ATEEZ

      Это не могло быть такой простой истиной, но это была она.       Сонхва чувствовал её волшебство в логичные моменты их встреч, когда его сердце сжималось с нежностью.       Чувствовал в моменты грязные, когда уткнувшись лицом в подушку, представлял себе непристойное; когда стонал во влажную от собственных слёз и слюны наволочку, и простынь под ним становилась такой же влажной, но уже от куда более интимных жидкостей.       И даже когда отвоёвывал он новые, незнакомые, но очень юридически важные территории владения чьим-то слабым телом, заключённой в сухих строчках страховок, свидетельств, других документов, подтверждающих личность, он понимал, что является наконец главным героем этой долгой любовной истории.       Неожиданно оказалось, что чувств и переживаний так много; что все они раскрашены каждый в свой особенный цвет и, перемешиваясь внутри несчастного Сонхва, образуют ту самую ядерную смесь, заставляющую его сердце быть уверенным в том, что это…       Самая.       Настоящая.       Любовь.       — Всё хорошо, — сказал на приватном приёме хирург, который оперировал Хонджуна. — Удалено девяносто девять процентов новообразования. Крупные сосуды не задеты. Зрительный нерв не задет, признаков атрофии не найдено — зрение восстановится быстро, как только внутричерепное давление вернётся к нормальным показателям. Болевой синдром должен постепенно сойти на нет. Сейчас Хонджуна уже перевели из реанимации в палату. С ним семья.       Сонхва слушал, радовался и одновременно злился. Он злился на себя, идиота, который думал, что это с Минхо было трудно. Что было трудно с тем, прошлым Хонджуном — мечтательным мальчиком, стоящим под несуществующими парусами на палубе мощного галеона в пиратской повязке на один глаз. Что было трудно с Хонджуном умирающим, жалость к которому выжигала Сонхва весь последний месяц, истончив ему душу настолько, что фантомная душевная боль преобразовалась в самую настоящую, физическую — сердце болело и билось с усилием, разрывая грудную клетку.       И вот сегодня настал тот день, когда все эти трудности, целый букет, собрались наконец вместе в изысканную психиатрически-хирургическую икебану, доставаясь победителю.       Сонхва мог бы радоваться, что Хонджун выжил.       Он радовался.       Тому, что его больной, слабый, проблемный мальчик, от которого не сбежать, теперь условно принадлежит ему. Потому что — любовь. Злая, обречённая и не вызывающая в Сонхва никаких сомнений.       Нежность, сексуальное влечение и прочие восторженные практики Сонхва отодвинул подальше и сосредоточился пока на медицинских фактах, которые тоже составляли основу для его только что обретённого чувства.       Из неприятных побочных эффектов после операции имелись несколько нейрохирургических нюансов и предсказанная фрагментарная потеря памяти, которую пока обозвали компенсаторной дезориентацией. Оперировавший хирург объяснял проблему трудно и бестолково, и Сонхва определил эту потерю своей основной задачей, тем более, что Хонджун в своей вполне комфортабельной палате да при семье почти полностью физически восстановился, насколько это возможно после длительного хирургического вмешательства, да и эмоционально был стабилен. Поэтому можно было осторожно попробовать. Прощупать. Выискать эхо прошлого безумия, не надеясь на ремиссию. И успокоиться, найдя его.       Хонджун лежал в своей белой-белой палате на огромной койке с кучей функционала, но не было уже никаких проводов, лишь стойка капельницы рядом и тонкая игла в вене. Сонхва вгляделся — не было больше и ничего красного, потому что, опасаясь осложнений в ходе вмешательства, потребовалось сбрить волосы на затылке, но Хонджун не стал ограничиваться полумерами — попросил сбрить всё. И теперь лежал в милой пушистой шапочке, хороший, послушный мальчик.       Когда увидел Сонхва, радостно улыбнулся. Сонхва поискал глазами стул, стул оказался далеко, и он был вынужден неаккуратно присесть прямо на белое покрывало, слишком интимно, фамильярно, как могла себе позволить лишь семья, не он.       Хонджун, не протестуя вторжению, возможно думал иначе. Что вообще было теперь в этой его безволосой голове.       — Хён, — произнёс тихим, всё ещё болезненным голосом. — Доктор-хён. А я всё думал, куда вы ушли.       Вот. Вот что там было.       Сонхва всмотрелся в блеск больших шоколадных глаз. Ища там страшные признаки. Но Хонджун был чист и светел.       — Хонджун, — выдохнул Сонхва беспомощно и дал себе ещё одну минуточку, чтобы привыкнуть к этому свету.       — Я очень рад, что вы пришли, — сказал тем временем Хонджун немного стеснённо.       Сонхва ободряюще улыбнулся, не обращая внимания на это стеснение.       — Мой докто… то есть, нейрохирург сказал, что зрение скоро восстановится, — похвастался Хонджун, с удовольствием рассматривая своего бывшего доктора: Сонхва даже с чёрными кругами под глазами был красивым. — И голова больше не будет болеть. Не будет кружиться.       — Это… хорошо, — бестолково похвалил Сонхва и с ходу всё-таки нырнул туда, в их прошлую тьму, чтобы перестать бесцельно утопать в сладком обожании, рассматривая маленькие худые руки и лицо сердечком.       — А как «Аврора»?       Хонджун нахмурился — что?       — Хонджун, я спросил, как поживает «Аврора»? — тяжело насел Сонхва снова, опуская тот факт, что фактически сгоревшая Аврора даже в фантазиях больше не существовала.       — Что? — снова повторил Хонджун бессмысленно. — Я не…       Он беззащитно улыбнулся, как улыбаются маленькие дети, а Сонхва вдруг закипел, срываясь в необъяснимое раздражение.       — Так. «Аврору» ты не помнишь, — сказал чужим, злым голосом, даже не скрывая эти гадкие интонации от слушающего его Хонджуна, который всё сильнее хмурился. — Тогда что? Что ты помнишь?       Сонхва вдруг подумал о поцелуях. Поцелуи Хонджун забыл тоже???       Хонджун непонимающе хлопал ресницами.       Ах, как всё это было непрофессионально и грубо. Атака в лоб, жадное нетерпение влюблённого, который вытеснил так быстро из Сонхва психиатра, заменив человеком обыкновенным, жаждущим узнать о своем статусе, и дело было даже не во взаимности, а в том, чтобы вообще понять — кто он теперь такой, и нужно ли, а главное — можно, этой взаимности добиваться.       Слова отца, его подозрения, его опасения, всё это было сейчас реальностью Сонхва, он не мог игнорировать ни единой мелочи в поведении своего бывшего пациента, который переварил вопрос, и глаза его застекленели, как бывает, когда ты вспоминаешь что-то, смотря в никуда, и воспоминание это, сладкое и далёкое, дарит тебе почти осязаемое удовольствие.       — Что я помню? — переспросил и неожиданно начал отчаянно краснеть.       Лицо, шея, резные ключицы в вырезе больничной рубахи — всё покрылось розовым и нежным. Хонджун моргнул, возвращаясь к Сонхва из далекой дали, и опустил глаза на его губы.       Стало горячо.       Сонхва облизнулся, зеркально опуская глаза на губы Хонджуна — у него был аккуратный, восхитительного рисунка рот.       — Я помню… знаю, что вы мой врач, — сказал Хонджун тем временем осторожно. — Мама напомнила, что у меня была затяжная… депрессия? Вы меня лечили. И ещё.       И ещё, подумал Сонхва с ужасом. Наверняка в этот момент у него страшно перекосилось лицо.       — Доктор-хён, — глядя на это лицо, заторопился Хонджун, — я помню, что мы…       Мы.       Сонхва чуть не застонал.       