ATEEZ

      Торчать в свой выходной в баре — почему бы и нет. Сонхва мельком вспоминал о плохо обслуженном цветке, который единственный среди прочих его суккулентов требовал усиленного полива, и понимал — он не готов брать за это ответственность, он хочет праздно сидеть именно в этом месте, умеренно употреблять алкоголь и слушать живую музыку. Здесь играла местная группа, играла неплохо, мальчишка-вокалист прилично исполнял популярные каверы, и Сонхва наслаждался. Пусть сам он не случился как музыкант, но его, обладающего почти абсолютным слухом, неминуемо притянуло на поп-орбиту, едва он оказался в музыкальной среде. Иногда с маленькой сцены им с Юнхо улыбался Минки, заменяющий приболевшего гитариста и ладно влившийся в коллектив. У него были красивые руки, и это бросалось в глаза; у него была тонкая талия и агрессивная с виду сексуальность, потому что, как считал Сонхва, мужики с гитарами все отчаянно сексуальны.       Играл Минки хорошо, и Сонхва уже не был уверен, что должность администратора в центре для трудных подростков такая уж хорошая идея. Минки был очевидно талантлив, и нужно было тащить его наверх изо всех сил. Пропащим он вовсе не был, как показалось Сонхва тогда, в жутком антураже наркопритона. Никакого криминального прошлого, никаких приводов в полицию. Но всё же неустроенность быта, неопределённость в самой жизни была заметна особенно сильно, когда сидел Минки рядом с Юнхо, от которого веяло железобетонной уверенностью в завтрашнем дне.       А ещё — отголоском того самого прошлого, которое не у всех бывает; в котором у тебя, совсем мальчишки, есть точно такой же мальчишка — в огонь и в воду вместе, и никаких отягчающих обстоятельств, вроде ненужной никому влюблённости.       Юнхо даже не подозревал. Улыбался рядом.       Благословенны люди, способные на такую дружбу, думал Сонхва. Хватит ли ума у глупого влюблённого Минки сохранить это?       Хватит ли выдержки у него самого в это не лезть, выключить в себе психиатра и просто наслаждаться дарованной ему дружбой с двумя совершенно непохожими друг на друга людьми, которые по воле одного очень психически нездорового человека оказались с ним рядом? Рядом — буквально, прямо в его квартире, локация которой оказалась отчего-то очень удачной, чтобы собираться и в ней тоже.       Юнхо что-то пел и колдовал на кухне, Минки ничего не делал, а Сонхва всё-таки ответственно поливал цветы, с недоумением думая о том, как же так получилось, что в этом одиноком доме теперь такая толпа людей.       За спиной что-то громыхнуло.       — Ой, — виновато сказал Минки и поднял разлетевшуюся по полу стопку бумаг. — Я нечаянно.       И улыбнулся.       Улыбка у него была милой. В руке был зажат тетрадный листочек с пестреющим на нём списком имён.       Сонхва молча отставил леечку. Купил совсем недавно, качественный тайваньский пластик, модный пудровый цвет.       — Положи, пожалуйста, на стол, — сказал осторожно, пока Минки старательно на листочек не смотрел.       Минки послушался, неловко переступил длинными ногами, став неприемлемо большим для этой стильной, минималистически обставленной комнаты.       Сонхва неожиданно разозлился и понял, что хочет остаться один. Что хочет выгнать непрошеных гостей, перестать обманывать себя, что в его-то возрасте можно так запросто обзавестись друзьями, заполонить ими квартиру, позволить — даже нечаянно — не только копаться в своих вещах, но и залезть под кожу.       — Вот. Всё вернул на место, — немного испуганно поторопился сказать Минки, придавленный тяжёлым взглядом Сонхва.       