Служебный роман на переменах

Школа гудела. На самом деле в коридорах стояла идеальная тишина и дети были заняты на уроках, но общее напряжение и нервозность, вызванная бесконечным потоком документов различной степени срочности, будто висели в воздухе. Первые недели учебного года всегда были и будут суматошными — это константа мира. Расписание надо переделать минимум трижды, потому что всегда найдется кто-нибудь недовольный, а в последнем — хорошем — варианте обязательно будет ошибка с нагрузкой или почасовкой, и его снова изменят. На первый вариант. Тот, который не нравился вообще никому, кроме методиста. Журнал надо написать до первого числа обязательно и всенепременно с занятостью учащихся на кружках и секциях, которые начнут работать только к октябрю. Все пишут к пятому, потому что, если заранее написать список, по закону подлости тридцать первого вечером обязательно придет новый ученик, или кто-нибудь из "стареньких" вдруг изменит фамилию и забудет об этом сообщить. Социально-педагогический паспорт класса сдать нужно, как всегда, ещё вчера. И папку классного руководителя оформить. И всеобуч тоже до десятого числа принести. В первый год Арсений чуть не сошёл с ума, спал десять часов за неделю, вводил детей в состояние природного ужаса одним взглядом, но сдал всё вовремя. Единственный. Молодец такой. Сейчас он уже не Арсюша, а Арсений Сергеевич даже для коллег и чихать хотел на все сроки. Вовремя только личные дела проверяет, из уважения к секретарю, а всё остальное, кроме журнала, откладывает на потом: у него вообще-то праздник, цветы, дети и радостные первые встречи. Да и над журналом он уже скорее медитирует, а не трясётся над каждой буквой. Единственное, что его пугает во всем этом безобразии из справок, квитанций, заявлений и планов, — новые учителя. Молодой специалист — это всегда кот в мешке. С равной долей вероятности в коллектив может прийти как юное дарование, так и позор профессии, и если первого надо оберегать и наставлять, то со вторым главное сдерживаться и не орать на него матом при детях. Именно с этой частью у Арсения плохо. Сперва его классу попался никудышный англичанин, потом настала беда с информатикой, затем снова с английским, а физрук вообще каждый год новый — предыдущий то спивается, то в армию уходит. Беда ещё в том, что мужчин в школе мало. Их всего ничего: трудовик, физрук, географ и вот Арсений — историк то бишь. И если новичок тоже мужчина, какая-никакая солидарность к нему просыпается и первое время все за него горой стоят, спасая от справедливых нагоняев, потому что мужиков в школе беречь надо. Да и интерес у всех шкурный — восьмое марта обходится пиздец как дорого, когда на четверых нужно сообразить подарки для пятидесяти прекрасных дам. Вот и сейчас нового физрука все встретили с широкими улыбками и распростёртыми объятиями. И хотя с виду этот Антон был вполне себе ничего, у Арсения от одного взгляда на него поселилось в душе какое-то нехорошее предчувствие. Оно громогласно кричало ему всего одно слово, способное довести до истерики любого классного руководителя и заместителя директора. Травма. Антон даже на вид был распиздяем, а это значит, что падать, ударяться и — тьфу-тьфу-тьфу — ломать конечности в этом году на уроках будут регулярно. Арсений с ужасом ждал начала занятий, благо хотя бы на первом никто точно убиться бы не смог, потому что все без формы и просто сидят, слушая о технике безопасности (и будто бы заранее отмечая, какой из пунктов в этом году было бы весело нарушить). — Арсений Сергеевич, можно? — Лиза просовывает голову в приоткрытую дверь. Сердце предательски ёкает. — Можно. Арсений откладывает журнал и ручку в сторону. — Там мальчишки в спортзале...