Вспомнил, что хирург сказал — память может не восстановиться после вмешательства полностью. Но знаковые моменты останутся, обязательно. Они, как гарпун, будут сидеть в голове и, пусть фрагментарно, но Хонджун будет помнить именно их.       — Я не очень хорошо помню клинику, — всё о том же задумчиво продолжил говорить Хонджун. — Но хорошо помню… вас.       Хонджун вдруг испуганно поднял на Сонхва взгляд, возвращаясь в реальность стремительно и неотвратимо.       — Я очень хорошо помню вас, доктор Пак.       Сонхва пригляделся к его растерянному лицу, к его почти слабоумному выражению и вдруг понял — кроме него, важного, всегда одетого в чёрное доктора, Хонджун, кажется, не помнит ничего больше.       Захотелось обнять, прижать к себе и рассказать правду.       Сонхва зажмурился — было нельзя. Тонущий в предположениях Хонджун должен был выбраться на поверхность сам.       — Доктор-хён? — позвал он Сонхва осторожно и посмотрел умоляюще. — Почему так трудно? Я что-то забыл? Что? Что-то… важное?       Важнее наших поцелуев, Хони?       Сонхва заставил себя сосредоточиться. Сердце билось неровно.       — Хонджун, это нормально, — сказал успокаивающе, уже коря себя за такую поспешность. — Проблемы с памятью — частый побочный эффект при хирургическом вмешательстве на головной мозг. Эффект временный, тебе предстоит реабилитация, которая поможет.       Сонхва старался говорить с Хонджуном серьёзно и отстранённо. Хонджун его инициативы не подхватил. Возможно, их поцелуи и не считались им за что-то важное, но именно их его память зачем-то сохранила. Вывод умный Хони сделал очевидный.       — У нас с вами… — пробормотал. — Между нами. Было — что? Или… что. Прости.       Хонджун смутился неформального обращения, испуганно сжался, высказав намёк на свою ориентацию; отвернулся, затеребил в руках одеяло.       Сонхва бы кивнуть утвердительно, взять за нервную руку, подмять ситуацию под себя да глупо порадоваться странному умозаключению дезориентированного пациента, который принял хладнокровное физическое вмешательство доктора Пака, когда тот держал в тяжёлых приступах тонкие лодыжки вырывающегося из рук Хонджуна, за… отношения.       — У нас же что-то… было? — бесстрашно продолжил допрашивать его Хонджун. Смотрел в окно, даже не повернувшись к своему несчастному доктору, раз уж несчастный доктор этот своим молчанием никак не стал отношений отрицать.       А за окном плыли белые пушистые облака на синем-синем небе. Такие красивые, многослойные, кремовые небесные сооружения редко накрывают душный Сеул, формируясь наверно только над пустынями в период буйства муссонов.       Сонхва посмотрел Хонджуну прямо в глаза, в которых синь эта отражалась безмятежностью и покоем. Как можно было нарушить его? Поэтому Сонхва лишь покачал головой, молчаливо отвечая на заданный вопрос — ничего серьёзного не было.       Лицо Хонджуна мучительно от напряжения сморщилось. Потом Сонхва понял — ему не верят. И правильно делают.       — Хонджун, — взмолился Сонхва, — мы можем поговорить потом? Сейчас… мне очень важно твоё восстановление и дальнейшая успешная реабилитация. Я волнуюсь. Волновался. Я…       — Да, да, — поспешно согласился Хонджун, покраснев ещё раз и утонув подбородком в пуховом одеяле, прячась под ним и под своей пушистой шапочкой от новой реальности, которая, ускользая, всё никак не давалась в руки.       И Сонхва стало отчаянно наплевать — обсуждать их поцелуи захотелось именно сейчас. Потому что Хонджун излучал согласие. Это невидимое, молчаливое «да», о котором Сонхва даже не успел спросить, но верно почувствовал.       Было обидно от этой подаренной случаем простоты, среди всех остальных сложностей выглядящей немного чужеродно — что, Сонхва даже не придется мучиться вопросами взаимности, как мучаются абсолютно все влюблённые? И даже его отец?       Конечно, Сонхва понимал, что первое их касание в том парке было провальным, неполноценным, окончившимся тоскливой, испугавшей Хонджуна грозой, но второе, пусть горе-доктору и не предназначавшееся, было полным, сочным, замершим в шаге от куда более взрослых вещей. Их соединённые губы, их ласкающие друг друга языки, смешавшаяся слюна, руки на бёдрах, всё их полновесное любовное взаимодействие оставило слишком глубокий след, яркое воспоминание среди всего остального хлама в голове маленького капитана. И пользоваться этими сохранившимися воспоминаниями было слегка нечестно, но разве можно было быть недовольным таким выбором его памяти?       И через несколько дней, окончательно уверившись в положительном исходе, в избавлении от изматывающих галлюцинаций, от всех побочек, что давала опухоль, а также убедившись в отсутствии навязчивых идей, фантазий — они могли вернуться, да, конечно, могли — Сонхва ощутил свежий ветер свободы, впервые позволив себе замечать всё то, что раньше замечать себе он запрещал. Всё то чувственное, нежное, плотское, что сидело в его бывшем пациенте, что просило о ласке и прикосновениях, о поцелуях, в конце концов. И даже крохотный незаметный жест, каким Хонджун иногда хватался пальцами за простыню, виделся Сонхва чем-то отчаянно неприличным. Он видел историю в этом жесте, и она была полной непристойностей. Сейчас он мог позволить себе — болтаясь между двух диагнозов — думать о Хонджуне именно так.       Местечковый общеврачебный консилиум, назначенный на какое-то там число, куда пригласили и его тоже, был ещё слишком далеко, и можно было помечтать. Можно было трогать себя вечерами и наконец в полный голос произносить его имя. Желать и жить со своими демонами в полном согласии. Лишь иногда напоминая себе, что ни сам Сонхва, ни семья Хонджуна не страдают той потерей памяти, которой страдает безмятежный нынче Хонджун. Что они помнят и всё понимают. Что скоро догадаются, какие странные отношения связывают их сына с доктором Паком.       Иногда после этих тяжёлых раздумий, Сонхва снился Минхо. Минхо вздыхал и качал головой, будто вспоминая их на двоих разделенный стыд. И просыпался Сонхва в поту и почти с криком. Потерять лицо снова было самым страшным, что он вообще себе в жизни представлял. Но следующий день и краткие визиты в белую палату убеждали в ещё одной истине — потерять Хонджуна было куда страшней.       Он не хотел использовать его для своей карьеры, как не хотел использовать его, больного, запутавшегося, психически неполноценного, для своей постели. И раньше Хонджун был спасительно асексуален. Сейчас — почему-то нет. От его миниатюрного, вылеченного во всех смыслах тела шёл вполне себе определённый посыл.       И конечно же нет. Нет. Это не было абсолютным разрешением на интимное взаимодействие, эти явно сексуального толка вибрации между ними и предполагаемое снятие психиатрического диагноза. Но были робкие, тихие ласточки, знаки судьбы, чёрт знает что ещё, чему у Сонхва не находилось объяснения. Улыбки Хонджуна только для Сонхва и никаких мечтательных взглядов в пустоту, с какими бывший капитан всегда раньше думал о своей Авроре. О команде. О том, что же он сделал неправильно. Сейчас он точно так же сомневался, но выбор для сомнений был другой — стоит ли улыбнуться своему красивому доктору немного нежнее обычного или же не торопиться.       Сонхва сомнений не имел никаких. В поддержку ему была несмелая благодарность семьи Хонджуна и наконец-то — какое-то подобие доверия, может, потому, что рядом с плечом психиатра Пака стоял теперь не такой стыдный доктор, а вполне уважаемый нейрохирург. Он настоятельно советовал не бросать наблюдений и психотерапии, он отзывался о своем коллеге с таким уважением, что эта благоговейность передалась всем.       — Реабилитация будет включать в себя не только процедуры моего профиля, но и беседы с психологом, а также психиатром, — говорил этот врач и добавлял, — кстати, вам очень повезло с доктором, который у Хонджуна был.       Мать Хонджуна переводила взгляд со своего везучего сына на Сонхва, стоящего за белоснежным плечом нейрохирурга в чёрной водолазке с высоким горлом, которая тьмой своей доминировала даже с учётом того, что поверх неё был накинут светло-серый халат, выдаваемый всем посетителям постоперационного крыла. Даже цветовой гаммой одежды Сонхва по-прежнему противопоставлял себя свету, но все эти художественные ассоциации приходили в голову исключительно ему одному, потому что капитанская мама смотрела теперь на его красивое лицо с еле заметной надеждой, разглядев в докторе что-то очень важное.       Потом всё обернулось лавиной перемен, и Сонхва не переставал удивляться, почему многие вещи в его жизни почти все заимели характеристики неких скоростных объектов, которые попросту невозможно остановить.       Месяц пребывания в госпитале основательно потрепал кошелек семьи Ким, но реабилитация помогала, это было видно по тому, как постепенно Хонджун становился всё веселей, круглей и разговорчивее. Снял очки. Как показывал неплохие результаты на лечебной физкультуре, куда Сонхва как-то из любопытства заглянул.       Вопрос о дальнейшем сопровождением нужд пациента встал остро; вскоре Сонхва в его кабинете посетила семья Хонджуна. Это было как дежа вю, но только с положительным уклоном.       Мы продаем наш дом в Селуе, сказала госпожа Ким, пока отец тяжело молчал. У нас… трудности. Забрать сына мы сейчас не можем, мы переехали в провинциальный город, там нет необходимых специалистов, оборудования, да и работа, вы же понимаете?       Сонхва читал между строк.       Вы понимаете, доктор Пак, оплачивать пребывание в госпитале мы больше не можем, снимать квартиру — единственный вариант, если бы только кто-то смог за Хони приглядывать. Возможно, вы знаете кого-то, кто может патронировать нашего сына? За не очень высокую плату? Непрофессиональная, но опытная сиделка, может?       Медсестра?       Медбрат?..       О, да. Сонхва знал одного. Этот медбрат был бы для Хони не только сиделкой. В конце концов, Хонджун был его пациентом, его подопечным, его… всем.       И он, чувствуя полное согласие семьи, предложил себя. После долгих раздумий и даже консультаций с Иденом, который только рассмеялся на робкие фантазии отца Хонджуна поселить его в съемной квартире поближе к госпиталю и своему личному психиатру.       Хонджуну не рекомендовалось жить самостоятельно. Даже если бы его окна на любом этаже выше первого закрыли теми самыми железными решетками, спасающими от мира под ногами. Даже если бы был нанят приходящий медработник. Даже если бы аренда небольшой квартирки в доме Сонхва или другом приличном жилом квартале Сеула не стоила так дорого.       Сонхва хищно щурился — вам, господин Ким, придётся принять непростое решение. Вам, господин Ким, придётся отдать мне вашего сына.       С отцом своим Сонхва поговорит потом. С мамой — тоже. С совестью — даже разговаривать не будет, потому что стыд от того, что всё вокруг понимают или же догадываются, как по-злодейски пользуется предоставленными шансами инфернальный доктор Пак, уже не покрывал ущерба от нереализованной влюблённости.       Любовь, да.       Перемены.       Перестановки в доме, срочная доставка специальной автоматической койки, которая всё ещё была Хонджуну нужна из-за периодических головокружений; покупка нового постельного белья, полотенец, посуды, каких-то бытовых милых мелочей, включая леечку ярко-голубого цвета.       И лишь одно болезненное дело — посещение сеульского дома Хонджуна, который сам Хонджун посетить отказался.       Мать Хонджуна провела доктора Пака в детскую комнату, где лежали, собранные, вещи Хонджуна, и Сонхва, ещё не забывший, но уже забывающий всё то рыжее, пронзительно-синее, воздушное и несуществующее, наткнулся взглядом на небольшую, дурно написанную картину, висящую прямо над подростковой кроватью.       В золотых рассветных облаках, пронзая кариатидой одно белое, кучевое, плыла в небе «Аврора», будто настоящая. И спрятаться от этого было некуда. Сонхва тихонько на кровать присел, испытывая сожаление, щемящую в сердце боль и остальное всё, что испытывать от рассматривания дешёвой репродукции был не должен. Себя уговаривая, что злится только на то, что тот мир уничтожил совсем не он, хотя должен был, а скальпель другого талантливого специалиста, который извлек из Хонджуна не только капсулу опухоли, но и всё, что было в нем волшебного.       Он забрал небольшую сумку с вещами, его нотные тетради, забрал простенький ноут, вернулся в свою квартиру и на следующий день перевез Хонджуна из госпиталя к себе, не забыв подписать кучу бумаг, утверждающих его — не родственника и не врача, просто постороннего — опекуном гражданина Ким Хонджуна.       Перед тем, как покинуть палату, Сонхва торопливо, в очередной раз спросил его согласия, оставшись по факту единственным человеком в Сеуле, кого Хонджун хорошо знал. Конечно, он был согласен.              А очередной визит в собственный родительский дом прошёл безболезненно. Сонхва заметил за собой в последнее время патологическое онемение некоторых отделов сердца. В придачу к практицизму, который воспитывают в нас частые посещения таких, например, специалистов, как юристы или социальные работники.       Отец смотрел тяжело, потому что посетил Сонхва родителей уже постфактум. Он не хотел предупреждать или ставить в известность. Он просто явился туда с известием, что важный, близкий ему человек будет открыто жить теперь с ним вместе.       — Сначала ты оповещаешь меня о принятом тобой единоличном решении вступить с бывшим пациентом в отношения. Следом принимаешь поспешное решение взять его в сожители. И даже оформляешь это юридически, официально. И что ты хочешь услышать от меня? Может быть то, насколько сильно ситуация навредит теперь твоей карьере? — поинтересовался отец и подавил обидный смешок.       Сонхва выдержал паузу и кивнул.       — То есть, — ещё раз уточнил отец, — ты хочешь выжать из всего этого кошма… ладно, не кошмара, не хмурься. Ты хочешь получить всё? При этом максимально минимизировать ущерб для своей профессиональной деятельности? Пытаясь узнать, были ли прецеденты?       Сонхва кивнул. Нанятый им юрист дал исчерпывающую информацию, но отец мог знать больше.       — Ну, молодец, сын, — усмехнулся тот. — Что способен при всей твоей увлечённостью этим… ущербом, думать и об остальных вводных жизни.       — Хонджун — не ущерб, — спокойно ответил Сонхва. — Не материал, не средство. Он…       Сонхва замолчал. Срываться в романтику было нельзя.       Отец одобрительно на эту выдержанную тишину кивнул.       Ответил:       — Он — твой приоритет, я понял, — сказал снова так сухо, так обидно. — А насчёт карьеры… готовься к тому, что пойдут слухи. Что, возможно, некоторые пациенты начнут переводиться к другим врачам. Что в крупные серьёзные клиники звать тебя никогда не будут.       Сонхва недоверчиво хмыкнул — слухи слухами, но оставшиеся верными ему старушки своего доктора боготворили. Обросший со всех сторон романтическими бреднями, доктор Пак стал доктором интересным.       — Лицензии тебя никто не лишит, я не позволю, — прозвучало весомо, — но у тебя будет теперь определённая репутация, которая затруднит продвижение по карьерной лестнице и закроет для тебя, к сожалению, многие двери.       Сонхва кивнул и только сейчас понял, что отец не сказал ни слова о репутации иной — их семьи. Своего имени. Будто бы прекрасно осознавал, насколько сильно и преданно могут любить своих избранников мужчины с фамилией Пак: мама до сих пор купалась в его обожании, а это были десятилетия.       Сонхва машинально подсчитал свой срок — пять лет. Он ждёт Хонджуна пять долгих лет.       Отец, глядя на его задумчивое, красивое, доставшееся от любимой женщины лицо, вздохнул.       — Судя по тому, насколько ты был изначально вовлечен, это действительно для тебя важно, — сказал. — И, как водится, чем сильнее эта вовлеченность, тем тяжелее будет вам обоим возвращаться обратно к реалиям. Сонхва-я, я знаю, что ты понимаешь и умеешь просчитывать свои действия. Я соглашусь, что бросать всё именно теперь было бы нелогично и стратегически неверно. Этически неправильно. После всего, что ты с этим пациентом пережил. Это было бы… непоследовательно. Я принимаю твоё решение взять на себя ответственность. Твоё решение о проживании вместе. И о дальнейшем.       Здесь отец посмотрел на Сонхва, и стало неожиданно стыдно, даже если все последствия этого совместного проживания никак ещё самого Сонхва не коснулись. А сам Сонхва не коснулся Хонджуна. Но оба они были взрослыми людьми, понимающими, чем всё это кончится. Взгляд отца, немного сожалеющий, говорил, что — вряд ли внуками.       — Скорее всего, — плавно продолжая мысленные метания сына, произнёс господин Пак, — когда первая восторженность от воссоединения пройдет, ты в полной мере ощутишь себя человеком, на руках которого совершенно больной партнёр — больной психически и физически. И это, если ты хочешь оставаться с собой честным, будет присутствовать в твоей жизни всегда. Потому что таких уже никогда — ни в этом, ни в каком другом временном отрезке — не бросают.       Каких? Ну каких, папа?       Хотелось выкрикнуть это прямо в лицо. Но Сонхва промолчал. Потому что отец был прав. И он снова почувствовал, как пригвоздило его чем-то тяжёлым к деревянной шпалине, и как железная махина паровоза врезается ему в грудь, и почему-то смертью это не заканчивается. Ему просто становится очень, очень больно. И это действительно навсегда.       Чувствовал ли Хонджун то же самое?       Память к нему возвращалась случайными кусочками, он припоминал приступы, свою палату в клинике, невкусную кухню, овощи, инъекции, Сонхва с его добрым утром и обязательным стулом, но только не «Аврору» и ее команду, оправдывая все подозрения отца Сонхва. История его выдуманного мира была потеряна, словно действительно жила в той самой капсуле в его голове. И Сонхва ощущал глухую, необъяснимую обиду — как, как ты мог, глупый мальчишка, забыть свой прекрасный галеон, свою команду, пустыню, неотвоёванный Золотой город??? Как ты мог предать это всё???       Почему было так обидно, Сонхва не знал.       Но знал — почему было тревожно. Почему было горько — понимал: он вдруг осознал, что не узнаёт теперь этого человека, сложившего с себя полномочия капитана так безропотно.       Общеврачебный консилиум прошёл спокойно, нейрохихруги выдали заключение — здоров. Психиатрическая комиссия диагноз временно сняла, обязав Хонджуна посещать психиатра в течение трёх лет ежемесячно.       Сонхва также снял с себя медицинские полномочия личного врача, аккуратно положив перед господином Иденом заявление. И было что-то в глазах Сонхва такое, что господин Иден мгновенно это заявление подписал, не смея Сонхва перечить.       Позже Сонхва поспешил раздать и оставшиеся долги — сказать спасибо и своим друзьям, которые деликатно не беспокоили, и мысленно — миниатюрным безымянным мальчикам из службы эскорта.       С Хонджуном они взаимодействовали теперь как малознакомые соседи. Квартира внезапно оказалась маленькой и тесной, спрятаться было некуда, Хонджун ходил по паркету осторожным котом, деликатничал, спрашивал разрешения, неловко топтался на кухне, где был бесполезным, таким же, как сам Сонхва — оба они не умели готовить, и поэтому Сонхва заказывал еду на дом. Они кушали эту еду вместе, смотрели иногда фильмы, Хонджун осторожно пробовал разобраться в нотных тетрадях, проявив наконец правильный, здоровый к прошлому своему увлечению, интерес. Ездил в госпиталь на реабилитацию и занятия с физиотерапевтом. Посещал и бывшую клинику, работая с другим психиатром. И времени, чтобы привыкнуть ко всему этому у Сонхва было вагон. Почему же было так неловко.       Он чувствовал скованность и смятение, будто бы взял в дом на передержку слишком породистого кота и теперь, вместо обещанного люкса, предлагал ему не так уж и много — жалкие метры, оформленные в нейтральных бежевых тонах, свою гостевую спальню; ту же дрянную, не домашнюю кухню и… себя. Свое неловкое молчание, смущение своё и ту дистанцию, которой отгораживаешься от малознакомого соседа в общежитии. Сонхва не знал, как дистанцию эту устранить. А Хонджун, пережив эйфорию выжившего, пройдя сквозь туман предавшей его памяти, теперь понимал — их не связывало никаких крепких отношений. Он был очень умным и очень сообразительным котом.       Сонхва измучился. Он застревал на работе всё дольше. Хонджун засиживался на своих терапиях допоздна. Это было мучительное сожительство двух чужих людей, потому что Сонхва внезапно не мог придумать ни одной темы для разговора. Он вспоминал слова отца и тщетно искал в Хонджуне дилюзиональные отголоски. Он понимал, что, уничтожив придуманный мир, они стали терять друг друга.       И были друзья. Единственная константа, которая теперь в жизни Сонхва присутствовала.       Уён звонил чаще остальных, он был настойчивее и не принимал отказов. Однажды всё-таки пришлось выбраться в парк, куда Уён хёна позвал — подышать воздухом, полюбоваться зеленью, перекусить на траве, сообщить важные новости.       — Хочешь прогуляться? — машинально спросил Сонхва у Хонджуна, думая, что как отдельная единица, Уён совершенно для него безопасен.       И не ожидая увидеть в условленном месте всех шестерых.       Команду.       Испугавшись этой непреднамеренной многолюдности, Хонджун вопросительно и немного испуганно позвал его — хён?       А что — хён.       Пришлось степенно подойти к дурачащимся на траве друзьям, не убегать же было. Старательно думая про ситуацию, как про внезапный профессиональный эксперимент.       Заметив, что Сонхва не один, первым замер Юнхо, и его кататоническая стойка посреди всеобщей свалки в секунду изменила всё, прервав веселье — замерло движение, замер звук и стало слышно, как тихо шумит ветер в кроне деревьев, как лает чья-то собака, гонясь за мячом на другом конце парка, как орет ребенок, разбивая в скейт-парке коленку…       Сонхва машинально прикрыл своего спутника плечом.       Потом, опомнившись, ровно и чётко произнёс имена — это Юнхо, Минки, Уён, Сан, Чонхо и Ёсан. Вот, Хонджун, познакомься.       Тот улыбнулся — а, друзья. Спасибо, хён, за доверие. Я очень, очень рад. Меня зовут Ким Хонджун.       Поклонился.       И позже удивлённо заметил — у тебя столько друзей, Сонхва, этому я тоже рад. Рад, что всё это время ты был не один.       Что-то попало Сонхва в глаз, и он весь вечер не мог это что-то оттуда выковырять. Хён, не позорься, сказал ему Юнхо, не вздумай только реветь.