Сейчас он подумает, что я маньяк, решил Сонхва и тоже скосил глаза на список, который Минки аккуратно положил на стол. Два первых имени в нём резали глаз, написанные крупным каллиграфическим почерком.       — Это… по работе, — сказал Сонхва наконец, понимая, что от статуса маньяка-извращенца его не спасёт даже его безобидная розовая леечка. А может, наоборот — поспособствует. Поэтому нужно говорить правду. — У меня есть пациент. Ким Хонджун.       — А-а-а, твой сумасшедший! — воскликнул Минки непосредственно.       И Сонхва недовольно поправил его — не сумасшедший, а Хонджун.       Из кухни встревоженно выглянул Юнхо.       — Тот, что музыку пишет? — уточнил Минки, ободрённый присутствием друга.       Сонхва тяжело вздохнул — их было двое против него одного.       — Да, — ответил лаконично. — Музыку.       Музыка оказалась пусть и сырой, но красивой — специально для Сонхва её наиграли наскоро в том самом баре.       — Но это было раньше, сейчас Хонджун уже не пишет, — сказал с горечью, ожидая как снова назовут маленького Хони психом, но Минки трагично промолчал — прочувствовал момент. Или это Сонхва только показалось.       Через секунду Минки бесцеремонно ткнул в листок, прямиком в следующее за своим имя:       — Я знаю одного Уёна.       Я его сейчас убью, приготовился Сонхва. И рассудительно сказал, что тоже знает. Двоих. Что это ничего не значит. Хватит тут.       Юнхо слушал и медленно вытирал мокрые руки о кухонное полотенце.       — Но я знаю ЧОН Уёна, — дожал Минки и триумфально улыбнулся, радуясь этому волшебному тройному совпадению, которое успел углядеть в списке.       — А про что вы вообще? Что за список? — кивнул Юнхо на зажатый в руке Сонхва листок и даже прищурился, пытаясь разглядеть написанное.       Сонхва с сожалением посмотрел на все оставшиеся неполитыми цветы. Жаль, у него не было никакой волшебной палочки в доме, чтобы сделать из них зелье и заставить друзей забыть глупое обсуждение.       Он аккуратно убрал предательский листок в стол.       — Ничего важного, — сказал. — У Хонджуна навязчивые идеи. Он… написал несколько имён, думая, что эти люди существуют.       — Поэтому бегает из клиники? Ищет их? — почти одновременно спросили Юнхо с Минки, существование которых было чертовски сложно оспорить.       Сонхва посмотрел на них сердито. Они же не будут, господи. Пожалуйста, нет. Юнхо не стал.       А Минки не сдержался.       — Как интере-есно, — протянул, и глаза его загорелись.       Нет, интересно не было. Наоборот, вечер оказался бесповоротно испорчен. Сонхва напряжённо молчал, не желая продолжать разговор, а Юнхо, отреагировав на затянувшуюся вязкую тишину, внимательно глянул на сосредоточенного хозяина, который уже по третьему разу нещадно заливал цветы водой. Психологически верно прочитал сложное выражение его лица, лица Минки и как-то незаметно, ловко поспешил освободить от их присутствия небольшие квадратные метры — они не казались теперь уютными и гостеприимными.       Сонхва, легко переключившись в режим привычного одиночества, неожиданно с облегчением, а может это было раздражение, он не мог определиться, рухнул на освободившийся диван. Сорвал с себя рубашку, позволив себе ходить по дому полуголым, пусть и не особо хотелось. И чуть не получил разрыв сердца, когда в дверь неожиданно позвонили.       Доставщик пиццы сунул ему в руки большую на тонком тесте и оставил стоять в дверях. Потом Сонхва поплёлся в гостиную, раскрыл коробку и почему-то захотел горько заплакать, когда увидел, как аккуратно, четко и ровно разделена несчастная «маргарита» на восемь никому не нужных частей.