— она проскальзывает в кабинет и прикрывает дверь, но говорить не спешит. — Короче, Стас с Яриком мяч без разрешения взяли и начали играть, — Арсений скрещивает под столом пальцы. Пожалуйста, пусть они выбили окно, сломали турник или что-нибудь ещё, но только не травма. — Ярик у медсестры, короче. Там с пальцем что-то. Блять. Ну пиздец. Арсений летит на первый этаж на чистой злобе, не замечая поворотов и скользких ступенек, этому Антону Как-то-там-по-батюшке крупно повезёт, если он останется жив. Первое, что узнают новые сотрудники в их коллективе, — имя директора, второе — трогать детей Попова нельзя, а косячить с ними вообще опасно для здоровья. Он истерики и скандалы устраивать не будет, но тихо и уверенно доведёт до ручки любого. Если Матвиенко на месте, то всё ещё обойдется, а если он "занят на важной административной работе" — курит за трансформаторной будкой, пока дети на уроке и спалить не могут, — то пизда и Ярику, и Стасику, и Антону (вспомнил, блять!) Андреевичу. — Как больной? — Арсений рывком открывает дверь, и все трое: медсестра, Ярик и Шастун — подпрыгивают. — Жить будет! — Антон лучезарно улыбается, не замечая сведённых бровей, колючего взгляда и поджатых губ. Ярик вот от одного взгляда на лицо Арсения уменьшается на глазах и теряет запал, знает, что уши-то ему открутят. — Сейчас только папка его на снимок заберёт, но ты, Арсений Сергеевич, не баись, я уже всех проинструктировал и обо всем и с мамой, и с папой договорился. Передаю дитенка из рук в руки, так сказать, и побежал, там твои зверята под присмотром десятого класса сидят. И смылся, гад. — Как он тебя закрутил, а? — Анна Леонидовна хитро ему улыбается и отходит от знатно побледневшего Ярика. — Ну ты как? — Арсений присаживается рядом и толкает малого кулаком в коленку. — Нормально. Вы только на Антона Андреевича потом ругаться не ходите, это мы сами виноваты. Ещё до звонка поиграть решили, его и в зале-то не было. Он на коридоре дежурил, его Пашка отвлёк, а мы проскочили. — Балбесы, — Арсений укоризненно на него смотрит, а потом кивает на руку, укутаную полотенцем и обложенную упаковками со льдом. — Сильно больно? — Ага. — Иди пожалею. ~~~~ К концу первой четверти Арсений выдыхает: Антон на редкость адекватный. Ещё хочется добавить красивый, обаятельный и харизматичный как чёрт, но приходится держать себя в руках, потому что служебные романы не для Арсения. Не потому, что принципиальный такой, а потому, что чревато с его ориентацией. И дело не в родителях или администрации, а в детях, которые всё разнюхают, а потом ещё и ставки делать начнут, кто, кого и как. Плавали, знаем, его так заочно чуть на химице не женили, хорошо хоть Оксанка мировая девка была и сама всё прекрасно понимала. А тут вопросы возникнуть могут. Однако, факт остаётся фактом: Антон Арсению нравится. Не в смысле "человек приятный и внешне привлекательный", а в смысле "хочу проговорить с тобой до утра сидя на пустой кухне, а потом целоваться в ванной, опаздывая на работу". У Арсения в таком ключе вообще интерес редко проявляется и так долго не держится обычно. Он даже спихивает эту разрастающуюся симпатию на недостаток внимания и очевидную сладость запретного плода, но ничего не может с собой поделать и всё чаще на перерывах ошивается возле спортзала, а не в буфете, соглашается поиграть в футбол от профсоюза и, прости Господи, на спортакиаду едет, а всё потому, что там будет Антон. И будет весело. Профорг на него нарадоваться не может и даже премию выписывает, но это так — сопутствующий успех. Самое важное так и остаётся неизвестным: какой Шастун вне школы? Чем он занят, когда приходит домой? Что предпочитает на завтрак? Какую книгу перечитывает каждую осень? От чего выходит из себя, а что заставляет его носиться в азарте, как мальчишку? Арсению всё это интересно так, как никогда не были интересны труды Тита Ливия, ради которых он выпотрошил все книжные Питера. А главное, что