***

      Уён не просто так собрал их всех вместе, новости были действительно важными — вслед за Ёсаном он бросил свое агентство, элегантно с помощью нанятых юристов обойдя опасные пункты контракта и теперь являлся совершенно бесхозным айдолом и свободным человеком — в творчестве, в личной жизни, в будущих планах. А они были, эти планы; были связи, нужные люди и только юности присущая отчаянная безрассудная смелость в желании сворачивать горы. И кажется, затевалось что-то грандиозное. Хонджун стал пропадать не только на терапиях.       Он обрёл команду.       И насколько быстро теперь растворялся он в реальной жизни, вплавляясь в её неспешное течение всеми своими эмоциями, своей непридуманной заинтересованностью — где она была в его прошлые больнично-психиатрические дни? — настолько же явно сам Сонхва чувствовал, как теряется в реальности сам.       Первые отголоски его растерянности случились ещё тогда — до операции — в гранатовой комнате китайского ресторана, где золото резало глаз и где Сонхва, почувствовав себя центром мира, ощутил и свою статичность относительно вращающейся, постоянно изменяющейся вселенной, в которой были все те же люди, но кто принимал, в отличие от, иные решения.       Споткнувшись о Чонхо, Сонхва полетел в свою пропасть, сопоставляя и узнавая каждого члена команды заново и тут же понимая — гротеск фантазий Хонджуна в этой, настоящей жизни сглажен, нивелирован обыденностью и акценты иллюзии смещены — нынешнее «секретное» подразделение Сана оказалось не столь уж секретным, а болезнь его — не безвозвратно смертельной, как и радиоактивная ласковость тактильного Ву, не несущая никому из них лучей погибели. Жизнь шла в этой реальности своим чередом, пусть там она для каждого из них, рассказанная словами Хонджуна, оборвалась на трагичной ноте. Здесь — продолжалась. И Сонхва, присматриваясь к этим людям, всё ещё инстинктивно ища в них тех самых людей, с ужасом осознавал — они иные, они незнакомые. Они покинули грезы Хонджуна, ушли в небытие, а сам он остался. Совсем один.       В некоторых ситуациях поведение и капитана, и его мальчишек неясно повторяло исчезнувшее прошлое до мелочей, но Сонхва от совпадений теперь отмахивался, пытаясь жить нормально. И даже котячью привязанность Хонджуна именно к Уёну предпочитал не замечать.       — Сегодня Ён-а навещал, — сообщал тот за ужином.       Сонхва кивал, методично пережевывая говядину. Овощей в заказанных наборах было по минимуму.       — С Саном, — продолжал сообщать ему о новостях Хонджун, изо всех сил поддерживая вялый диалог, но говядина была жёсткой и пережевывалась плохо, Сонхва предпочитал молчать, особенно когда слышал, что Уён заходил не один.       Только лишь надеялся, что гости вели себя прилично — в его кругах демонстрировать близкие отношения было не принято.       — А потом ещё Ёсан пришёл, — добивал его Хонджун и отчего-то краснел.       И что вообще Сонхва мог сказать в продолжение этой беседы. То, что отношения, пусть чужие и чересчур сложные, были величиной для него недосягаемой? Что он попросту не знает, с чего начать для обретения собственных, потому что с безымянными мальчиками начинал с порога и сразу, даже не спрашивая имени, надавливая на плечи, заставляя вставать на колени безо всяких разговоров, успевая за краткие секунды визуального знакомства расстегнуть ширинку и без прелюдий заняться основным.       Вдруг оказалось, что мизерные частички сохранённой памяти об их поцелуях — это ничтожно мало. И даже робкие милые улыбки Хонджуна — тоже. Мало для того, чтобы взять и продолжить целовать, раз уж тем для бесед не было. Нужно было что-то ещё. И Сонхва хмурился, припоминая, как это вообще — ухаживать.       Он прокашливался от застрявшей в глотке говядины.       — Хонджун.       Хонджун испуганно поднимал на него свои большие, широко расставленные глазищи.       — Хони.       Хонджун вздрагивал.       — Джуни, — исправлялся тут же Сонхва, понимая, как именно это, ласково сокращённое имя затягивает их в прошлое, в котором были между ними километры золотого песка, чистое пространство синего неба и капитанский чин.       Диагноз.       Неприкосновенный статус пациента.       Недоверие семьи.       Чужие ожидания.       И шесть несуществующих человек, с которыми Сонхва вряд ли смог бы насчёт капитана договориться.       Сейчас между ними был небольшой стол и тарелки, с разделённой на двоих трапезой.       — Я хотел тебе давно сказать, — глядя на эти тарелки, говорил Сонхва, понимая, что разделяет их слишком мало предметов. Что предметы эти хочется рукой смахнуть на пол, опрокинуть сам стол, рвануть Хонджуна за футболку к себе и объяснить наконец, как долго Сонхва ждал, как много потерял, нашёл тоже — много; и хочет ещё больше!       Надо пригласить на свидание. Где-то рядом было, кажется, приличное кафе. Сонхва с тоской вспоминал прошлый опыт, свидания и сложного Минхо, с которым они, кажется, ходили в рестораны тоже. Что же они там делали.       — Ты мне очень нравишься, — тихо произносил Сонхва, осторожничая, как шестнадцатилетний.       Хонджун дрожал ресницами и тихо шептал — ты мне тоже.       Воздух замирал между ними. Но потом снова случался Уён, очень удобный в некоторых случаях. Он звонил, обрывая неловкость, после которой наступала неловкость иная, с которой Сонхва хорошо поставленным голосом сообщал Хонджуну свой протест насчёт посещений этой троицы в его отсутствие.       Но как же хорошо, что где-то там были другие люди, проблемы которых они могли со всей серьёзностью обсудить.       Чужое непонятное счастье было осязаемым — Уён лучился этим счастьем, как и сексом, почти что с радиактивной силой, Хонджун говорил об этом просто и не пошло, и становилось совершенно ясно, как сильно счастливым хочет быть он сам. И именно это — ожидание счастья, ожидание счастья с Сонхва, так жарко трогали и сердце, и все остальные трепещущие области его организма, что сдерживаться было просто невозможно.       Всё.       Всё, блядь.       Сонхва отодвигал от себя очередной их ужин и говорил, что ему нужно ехать на работу. В срочную ночную смену. Или не ехать. Но тогда им придется ебаться прямо тут, на столе. Или на полу, может. Или какой тут ближайший горизонтальный предмет мебели под рукой. И пока Сонхва решался — ебаться или нет, со свиданием или так, сразу, тот самый день просто взял и настал.       День, о котором мечталось.       Сонхва ехал на работу, а Хонджун — на звукозаписывающую студию, где какой-то Бин мог помочь с записью наконец-то сведённого трека.       И вот они ехали в метро. В полупустом вагоне метро усевшись плечом к плечу и напротив них сидела еще приятная молодая девушка. Она смотрела на Сонхва и осторожно ему улыбалась. Сонхва был красивым, и несло от Сонхва тем самым неслучившимся утренним поцелуем и неслучившимся сексом. Наверно поэтому на него смотрели, оборачивались, вдыхали его невидимый эмоциональный шлейф, наличие которого осознал сам он несколько поздно, вот аккурат под землёй, когда Хонджун придвинул свою коленку к его ноге. Сонхва, ободрённый женской улыбкой, которая говорила ему, насколько он, похотливый подлец, хорош, наклонился к уху Хонджуна и поспешил сказать ему, пока не передумал:       — Эм-м, я очень хочу, чтобы мы куда-нибудь сходили. Только вдвоём. Сегодня. Ты согласен, Хони?       Вагон раскачивался, как колыбель. Голова Хонджуна раскачивалась в такт.       — Это да? Джун? Джуни?       Конечно, это было «да». Они ехали в метро — уже не друзья, но ещё не любовники. Сонхва ехал на работу в клинику, Хонджун — на звукозаписывающую студию. Обыкновенная жизнь, добро пожаловать.

