ATEEZ

      Бывают же такие худые, ломкие в талии, узкие в бёдрах люди. Присмотревшись, Сонхва уже понимал, зная скрытые факты, что худоба Чхве Сана была скорее симптомом, а не признаком затянувшегося пубертата.       Тонкая кость, отсутствие мышечной массы, острое скуластое лицо и неожиданные на щеках ямочки — не во что там было кроме этих ямочек влюбляться-то. Но Уён, стоя рядом, сиял, как сиять могут только беспамятно влюблённые люди.       Они дождались Юнхо, Уён перезнакомил всех и деликатно устранился — хён, пожалуйста, умоляю, не вздумай сказать ему, будто я знаю! — прошептал со страстной мольбой, снова полез — губы трубочкой, Сонхва еле увернулся. Пообещал. Только в психологии имелись, наверно, какие-то особые приёмы: Юнхо сразу же, едва они остались втроем, вывалил на худенького, больного Сана всю правду.       — Ну, говорить мы сейчас будем не о здоровье твоей мамы. Ты понимаешь, я надеюсь? Что твой друг всё знает?       Сан, пусть он и не оказался зеркальным отражением бойца чудного несуществующего подразделения из параллельного мира, неожиданно твердо посмотрел на них своими узкими, лисьими — теми самыми — глазами.       — Я знаю, что он знает.       И это был поворот.       — А ты знаешь, — отчего-то сердито спросил Сонхва, — какими методами…       — Хён, — оборвал его Юнхо.       Сонхва махнул рукой — ладно. Не его проблема.       — Уён попросил тебе помочь, — ровно сказал Юнхо, не став вдаваться детально в истории их знакомств. — Сам он уже не может справиться. И так вышло, что можем мы. Я хирург. Бывший.       Сан моргнул.       — У меня остались связи, есть знакомые врачи, — добавил Юнхо. — Хорошие.       Сан посмотрел с отчетливым недоверием.       Сонхва видел, что затея, слава богу, проваливается.       — А вы вообще Уёну кто? Напомните, — напряжённо поинтересовался Сан и хищно, агрессивно прищурился — худенький, больной, но совершенно точно из той породы, из которой выходят самые бешеные бойцовские псы.       А тебе-то какое дело, хотелось заорать Сонхва, сиди и молчи, слушай старших.       — Мы его друзья, — терпеливо объяснил Юнхо, а Сонхва вдруг подумал, что даже мысленно не называл так их всех, не мог связать воедино, пусть и были они связаны без всяких обозначений. И прозвучало сейчас это правильно, верно.       Юнхо продолжил объяснять:       — Мы хотим ему и тебе помочь. Есть возможность, понимаешь? Не вздумай отказываться. И с твоей стороны было бы правильнее сказать ему, что ты в курсе, раз уж знаешь, что Уён…       — Я не могу, — перебил Сан. — Он не поймёт. А ещё… я боюсь. Уён станет плакать. А когда Уён плачет, у меня сердце разрывается. И сердцу моему это не по силам.       Я убью его сейчас, подумал Сонхва. Медленно.       — Не очень понимаю логику, — сказал Юнхо, — но ладно, это ваши дела. Давай к делам нашим, раз уж мы собрались, а не эти сантименты. Если ты согласен принять помощь, то мне понадобятся все твои анализы. Медкарта с историей болезни. Ещё — семейный анамнез. И заключение гематолога, при котором тебя не взяли в операционную.       Сонхва хмуро сидел в сторонке и слушал — профессиональная область была сторонней, что-то он понимал, что-то было для него абсолютно неясным. Но видно же было — в Юнхо погиб гениальный хирург-практик. Который неизбежно назначил Сану вторую консультацию и почему-то снова на кухне Сонхва.       … — Во-первых, ты должен признаться и всё рассказать Уёну, что знаешь, что он знает. Чёрт. Как сложно-то, — раздражённо сказал Юнхо, едва они закончили с медицинской темой.       