***

      Юнхо был психологом, а Минки — нет. Но это же было не оправдание.       — Ты зря на него рассердился, — сказал ему Юнхо, когда в их очередной раз встретился с Сонхва в баре. — Минки немного ребенок, но он не имел ничего плохого, включаясь в игру.       В игру, м.       Сонхва чуть не психанул снова. Он не хотел. Чтобы хоть кто-то видел в трагедии Хонджуна всего лишь развлечение.       — Минки двадцать шесть. Он не ребенок, чтобы не понимать — это патологический бред моего душевнобольного пациента. И превращать это в какой-то квест… Это глупо.       — Но ты же не будешь отрицать, что совпадения имён в списке Хонджуна довольно забавны, — легко сказал Юнхо, явно не заботясь о выборе эпитетов.       А почему, собственно, обиженно подумал Сонхва. Почему со мной не разговаривают так же трепетно и осторожно, как ведут беседы с пациентами. И почему Сонхва хочется сейчас этим пациентом стать, словно перейдя границу, разделяющую их с Хонджуном, позволить себе хоть на время превратиться в простого человека, которому нужна помощь.       И Сонхва закипел.       — И что теперь — мне нужно потакать этим забавам? — спросил с сарказмом и не удержался, проехался по номеру три в глупом списке, — давайте тогда действительно на выходных пойдем и поищем Уёна, а вдруг он самый главный персонаж?       Юнхо смотрел своими тёмными понимающими глазами прямо в душу. Дело было не в Уёне.       — Тебе он сильно нравится, верно? — спросил прямо в лоб.       И вот зачем ты стал таким хорошим психологом, неслучившийся хирург Чон Юнхо, кисло подумал Сонхва и не имея сил сопротивляться, слабо кивнул — мне очень, очень нравится Ким Хонджун.       — Поэтому я не должен потакать его бреду, каким бы реальным он ни казался, — сказал Сонхва. — Я должен его вытащить, а не нырять вслед за ним в его патологии.       — Ну, хорошо, — согласился с ним Юнхо. — Ты прав. И мы больше не будем обсуждать эту тему. Работа пусть останется на работе. Что нам, больше поговорить не о чем?       Сонхва кивнул. Он не хотел думать о том, что мистическим образом именно он, работа, Хонджун, его мир, его бред и все его патологии стали тем, что заставило их всех быть сейчас здесь вместе. Минки тоже никуда не делся и с немного виноватым видом присоединился к ним позже, — хён, я не хотел твоего Хонджуна ничем обидеть. И тебя — тоже.       Это было честно. Сонхва оттаял.       Сонхва выкинул розовую леечку. Купил брутальную, цвета хаки, и теперь долго искал ее среди зелени на подоконнике, настолько идеально сливалась она с листвой.       Доставщику пиццы очень хотелось на этот раз показать язык — Сонхва, открывая ему дверь, не казался теперь унылым холостяком, за его спиной снова слышался правильный, многоголосый шум: после их примирительной, сильно алкогольной посиделки в баре он постелил Юнхо и Минки в гостиной на большом диване. И это тоже было чем-то новым и тревожным — вот так, по-студенчески, легко и просто разместиться в небольшой квартире, совсем друг друга не стесняясь. Новые горизонты, Пак Сонхва. И глупые надежды, что замеченная им в университете бисексуальность Юнхо даст о себе знать и они со своей принцессой хоть немного отвлекутся друг на друга.       Сонхва не думал, что был это заговор, что всё пошло против него, противореча здравому смыслу и стремясь превратить его скучное существование поскорее в страшную сказку по чьему-то замыслу. Это была сама жизнь, ветер перемен и череда случайностей. Это была та самая улица, на которую Сонхва ни за что бы не вернулся, но Минки потащил их всех именно туда — развеяться, послушать уличных музыкантов, посмотреть на танцоров.       Сонхва посмотрел, о.       