***

      Но это была иллюзия — обыкновенной жизнь не была. Жизнь, та её часть, которая была связана с новыми друзьями, с новым опытом, отпускать Сонхва не хотела: Сонхва на съёмках запомнили и теперь приглашали, потому что в мире шоу-бизнеса и моды ценятся красивые, породистые лица.       На ту вечеринку он пошёл один, оставив Хонджуна дома.       В ухо пришлось вдеть что-то очень блестящее — это Диор, хён, господи, прошипел Минки, напоминая имя модного дома, и Сонхва снова удивился, когда же все они успели стать такими важными.       Невдалеке Уён стоял рядом Саном. В его левом и правом ухе тоже что-то висело, тряслось и блестело. И вся эта поебень смотрелась красиво и очень к месту, в отличие от самого Сонхва, которому было в общем-то откровенно наплевать, диор или бальман, не это в жизни оказалось главное.       Главное осталось дома, закрытое на три замка. И находясь далеко от своего собственного сокровища, Сонхва с мукой замечал искры чужих отношений — искры яркие, те, которые не спрячешь от посторонних, которыми искришь как раз на самой безжалостной стадии своей влюблённости. Сан находился именно на такой. Уён искрил изначально. Ёсан… Был же ещё Ёсан, и поэтому искрило не на шутку. Сонхва зажмуриться хотел, замечая, как и куда смотрит Сан, едва Уён поворачивается к нему спиной, двигается легко, хищно, красиво, качает бёдрами. Сонхва не мог не замечать этих взглядов, этих лёгких касаний пальцев, когда Ёсан передавал Сану очередной бокал с коллекционным шампанским. Уён тоже очень внимательно смотрел, как мизинец Сана гладит мизинец Ёсана, и чему-то удовлетворённо улыбался.       Сонхва тоже хотел. И улыбаться, и быть удовлетворённым.       — Господи, как же я хочу секса, — отчаянно сказал невпопад, еле втиснувшись в паузу между Уёном и ещё каким-то разговорчивым парнем, которые вели светскую беседу.       Сказать это нужно было обязательно, словно освободившись от жаркого своего желания через вытолкнутые изо рта слова. Но стало только хуже, разумеется. Уён застыл с открытым ртом, Сан поиграл бровями, а девушка, пришедшая с Юнхо, покраснела. Боже, он поставил всех в неловкую ситуацию, какой стыд. Наверно поэтому Сонхва — терять нечего было — лишь вскинул подбородок и пожал плечом: подумаешь, зря он что ли, эту блестящую диоровскую хрень на ухо надел. Хрень придавала уверенности. Уён закрыл рот и посмотрел на Сонхва внимательно.       И всё смотрел и смотрел, пока Сонхва, нетерпеливо постукивая остроносым ботинком, ждал у парадного подъезда такси.       А насмотревшись, выдавил из себя жалобно:       — Хён, ты только… не надо в горло и на лицо, а?       Сонхва удивлённо к нему обернулся — а?       А Уён смущённо продолжил:       — Хонджун-хён такой нежный, такой маленький, не вздумай на лицо, хорошо?       И это моя жизнь, тяжко вздохнул Сонхва, потрясая в ухе диором и думая, что очень-очень пьян, как раз настолько, чтобы посметь и в горло, и на лицо, и даже… этому своему нежному, маленькому…       И получилось именно так, как Уён боялся. Сонхва вломился в квартиру, пьяный и грубый, мужлан мужланом, прижал Хонджуна, который вышел встречать его в домашней одежде в коридор, к стене, скорее держась за худое тело, чем лаская его. Выдохнул коллекционное бордо ему прямо в рот — свежий перебродивший запах дорогого вина — схватил за шкирку, потянул вниз, на колени, не вспоминая, что такое нежность и как нужно, и не потому, что не хотел, а потому — что забыл, занимаясь сексом исключительно по заезженной скучной схеме без поцелуев, трепетности, без любви.       Хонджун конечно же, не выдержал наваливавшегося пьяного тела, грохнулся вместе с Сонхва на пол, что-то бормоча, наверно ругаясь или отказываясь — и от любви эдакой скотины и от секса с ним. Хотя — как вообще он посмел, отказываться?       И после этого обидного отказа сбежал.       Недалеко, на диван в гостиной. Сидел там, с плеча сползал мягкий тонкий плед, Сонхва, схватив его кончик, потянул на себя, и белая кожа миллиметр за миллиметром стала обнажаться, пока не дошло дело до пупка и бедер. Хонджун попытался схватиться за плед, но Сонхва дернул и увидел, как сидит его Хони на диване уже полностью голый, а между ног у него влажное, розовое, нежное и немного покачивающееся. Нырнул он к нему мгновенно, упал лицом в промежность, словил губами. Сосал, вспоминая, как это вообще делается, пальцами лез ниже, приподнимал напрягшиеся яички, гладил–ласкал, тёр пальцем сухую ложбинку, находя горячие морщинки ануса и пытаясь размять, проникнуть глубже, приоткрыть, подготовить. Сам рывками сдергивал с себя пиджак, рубашку — пуговицы летели по всей гостиной, рвал ширинку, вываливая из белья свой перенапряжённый, красный член, пока Хонджун тянул его за белокурые волосы, судорожно вздыхал от бестолкового минета, который делал ему совершенно пьяный человек, и Сонхва даже не помнил — кончил он ему в рот или нет.       Проснулся на этом самом диване всё ещё немного пьяным, с тяжёлой головой, в одиночестве и в парадном диоровском костюме, застегнутый на абсолютно все пуговицы. Во рту был противный привкус вчерашнего вина и нечищенных зубов. Сонхва собрал слюну побольше, сглотнул, прислушался к послевкусию, в котором не было ни солёности, ни терпкости смазки с чужого члена.       Телефон разрывался.       — Надеюсь, маленький хён жив? — спросил в динамике слишком бодрый голос Уёна, и Сонхва поморщился от этой здоровой звонкости.       Мгновенно стало стыдно за вчерашнюю откровенность и этот с намёком вопрос. Поэтому ответил Сонхва как мог отстранённо и холодно, поблагодарив за участие, надеясь, что его друзья поймут, насколько был он пьян, и оттого неспособен на подвиги определенного порядка. Разве что только во сне.       Сон этот был ещё в крови — жаром воспоминаний, очень реалистичный. У Сонхва даже случилась эрекция. И случился утренний заспанный Хонджун, который выглянул из своей спальни, пожелал доброго утра и поинтересовался — когда Сонхва вернулся с вечеринки и было ли весело.       Было, подумал Сонхва. Весело. Да. Мне надо подрочить, извини.