Сонхва страдальчески поморщился — его кухня превратилась не только в приёмное отделение скорой помощи, но и в кабинет психолога, где не было никакой домашней теперь приватности, повсюду коробки от пиццы, куча народу считай с улицы, а цветы залиты водой. Потому что сколько можно их поливать.       Сан упрямо отказывался.       — Я не хочу, чтобы он… был со мной из-за болезни. Ему не это нужно. Ему нужно сиять. Я думал…       Юнхо смотрел напряжённо и внимательно. Сан замолчал.       — Ты знал, что Уён чуть не отказался от стажировки из-за тебя? — возмущённо спросил Сонхва.       Сан закрыл лицо ладонями и сжался. Сейчас тоже заплачет, подумал Сонхва. Да что же это такое.       — Понял это недавно, — пробубнил. — Он начал мне как-то смешно про своё агентство врать. Про сложности с контрактом. А я…       Хотел быть сильным, накачанным, крутым лётчиком. В форме, весь такой ладный, стильный в строгом официальном чёрном цвете. Хотел быть успешным и добившимся своих собственных побед. Чтобы Уён смотрел и гордился. Чтобы с рук не слезал. Руки накачать хотел. И ещё… всякие мелочи.       — Вы же его видели, — с жадным придыханием прошептал Сан, и в этом вздохе было всё — зной и похоть, и отчаянное желание соответствовать чужому, такому же знойному темпераменту. — Ву такой горячий. А я…       — По-мужски всё плохо стало? Из-за усиливающейся аритмии? — хмуро и понимающе поинтересовался Юнхо, а такое даже у близких друзей вообще-то не спрашивают.       Но Сан только поднял на него несчастные лисьи глазища.       — Таким я был бы ему не нужен. Там эта жалость в глазах, я не выдерживал.       Перестал приглашать на ночёвки. Три шага назад. Десять. Тысяча.       Приехала мама — была необходима поддержка семьи.       — Уён решил, что ты… влюблён в другого.       Сан нахмурился и посмотрел недоуменно.       — Что? Это глупость. Не знаю, откуда он взял. Но хорошо, что я ничего не успел сказать ему. Когда анализы пришли не очень хорошие, то моя собственная учеба сорвалась: медкомиссия завернула. А у Ённи как раз всё завертелось. Я молчал. Я отпустить его хотел! Разве непонятно? А не привязывать его к себе и своему дырявому сердцу!       — Но ты же видел, что, несмотря ни на что, он оставался рядом с тобой?       — Я не понимал — почему.       Господи, идиоты.       — Ладно, успокоились все, — приказал Юнхо. — Может, и к лучшему, что ты мечтаешь о ком-то другом.       — А? — непонимающе поднял брови Сан. — Я не мечтаю. Только о… нём. Мечтал.       Сонхва вздохнул. Надо же, взаимно любят, ходят на расстоянии вытянутой руки друг от друга, только голову поверни, губы подставь, ничего говорить не надо. Легко, просто. Как же самому этой простоты не хватает.       — Я все твои документы и анализы передал своим, — сказал тем временем Юнхо, возвращая на землю. — Глянут, подыщут специалиста из новых, кто знаком с проблемой, а не только набил руку на потоке. Решим. Процедура не сложная. Никакого вскрытия грудной клетки, всё максимально деликатно и без лишних хирургических проникновений. Если докажем, что случай неклассический, пойдем по экспериментальной квоте: операция будет бесплатной. А после силы вернутся. Абсолютно во всех сферах.       — Я понял, — кивнул Сан. — Спасибо.       Юнхо отмахнулся — пока не за что.       Сонхва хлопнул по кнопке электрочайника, кажется, уже в десятый раз — чай они так и не начали пить.       А Сан, всматриваясь в добрые глаза Юнхо, аккуратно тронул того за руку — можно я спрошу? Юнхо кивнул, и Сонхва деликатно вышел из кухни.

