стали бить точечно, уничтожая отдельные полки химическим оружием, которое никто еще не использовал. Вместо деревень появились кладбища.       Мы с трудом отстаивали центр. И в один из дней, холодный бесснежный декабрь, я не смог вынести новых потерь. Поднялся и поднял за собой командиров.       Отец не останется на троне. Этот тиран заслужил место на плахе за всех тех сирот, вдов, солдат, мою бедную сестру и мать.       Я собрал оставшиеся пятьсот человек, и пока мы двигались к столице, к нам присоединилась еще тысяча. Не только военных, но и простых людей. В них горела злоба, а я ее подстрекал, и почему-то уже не боялся, что она выйдет из-под контроля.       Я стал символом свободы, хотя никогда не держал в ее руках.       Будто хищная птица, люди осадили дворец, снося все внутри своими мощными крыльями. Перья ложились и укрывали паркет. Я ворвался в спальню и направил на отца меч: «Именем нового правителя Лефраин, Демиана Фелизврана, Габриэл Фелизвран обвиняется в измене перед страной и приговаривается к смертной казни».       Я никогда не забуду его лица. Он смотрел на меня, как на дьявола, и ничего не говорил.       Кричала лишь принцесса. Это все еще в моей голове. Ее истерика, ее слезы, ее прошение о помиловании дорогого отца. Эфталия падала на колени и вымаливала жизнь для того, кто лишил ее саму этой жизни: запер в Пионовом дворце и заставил притворятся Святой.       Сестра, между твоей ненавистью и его свободой я выберу первое. Пожалуйста, бей меня и кричи на меня, направь клинок, но я сделаю так, чтобы ты встретила новый год в свободном и мирном Лефраин.