***

      Свидания у них так и не вышло. Точнее, они сходили в ближайшую кондитерскую, где оно было испорчено в тот момент, когда, пододвигая Хонджуну его воздушное пирожное, Сонхва наткнулся на взгляд его внимательных глаз, не обещающий ничего романтичного. А потом Хонджун сказал:       — Я на днях почитал о своем диагнозе. О том, что депрессии у меня не было. И я бы хотел поговорить об этом.       Потом сделал весьма драматичную паузу и завершил:       — Прости, если испортил тебе вечер. Если ты… рассчитывал на другое. Если…       — Хватит.       Хонджун замолчал.       Сонхва с усилием потёр глаза пальцами, безжалостно стирая светлый консилер и обнажая правдивые от усталости синяки.       Хонджун тем временем молча положил на стол папку. Так перед Сонхва снова появилась знакомая тетрадка с историей болезни. И как он только забыл какими ловкими бывали руки Хонджуна иногда, таская ключи из карманов персонала. Как он забыл, что Хонджун был сообразительным и дееспособным. Как он забыл, что ещё очень давно этот ловкий, сообразительный мальчик пожелал себе именно Сонхва — красивого, чувствительного доктора, который его вытащил.       — Зачем тебе понадобились все эти медицинские подробности? И зачем ты вынес из клиники свою карту? Это… запрещено.       Хонджун помотал головой — я не о том.       Сонхва вопросительно вгляделся в его лицо.       — Я обязательно верну, — поспешно оправдался Хонджун, как оправдываются абсолютно все рецидивисты, и Сонхва неожиданно понял, с каким облегчением принимает симптомы, доказывающие, что Хонджун злоумышленник. Что, движимый тщательно скрываемой своим психическим недугом, замышляет предать, обмануть Сонхва, как обманул и нового психиатра, выкрав свою историю болезни.       — Что ты хочешь узнать? — поинтересовался он сухо.       — Подробности, — просто сказал Хонджун. — И ещё то, насколько сильно я навредил твоей профессиональной карьере. Какой ущерб своим существованием тебе нанёс.       Это было так… по-капитански благородно. Сонхва глупо открыл рот. И разозлился.       — Хочешь меня как-то отблагодарить? М? Если окажется, что навредил сильно? — поинтересовался агрессивно, позволяя себе и этот неприемлемый тон, и двусмысленность.       Хонджун поджал губы.       — Нет, — сказал честно и прямо. — Но.       В любом серьезном разговоре всегда звучит это проклятое «но», как же Сонхва рад был его слышать. Хонджун сидел перед ним в лёгкой белой рубашке, скорее блузке. Она интригующе сползала с его плеча, с той стороны, где на шее темнела родинка, поэтому и родинка, и плечо, и ключица резали глаз открывшейся голой кожей. Будто намекая. Приглашая. Предлагая.       — Я не являюсь теперь твоим лечащим врачом, поэтому не могу позволить себе профессионально обсуждать ни твой бывший диагноз, ни твою симптоматику, это дело доктора нынешнего. Карьеру свою тоже. Она в порядке. Не о чем беспокоиться. Никаких благодарностей, или что ты там имел в виду, — жёстко ответил Сонхва, прямо говоря, что никаких подробностей и жалоб не будет. И в упор посмотрел на голое плечо и хрупкую ключицу.       Хонджун вспыхнул, понимая.       — Я не… — пробормотал, — …не про… это. Я же только что… сказал…       Сонхва тоже вспыхнул, уже соображая, что никто друг друга не понял, что свидание превращается их совместными стараниями в отвратительно неловкую встречу. Что хочется прямо в эту минуту залезть под стол с головой и отсидеться там до лучших времен. Какой ужас.       — Я имел в виду, что если у тебя сейчас трудные времена в связи с… — Хонджун подбирал слова, — с трудностями в твоей работе, которых, как ты говоришь, нет… Из-за меня… Я…       Хонджун был готов помочь в ответ на всю ту помощь, которую предоставил ему его личный бывший психиатр. Спасибо большое.       Сонхва чувствовал, как проваливается в ад. Непонимающе смотрел на шевелящиеся губы Хонджуна, которые что-то ему говорили.       Что?       — Я написал песню. Её купили. У меня есть… деньги.       И как Сонхва забыл, что его больной мальчик — талантливый музыкант, чья муза погибла давным-давно, в дни его несчастливого шестнадцатилетия.       Как Сонхва мог забыть, что музы имеют способность возрождаться, дай им только нужную искру. И можно было бы только мечтать, что этой искрой стал для Хонджуна красивый доктор Пак. Хотя был же ещё Уён, оказавшийся полезней: ездил на звукозаписывающую студию к его другу Хонджун не напрасно. Не напрасно торчал там, встречался с Чонхо и его голосиной, советовался с Минки, погружаясь в чуждый Сонхва мир шоу-бизнеса всё глубже.       — Конечно, мне очень помогли, — неловко улыбнулся Хонджун. — Знакомый Уёна со студии. Уён… тоже.       Сонхва посмотрел строго. Хонджун смешно закатил глаза.       — Ну, что ты так смотришь. Уён — хороший, положительный парень…       Ага. Положительный.       — Я очень рад за тебя, — всё же сказал Сонхва и был искренен.       Даже если почувствовал себя на обочине. Хонджун замечательно ладно сошёлся с его друзьями, с его… командой. Или это изначально не была команда Сонхва? Как смешно. И очень интересно — а можно ли заразиться безумием, если слишком глубоко заглянуть в глаза чужой бездне?       Которая оказалась весьма прагматичной и собиралась откупиться от него честно заработанными золотыми — отблагодарить, чтобы уйти в одиночное плавание. Оставив Сонхва, намертво приколоченного гвоздями к реальности, жить свою жизнь.       Что ж.       Они ехали в лифте, завершив это неудачное свидание молчаливым поеданием десертов. После сладкого тошнило. Сонхва, стоя в кабине чуть позади Хонлжуна, смотрел на его беззащитно открытую шею и вдруг заметил, как отросли его волосы, стекающие каштановыми ручейками по коже. Хотелось взять его всей ладонью за эту шею и сжать. Вынудить прижаться к груди спиной, а к бёдрам — круглыми ягодицами. Не быть нежным, к черту нежность, теперь-то к чему осторожничать.       Лифт полз медленно. Сонхва, проклиная эту медлительность, тихо догорал, хороня внутри себя и злость, и гнев, и желание принуждения: шея у Хонджуна была слишком нежной.       Дома, оказавшись в привычном пространстве тесной квартиры, где не нужно было притворяться счастливыми влюблённым, они оба зверски захотели есть. Пока Сонхва, преодолевая голодную тошноту, сердито заказывал по телефону еду, Хонджун так же сердито гремел на кухне приборами. Эксплуатировал барахлящую весь последний месяц кофемашину, что-то доставал из холодильника, включал параллельно чайник. И черт с ним, с этим свиданием, с тем, что Сонхва понятия не имел, чем там Хонджун занимается в студии с этим подозрительно мощно накаченным Чанбином, новость об оплаченной работе была расчудесной: его пациент наконец полноценно интегрировался в общество, общество приняло его, как нужную социальную единицу, и Хонджун даже получил первый свой материальный доход. И начав мыслить профессиональными категориями, психиатрическими терминами, Сонхва успокоился. Стало комфортно. Потому что только что он получил доказательства ремиссии. Плоды своей трудной, длительной с этим пациентом работы. Теперь можно было сообщить об этом семье и… отпустить.       