На том танцоре была майка с теми же вырезами, в которых светило то самое смуглое тело, и новая татушка на ребрах, которой, Сонхва помнил, раньше не было. Парень танцевал в группе таких же пластичных, ритмичных — Минки чуть не взвизгнул, присоединяясь некоторыми частями своего долговязого тела к движениям, он явно знал эту хореографию. А потом ткнул пальцем в смуглое пластичное солнышко и сказал, что им повезло, Уён — да, да, тот самый! — давно здесь не танцевал и ошивается сейчас совсем в другом квартале на другой, очень плохой улице, и Сонхва прекрасно понял на какой именно.       И никакой возможности сбежать от всего этого ужаса не было. Во-первых, Уён танцевал совершенно божественно, не оторваться; а во-вторых — Минки цепко своего хёна за руку зачем-то держал. И вот танцоры хором красиво выгнулись в завершающем жесте, и музыка смолкла.       — Может, домой, — обморочно прошелестел Сонхва и покрылся пятнами, потому что непослушный Минки уже подходил к яркому, знакомому парню, что-то ему говорил, дружелюбно смеялся и тянул за руку к их немногочисленной группке. Юнхо как назло перестал прикрывать собой несчастного Сонхва и поэтому, когда красивый смугляш доверчиво подошел к ним — вот как так можно, подходить к незнакомцам, а? — Сонхва стоял практически в центре их живой композиции. Тот моргнул пару раз, прищурил глаза, потом откровенно уставился, узнавая и, глянув немного жалобно, произнес:       — Мистер «Буду кончать в горло и на лицо»? Привет.       Юнхо сделал большие глаза, Минки тоже свои узенькие распахнул пошире, пусть и не получилось, а Сонхва потихоньку стал проваливаться под землю.

***

      Сонхва никогда не заставал всё учащающихся приступов Хонджуна — они случались будто специально вне его смен и рабочих часов, сохраняя видимость обыкновенной дружбы между ними, оберегая Сонхва от неприглядности уродливой истерии, спасая эстетику хрупкости и тонкой красоты маленького капитана. Но именно сейчас, когда летело всё кувырком в его жизни, слепым Сонхва быть не хотел. Он хотел удостовериться, что демоны Ким Хонджуна действительно существуют. Что всё — обман и нет ничего уродливее того букета психиатрических диагнозов, которые имел в своей истории болезни его пациент. А может быть, Сонхва имел нездоровое желание к Хонджуну наконец физически прикоснуться, и сделать это грубо, жестко, профессионально неласково. Приступы давали такую возможность — касаться. Глаза у маленького Хони были огромными и чёрными, помогала подводка и та самая гримаса на всё лицо, опытному специалисту подсказывающая, что пациент на пике своего припадка.       Четверо крупных санитаров удерживали его вырывающееся маленькое тело, пятый целился в вену. Левая рука была исколота, поэтому теперь персонал ловил правую, а правой Хонджун отбивался намного ловчее, чем левой.       Сонхва стоял у стола, пока вся основная возня происходила у кровати. Он видел, как наливаются синяки на белой коже. Он видел кожу, те её участки, которые раньше видеть не мог, и эта полоска впалого живота с глубокой ямкой пупка, она смущала. Как и осознание, что под сползшей резинкой мягких больничных штанов у Хони трусов не было. Мягкие очертания, овалы, полукружия, удлинённые фаллические тени под флисом показывали даже больше, чем если бы Хонджун был обнажен. И Сонхва смотрел — с неправильным сожалением думая о том, что в этом состоянии Хонджун вряд ли мог испытывать смущение, неловкость или же откровенный стыд. Тот самый. Который совсем недавно испытывал сам Сонхва.       Никто не был виноват. Ни в том, что Минки был слишком дружелюбен. Ни в том, что ещё более дружелюбен оказался Уён. Который — хён, да ладно тебе, ну, было и было, я никому не скажу, я вообще это дело бросил — незаметно и естественно нашел общий язык с Минки, прикипел к Юнхо, а потом вцепился маленькими хищными лапками в самого Сонхва, едва прознал, что его бывший клиент — врач.       