***

      Комната была пуста.       Она была пуста, когда Сан только въехал в сельскую съёмную квартирку и сразу же ощутил эту гнетущую пустоту. В отличие от комнаты в родном Намхэ, наполненной воспоминаниями, с которыми Сан родился и едва мог осознавать. Тех, детских, почти не осталось, комната повзрослела вместе с хозяином, наполнилась взрослыми смыслами, юношескими мечтами. В ней пахло совсем по-мужски — капелькой туалетной воды, что подарила мама на шестнадцатилетие, едким резиновым душком баскетбольного мяча, мальчишеским горячим потом, бумажным духом раскрытых на столе учебников… Комната сеульской квартиры была чужой, стерильной, выскобленной моющими средствами перед заселением нового жильца. Потом Сан наполнил её собой. Своей молодостью, тревожным будущим, уходящей весной.       И первой любовью.       Любовь была черноглазой, шумной, невысокой. Сан, обгоняя в росте на два сантиметра, планировал поскорее приобрести абонемент в популярный столичный спортзал и победить затянувшийся пубертат, в компенсацию накачав более мужественные объемы. Кое-где они восхитительно увеличились сами собой, и Сан заимел привычку вставать в определённые выгодные позы, чтобы это заметил Уён, черноглазый мальчик-медовая капелька.       Тоже переехав в Сеул из южной провинции, он так и не избавился от смуглого тона кожи. Был золотым, мягким. Его в качалку с собой Сан не собирался приглашать. Хотелось сохранить чужие миниатюрные размеры и возможность уткнуть ласковую мордашку себе в мощную раскачанную грудь и так стоять очень долго.       Грудь была ещё совсем узкой, впалой. Кости — слишком хрупкими, чтобы позволить себе подхватить Уёна под мышки да под коленки, закружить по комнате, шепнуть на ухо — люблю, и опрокинуть на кровать. В фильмах выглядело это красиво и вполне соответствовало нынешнему состоянию сердца. Именно так — закружить и опрокинуть — хотелось больше всего.       Они часто ночевали вместе, потому что Уён, в отличие от Сана, проживал в переполненном общежитии, где было не так-то просто выспаться. После Уёна пахло в душевой особенным ароматом, Сан жмурился, как хитрый лис, и уткнувшись в кафельную стенку лбом, дышал влажным паром: Уён намывался, как енот — долго и с чувством, заполоняя душевую не только своими запахами, но и излишней влагой — водяная взвесь оседала потом на полотенца, на пол, на стоящего Сана, и становилось всё мокрым. Не смогу к нему выйти, думал этот мокрый, влажный абсолютно во всех местах Сан, наспех принимал душ, дыша своим медовым мальчиком. Который медом по ночам совсем не пах, а источал вполне себе взрослый аромат возбуждённого мужчины. Тело Уёна было горячим, но он почему-то всегда по-пуритански заворачивался в кокон одеяла, которое ему выделял Сан.       Под одеялом и случилось у них то самое, жаркое, не очень правильное, Уён просто сунул руку себе в штаны и, заблестев яркими глазищами, сказал — давай, что ли, сделаем это, сил нет, как хочется.       Что хочется, подумал ещё Сан — меня или подрочить? И с воодушевлением, конечно же, снял с себя трусы.       Зачем, зачем я это сделал, думал через минуту. Как стыдно. Накинул незаметно себе на бёдра уголок одеяла, пока Уён, прикусив губу, старательно мельтешил рукой под тонким хлопком своих чёрных трусов. Не останавливая движения, потянулся всем телом за коробкой с салфетками. Сан уставился на его обтянутые трикотажем круглые ягодицы, тут же несдержанно и позорно быстро выплеснувшись на постель.       Я думал, закончим вместе, надул губы Уён после того как нагнал Сана и возмущённо укусил его за ладонь — Сан просто вынужден был зажать ему рот рукой: кончал Уён громко, а за стенкой уже была мама. И это «вместе», произнесённое так обыденно и со множественным смыслом, было самым лучшим словом вечера. Сан тоже хотел вместе. Всё-всё.       Потом Уёна взяли в агентство.       Наверно, я очень его успеху рад, растеряно думал Сан.       Агентство утвердило Уёна в основной состав.       