Ужин остывал в коробочках, Сонхва улыбался в пустоту. Хонджун подошёл слишком бесшумно, в который раз подкравшись котом.       — Хва-хён, — позвал тихо, — позволь мне помочь тебе? Пожалуйста?       — А? — очнувшись, вздрогнул Сонхва. — Да. Конечно. Мне нужно заняться картами пациентов, я поужинаю потом. А ты пока можешь полить цветы, лейка на подоко…       Маленькая ладонь накрыла ему ширинку неожиданно смело. Сонхва опустил глаза на руку Хонджуна. Как же хорошо она там смотрелась.       — Пожалуйста, позволь, — повторил Хонджун нежно и руку немного сжал. Другой надавил на плечо Сонхва, заставляя откинуться на спинку дивана. Ловко расправился с молнией. Спустил брюки на бёдра — Сонхва вежливо их приподнял. Погладил мягкий комочек члена через бельё. Сонхва незаметно скосил глаза на всего себя. Выглядел он сейчас отвратительно — со спущенными штанами, с безвольными коленями, наблюдающий, как чужая миниатюрная ладонь мягко водит вдоль его потяжелевшего члена, вынутого из трусов. Хонджун смотрел на свою руку тоже, пока Сонхва не затвердел окончательно. Глянул в глаза умоляюще, и Сонхва уверенно — к черту стыд — положил поверх его ладони ладонь собственную, показывая, направляя, сходя с ума от простой стимуляции, вдруг понимая — какой силы стоял у него блок на сексуальное взаимодействие со своим пациентом. Даже после того, как Хонджун пациентом перестал быть.       — Пожалуйста, сильнее, — попросил на выдохе, заменяя стон словами — пусть объяснять сейчас свои потребности казалось адски стыдным. Ему просто уже хотелось кончить. — Сожми… крепче. Сильнее… Да. Да…       Капитанская ладошка была маленькой, но сильной: излился Сонхва со сцепленными зубами, приказывая себе не кричать, не стонать, не быть животным. Хонджун всё ещё сидел рядом, держа на весу перепачканную руку. Потом аккуратно вытер её салфетками, заготовленными ими для ужина.       Сонхва выдохнул, начав наконец полноценно дышать, и молча полез снимать чужие штаны.       Лёгкого Хонджуна дёргало от неаккуратных рывков. С которыми Сонхва стаскивал ему джинсы, белье, промокшее спереди совершенно восхитительно.       Опустившись перед своим капитаном на колени, Сонхва аккуратно словил искусанными губами дрожащую головку, придержав его за бёдра, оставляя их чуть раздвинутыми. Сосал, втягивая ноздрями терпкий запах, звериным чутьём принимая его, наслаждаясь интимными нотками, уже понимая, что возбуждается снова, показывая отличный тестостероновый результат.       Да как же я хочу трахаться, думал; да я в жизни так не хотел ебаться — беспорядочно, без оглядки на ресурсы организма, которых попросту могло не хватить, не в этом возрасте, не с этими сердечными показателями, какие были сейчас у Сонхва — он задыхался от любви, от похоти, от разрешения на близость, которую дал ему Хонджун.       Или нет.       — Хён, хён, — бормотал тот, растерзанный руками Сонхва. — Подожди, пожалуйста… подожди… не нужно…       Сонхва оторвался наконец от его тела, на которое, бросив бестолковый минет, без стеснения навалился.       Немного пришёл в себя. Опустил глаза на картину их сплетённых ног — на лодыжках Хонджуна некрасиво болтались сдёрнутые джинсы. На Сонхва всё ещё болтались трусы. Ему бы смутиться, вспомнив о воспитании и деликатности в сексе, но нет. Он лишь с сожалением посмотрел на свой всё ещё расслабленный после разрядки член, подумал — а я вполне мог бы трахнуть Хонджуна и пальцами.       Хонджун перехватил его взгляд. Взял лицо Сонхва в ладони, возвращая в сознание.       — Пожалуйста, не торопись, милый Хва, — попросил неформально, так, как могут просить в постели лишь близкие люди, любимые. Вовсе не те, кто хочет за помощь ответно отблагодарить.       — Да. Да, конечно, — опомнился Сонхва. — Извини. Я был… напорист.       Хонджун нервно замотал головой, обрывая его извинения, лёжа под Сонхва всё ещё полуголым, возбуждённым. Сонхва почти машинально потянулся вниз снова — сделать партнеру хорошо, удовлетворить всегда было обязательным для него условием.       Чуть нежнее, чуть медленнее ласкал рукой, потом ртом, сжимая и свой собственный член, теперь наслаждаясь неспешным темпом и нежностью. Слушал чудесные, издаваемые Хонджуном, звуки, и впервые думал, что в свои двадцать семь его капитан ну совсем мальчик — неопытный, слишком чувствительный, а оттого несдержанный и очень быстрый. А ещё — солёный.       Сонхва небрезгливо сглотнул выплеснувшуюся ему в рот теплую сперму; приподнялся, стянул джинсы Хонджуну окончательно, задрал футболку до сосков. Одной рукой чуть удерживал, другой — зарывался всей пятерней в чудные отросшие волосы…       — Я не буду, не буду ничего делать, — шептал, чувствуя, что пугает. — Я просто хочу… вот так…       Вот так лечь на него, миниатюрного, прижавшись своим напряжением к мягкому животу, к чуть влажному, только что вылизанному им самим вялому члену. В неудобной, тесной позе задвигать рукой, тычась головкой в гладкую кожу, кончить ещё раз, уже не так ярко, но долгожданно снова; освобождённо выплеснуться с рыданием, уткнувшись в шею и замереть на маленьком своём капитане на долгие минуты.       Потом долго, конечно, целоваться, целоваться.

***

      Проснулся Сонхва в одиночестве, совсем пустым там, внизу, но до краев наполненным эмоциями. Первой был страх — рядом никого в постели не оказалось, хотя Сонхва помнил, как, не отрываясь от губ Хонджуна, плавно провальсировал с ним в свою спальню. Они больше не занимались сексом, уставшие, вымотанные всего лишь одним актом. А может, долгим ожиданием друг друга, растянувшимся на целых пять лет.       Спал Сонхва оттого беспокойно, не имея привычки засыпать с кем-то, быть с кем-то рядом в бессознательном состоянии, и не потому, что не доверял, а попросту слишком свыкнувшись со своим одиночеством. Но Хонджун дышал беззвучно, Сонхва чувствовал лишь незначительное тепло рядом со своим боком. Которое исчезло ранним утром.       Сонхва тяжело на кровати сел, потёр с усилием лицо, окончательно просыпаясь и не успев отогнать сожаление от пробуждения в одиночестве услышал вполне ясно и отчетливо простые, приземлённые звуки присутствия другого человека в своей квартире, которые впервые показались ему родными, привычными, и от которых он зачем-то глупо покраснел — журчание струи падающей жидкости и следом — шумный слив воды в унитазе. Тихо скрипнула дверь, зашумела вода в раковине, а через секунду на кухне загудела кофемашина.       Осторожные шаги звучали тихой мелодией, пока Хонджун за дверью ходил туда-сюда, стараясь не разбудить. А Сонхва с глупой улыбкой эти шаги слушал, боясь потревожить тоже. Хотя прекрасно знал — потревожить придётся, у них только всё началось и утреннее взаимодействие неизбежно. Он заглянул под одеяло, под которым впервые спал возмутительно голым, и уверенно констатировал эту самую неизбежность, ощущая себя готовым. Живым. И в эту рассветную секунду — полным надежды.