Хонджун же, после краткого штиля, в последнее время был паталогически болтлив и успел вывалить на Сонхва заключительные главы своей сумасшедшей истории, приправленные неизвестными ранее подробностями; провалы его обмороков становились длительнее, трагичнее и его мотало в эмоциональном шторме так сильно, что пристегивать ремнями даже не было нужды — сил не оставалось. Но когда они были — Хонджун рвался из рук, как обезумевший. И на следующий день, обессиленный приступом, снова болтал рассказывая, объясняя, теряя связь с реальностью. И после этих детальным рассказов Сонхва идентифицировать каждого из персонажей мог с закрытыми глазами. У него не оставалось сомнений, например, в том, что Уён — это Уён.       — Хён — гей. А вы не знали, что ли? — вопрошало это чудо на всю квартиру Сонхва — внезапно его жилище снова оказалось в самом эпицентре бурь, которые Сонхва переживал с каждым из новоприбывших точно по списку.       Сонхва, стоя на кухне над воком и пережаренными в нем овощами, слушая расторможенный трёп Уёна и свист закипающего чайника — чайник в децибелах проигрывал — молча кусал губы: в гостиной после бестактной фразы повисла благословенная тишина.       — Ну. Почему. — раздался после паузы голос Минки. — Знали мы всё. У хёна такие розовые губы.       Это, конечно, был самый верный знак. Сонхва поминал в эту минуту пудровую леечку и решал — засмеяться истерически прямо сейчас или немного подождать.       — А вот здесь Сонхва-хён угощал меня чаем с пирожными, — объявлял Уён, не снижая громкости. С темами для болтовни проблем у него явно не имелось.       — Напомни-ка, как вы вообще познакомились, — снова лез к нему Минки, и вот тут Сонхва не выдерживал — звал всех на кухню ужинать и решать, что делать. Чтобы не дай бог про знакомство-то.       Уён радостно нёсся на зов. Он был вечно голодным, текучим, словно ртуть, и всегда на максимальной громкости. Уён был тем самым мальчишкой, которого до мельчайшей детали описал в своей придуманной истории сумасшедший Хонджун. И от такого Уёна сбежать было совершенно невозможно. Сонхва удалось это сделать в день их… второго знакомства, он просто лаконично попрощался, задрал рукав пушистого кардигана, глянув на часы и нагло соврал всей замершей компании, что ему пора. Да. На работу. Или куда-то ещё. Где ему не будут напоминать о том, что когда-то он хотел темпераментно кончить на чьё-то лицо. Сонхва откровенно сбежал, глупо, не по-взрослому. Не думая о том, насколько много там этот Уён понарассказывает его нынешним друзьям. Но Уён ничего не рассказал, у него имелись другие тревоги.       Неделю Сонхва убегал от реальности. Зверствовал в отделении, требуя навести порядок в документации, придираясь к каждому криво напечатанному слову. Хмуро здороваясь с персоналом, строго — с пациентами, виновато — с Хонджуном. Все его похвальные начинания — помочь адаптироваться, выкарабкаться, заполнив время Хонджуна социально значимыми досугами, весь этот первоначальный план летел к чёрту: Хони не желал, не хотел, не нуждался, и Сонхва с понимаем смотрел на его унылые попытки сказать «Привет, я Ким Хонджун» на сеансах групповой терапии. Не помогала даже та самая, не очень-то удобная для репутации Сонхва якобы связь, зародившаяся между ними — связь эта хвалёная рвалась на глазах, Хонджун, даже после особо сильных истерик проблем с памятью не имел и прекрасно помнил, каким холодным тоном командовал санитарами его красивый доктор-предатель, самолично вкатывая ему лошадиную дозу успокоительного.       Но и это интенсивное, иногда откровенно физического толка взаимодействие закончилось: забыв о своей глупой клятве не использовать тяжёлые препараты, Сонхва радостно схватился за ядерные синенькие таблеточки, новое слово в фармакологии и прорыв в психиатрии. Они были назначены Сонхва вразрез с требованием собственной совести и интересов семьи, которая просила не назначать ничего экспериментального. Хонджуну было от них откровенно плохо — тошнило и кружилась голова. Но бред отступал, приступов не повторялось, и сон был нормализован. А слабость, томившая тело, не давала возможности совершить очередной побег.       