Антон тоже вроде как сигналы подаёт, но вдруг это у него дружба такая? Вон, географ и трудовик тоже полжизни вместе, только не таких отношений — при всём уважении к крепкой и чистой дружбе — между собой и Шастуном Арсению хочется. Ему бы чуть меньше платонического и спиртного, и чуть больше любви и смысла, и вот тогда в самый раз. — Арс, ты в поездку поедешь? — Антон стучит о косяк распахнутой настежь двери в кабинет. — А? — у Арсения ежегодная детская НПК на носу, конкурс шестиклассников и чёртово украшение кабинета перед зимними каникулами, он вопросы с первого раза даже в письменном виде не понимает, а тут на слух. — Корпоратив. Турбаза. Новый год. Ферштейн? — Антон прикрывает дверь, отрезая их от шума коридора, и даже дышать становится легче. — Ага. С ночёвкой посреди соснового леса в сотне километров от цивилизации. Всегда мечтал спать с медведем в обнимку, — Арсений утрирует, конечно, но он просто не фанат этих сборищ. В середине вечера все уже окосеют, а потом сердобольные старушки-математицы начнут причитать, что он худой и одинокий, и деться от этого будет некуда, потому что кругом только лес. Столько курить и пить, как Николаич и Ильич, он не может, поэтому мужская компания не для него. А Матвиенко и Позов даже на корпоративе держат серьезную рожу, чтоб никто, не дай бог, не забыл, что они не просто так в администрации сидят, с ними только вне школы нормально пообщаться можно, чтоб без заморочек и как в старые добрые. — Ну, не с медведем, а со мной, допустим, — Антон присаживается за первую парту напротив Арсения и еле вмещает колени под ней. — Я нас в один номер вписал, а потом подумал: вдруг у тебя планы какие. Так как, едешь? — Ты так не шути, — Арсений пристально на него смотрит и на секунду отмирает от того, какой Антон серьёзный и красивый, чёрт его дери. — А то я поверю и буду рассчитывать на всякое. Сердце немножко колет, когда он улыбается и подмигивает, пытаясь подловить на неловкой шутке, но Антон тоже подмигивает ему, машет рукой, мол, наклонись ближе, и сам тоже тянется к Арсению. — Я и не шучу. Я предлагаю. У него во взгляде азарт наполовину с ожиданием, а у Арсения аритмия в тридцать пять и перед глазами темнеет от такого голоса, но он как-то с собой справляется и почти не осипшим голосом выдает: — А серьезные вещи к объятиям прилагаются? — На постоянной основе, — Антон серьёзно кивает, торопливо оглядывается на дверь и быстро, но аккуратно целует Арсения. И это круче, чем в одиннадцатом классе целоваться с одноклассницей в спортивной раздевалке: всё так же остро и по-школьному, только совершенно другой уровень. У Арсения аж дух перехватывает и пробирает на хи-хи. — Тогда поеду. — Вот и хорошо. Они замирают близко напротив друг друга и просто смотрят, будто решая, а стоит ли рисковать дальше. Дёргается ручка двери, и Антон вскакивает и хрипло смеётся от собственной неловкости и грохнувшегося от такой прыти стула. В кабинет просовывает голову Лиза. — Арсений Сергеевич? О, и вы тут, Антон Андреевич! — она сперва улыбается им двоим, а потом снова становится серьезной. — Там Ярик со Стасиком, короче, в медпункте опять, и там Матвиеныч, ой.. Сергей Борисович и Дмитрий Тимурович вас ждут. — Спасибо, Лиза, — Арсений тяжело вздыхает и недовольно смотрит на Антона, смеющегося в кулак. Это ему пока весело, потом классное руководство дадут и он быстро смеяться над Арсением перестанет. — Эй, — Антон на секунду тормозит его перед выходом. — Вечером тогда созвонимся, да? Арсений ему улыбается. — Да. У него в планах разговор на полночи и поцелуи перед работой. Только попозже, когда он откусит бошки своим детям и допишет научку чужим; и после занятия с командой, разумеется. И вместо первого свидания, наверное, придется припахать Антона к украшению кабинета, но это ж специфика работы, да? Почти романтика?