Мы же сможем видеться, как раньше, хотел спросить его Сан и не спрашивал. Тоскливо слушал, как Уён тараторит об Америке.       Я не хочу его отпускать, глупо и по-детски плакал по ночам в подушку.       Между ними все ещё оставались какие-то миллиметры, когда замаячил на горизонте контракт. Сердце болело. И не только от. Сан понимал, что совсем не пара сияющей звёздочке, которая вот-вот должна была перейти в статус большой звезды. Небо, в любой его ипостаси, стало отчаянно далёким.       — Как там твоя мама? Как ее здоровье, как анализы? — именно сейчас зачем-то спрашивал Уён и заглядывал в глаза, словно знал, что с анализами все плохо, да и мама ни при чем: диагноз Сану подтвердили и военная медкомиссия сразу же вычеркнула его из списков новобранцев.       Сил не хватало признаться, о чем Уён и так уже наверно знал.       В другом Сан не хотел признаваться даже себе.       Ждал, когда уже Уёну надоест, и перестал делать маленькие шажки навстречу.       А без совместных ночёвок было тоскливо. Сан бережно хранил в телефоне фотографии. Уже с рукой в домашних штанах, даже не присев, а только облокотившись бёдрами о стол, он лихорадочно листал галерею — вот Уён крупным планом, смеётся, полный рот белых зубов, голова запрокинута так, что стенку горла видно. Под нижней губой прыщик, на губе — родинка. Красивый.       Вот парк в центре Сеула, Уён бежит в траве, оглядываясь, чёрные пряди у лица, а сзади — желтое, не обесцветить до платины было эту смоль. Свитер пушистый. Был холодный день.       Или… следующее фото. Сделанное именно здесь, в спальне Сана, прямо то, что нужно — с эффектом присутствия: опершись позади на руки, Уён сидел на небрежно заправленной постели, закинув ногу на ногу — похудевший. В тёмном взрослом костюме, коленки острые — морят их там в агентстве голодом, раньше же был мягкий, с бёдрами и ножками-топотушками. Со щеками. Которые хотелось держать в ладонях. Зато на снимке — резкие углы скул, чуть игривая улыбка. И поза эта — толкни легонько, и опрокинется послушно на простыни. Сан задышал чаще, вытащил наконец из трусов, обхватил ловчее, пустил на кончик тонкую струйку вязкой слюны, попал на головку, размазал. Задвигал рукой сразу в ускоренном ритме — мама дома, неловко, стыдно, нужно торопиться.       Кончил, замарался опять неряшливо — с Уёном не получалось по-другому. Всегда — обильно, мокро, грязно. Всегда — по любви.       В комнате продолжали греметь басы энергичной песни. С экрана телефона Уён продолжал улыбаться Сану. Экран этот, похотливый свин, Сан запачкал тоже. Почувствовав незримое присутствие за дверью, торопливо размазал белесые капли пальцем, смахнув снимок на следующий. На следующем тоже был Уён, на заднем плане в толпе таких же дебютных мальчишек. На переднем, случайно оказавшись на передовой, улыбался Сану со снимка незнакомый парень — с круглым, миловидным девичьим лицом, мало похожий на корейца, но очень красивый тоже. Агентство было знаменитым и богатым, некрасивых в айдолы там не брали.       Ага, а что ты тут делаешь без меня, вдруг заорали прямо над ухом голосом Уёна. Потом и сам Уён навалился со спины, заглянул через плечо в телефон. И стало тихо, словно он перестал дышать. Сан тоже не дышал. Всё думал — заметил Ву его заляпанные спермой штаны или нет.

***

      — Не в болезни дело, да? — сказал Юнхо почти утвердительно, когда они остались на кухне одни. — Точнее, не только в ней?       Сан кивнул. Скулы тронул тёмный румянец.       — Я только не понял — это зависть, эгоизм или… — начал Юнхо и поморщился.       — Нет! — выкриком перебил его Сан гневно. — Я никогда бы не стал! Завидовать. Это… гадко.       — Ну прости, — сказал мягко Юнхо и выжидательно наклонил голову, как добрый пёс. — Тогда будет лучше не разубеждать Уёна в том, что тебе нравится кто-то другой. Это единственное средство.       Сан кивнул. Отвернулся.       — Я же всё верно решил, хён? — спросил напряжённо в стенку.       — Возможно, — кивнул Юнхо.