В последний его припадок, пока ещё волшебное синее вещество из экспериментальных таблеток не накопилось в тканях, Хонджун был особенно безжалостен — кричал о смерти. О взрывах, пожарах кричал, о том, что всё потеряно и ничего не вернуть, но возвращать нужно, и почему Сонхва ничего не делает — ему даны четкие инструкции — как. Ему даны имена. Он просто должен спасти Сана. Спаси его, я кому сказал. Он же стоит рядом с тобой, он улыбается!       Сонхва, находящийся в палате, ловя возможность заменить недостающего санитара, держал Хонджуна четвёртой парой рук. Сжимал ему тонкую, безволосую лодыжку до синих на ней пятен, рукой шарил на столе, хватая заготовленный шприц — я сам вколю, фиксируйте пациента, ну. И, протыкая иглой тонкую голубоватую вену, испытывал болезненное, вряд ли врачебное возбуждение. Ощущал себя настоящим садистом, совершая насильственное проникновение в тело сопротивляющегося Хонджуна. Как будто бы виноват в так и не наступившей ремиссии был исключительно он.       Сонхва был гей. У него были розовые губы, а ещё совсем недавно — розовые аксессуары в интерьере. Были деньги и немного времени, а секса не было. Только это — тонкая игла в чужой вене, сломанное судорогами хрупкое мальчишеское тело и жаркий, истерический шёпот прямо в лицо — всё, что угодно, хён, я сделаю всё, только послушай меня, найди их.       Словно почуяв непроходящую жажду своего врача, Хонджун с особенным смыслом и упоением произносил это своё «всё», и вроде бы не предлагал ничего конкретного, но Сонхва казалось, что звучат его размытые предложения непристойно и горячо. Это была очередная иллюзия — Хонджун, пошумев своим либидо, вернулся к привычному сексуальному анабиозу, превращаясь для Сонхва снова в красивого бесполого фейри. Но почему, скажите, этому крылатому существу хотелось ободрать крылья жестоко и беспощадно?       Доктор Пак волшебство оставлял в покое. Как и Хонджуна в палате, накрепко связанного. Беспомощного, спящего под транквилизаторами. Он понимал — ему срочно нужен секс. Он злился на Уёна, из-за которого теперь не мог заставить себя позвонить в ту самую контору — как отрезало. И вместо этого придумавшего позвонить напрямую несносному мальчишке — выбить из него все уличное дерьмище заново, не трахнуть, так разузнать — что там у него случилось, куда смотрит семья, куда — университет, и снова напоить травяным чаем и накормить калорийными пирожными.       — Хорошо, что объявился, — сказал ему обрадованный Юнхо, когда Сонхва набрал его тем вечером после недельного перерыва. — Мальчишка и сам о тебе спрашивал. Забавный, смешной. Немного запутавшийся. Ему какой-то врач нужен. Психолог нужен тоже, но я не стал приставать. Захочет — сам всё расскажет.       Уёна и заставлять не нужно было. Сонхва с раздражением смотрел на его вечно открытый рот — заткнуть бы чем-нибудь. Уён взгляды замечал и дополнительно высовывал розовый язык. Вроде назло, а вроде — испытывая в своём возрасте круглосуточную потребность флиртовать даже с мебелью. Или Сонхва. Проводя параллели с розовыми губами хёна, к розовому языку Уёна, как и его ориентации, вопросов тоже не было. Гетеро часть их компании не протестовала. Уён был милым. Уёна хотелось гладить по черноволосой голове, затыкать рот домашней едой и иногда лупить по жопе. С Уёном не хотелось серьезно разговаривать, но именно так получилось, когда пили они всё тот же чай, и Уён трудно отвечал на настойчивые вопросы. Куда смотрят родители, например. Уён пожимал плечами — мне девятнадцать, я взрослый мальчик. Мне просто были нужны деньги. Мне до сих пор они нужны. Приставка? Какая приставка, хён? Я не для себя вовсе. Просто… просто Сан умирает. Вот так.