Тысяча звуков любви

      Снег крупными хлопьями приземляется на одежду, кожу и везде, везде, везде, хрустит под ногами ледяным настом. Люди быстро снуют туда-сюда в радостном предвкушении праздника. Одного из самых важных в году. Прилавки с праздничными товарами тянутся вдоль всей площади, освещаемые множеством красных фонарей. Вокруг всё так и пестреет красным да золотым. Аж в глазах рябит. А главное, отовсюду слышны, с пелёнок известные всем, музыкальные переливы, перемежающиеся с тонким звоном маленьких колокольчиков. Мелодия, что стала олицетворять канун чуньцзе и наполнять своим звучанием каждый дом в преддверии праздника, появилась совсем недавно. Однако звучала она столь чудесно и радостно, что быстро стала негласным символом.       Крупный ломоть снега приземляется прямо на голову, посылая по всему телу неожиданную волну мурашек. Се Лянь поднимает голову, видя прямо над собой край покатой крыши прилавка с веерами. Он оттряхивается. Ши Цинсюань застрял у очередного прилавка с новогодними веерами, разглагольствуя с продавцом о чём-то. Безликой тенью за его спиной стоял Хэ Сюань, каким-то чудом приведённый Ши Цинсюанем. Фэн Синь и Му Цин только заслышав об идее сходить на очередную ярмарку, неожиданно быстро пришли на площадь, хоть и с крайне недовольными лицами; Се Лянь на это лишь добродушно усмехнулся. Двое камрадов затерялись в толпе, хотя пару секунд назад следовали прямо за Се Лянем и лопочущем о чём-то Ши Цинсюанем.       — Цинсюань, не хочешь отведать няньгао? Ими торгуют прямо напротив нас, — мягко спрашивает Се Лянь, неожиданно пробужденный холодом от созерцания новогодних красот. На самом деле, ещё через прилавок от них вновь продаются веера и украшения, а вот ряд напротив, в основном, торгует всякими праздничными безделицами и едой. Они с Ши Цинсюанем достаточно знакомы, чтобы Се Лянь понимал, что дорогой друг, если его не отвлечь, может протрепаться с продавцами до поздней ночи. А ведь уже меньше чем пару дней наступит самый главный и грандиозный праздник в году. Нужно хоть как-то приукрасить жилище да прибраться там-сям.       — О, было бы замечательно! Мин-сюн, пойдёшь с нами? — юноша оборачивается, чтобы взглянуть на человека за спиной. Тот смеряет его долгим взгляд, по всей видимости выражающим какой-то понятный одному Ши Цинсюаню ответ, ибо он воодушевлённо хлопает в ладоши и весело улыбаясь прощается со своим недавним собеседником, принимая от разгорячённого разговором мужчины за прилавком аляпистый праздничный веер. В глубине его глаз тут же вспыхнули озорные искорки. Да, уж что-что, а заговаривать зубы Ши Цинсюань умеет.       Хватая Хэ Сюаня и Се Ляня за запястья, Ши Цинсюань держит путь к прилавку со сладостями, продираясь через толпу. Воздух напитывается запахом пряностей. Троица дружно сглатывает.       — Приветствую! Лао-жэнь-цзя, дайте нам три порции няньгао, — вежливо с улыбкой проговорил Ши Цинсюань. Старик, оставаясь равнодушным, подготовил три пёстрые плошки, в которые парой быстрых движений наложил ещё дымящиеся сладкие шарики.       — Пять юаней восемь фэней, — бормочет старик, пододвигая к покупателям тарелки с лакомствами.       — Ну что мы будем мелочью греметь, лао-жэнь-цзя. Пять юаней! — елейно щебечет Ши Цинсюань, шлёпая банкноту на стойку. Старик смотрит на молодого юношу неодобрительно, сжимает губы в тонкую бледную полосу, но в конце концов едва заметно кивает, забирая оплату. — Благодарю-благодарю! Счастливого праздника Весны, лао-жэнь-цзя! Мин-сюн, Се Лянь, давайте найдём место, где можно поесть.       Спокойное место было найдено относительно быстро, няньгао всё ещё аппетитно дымились. Свет праздничных фонарей сюда практически не попадал, а утомляющий гомон толпы был несколько приглушён. Они разместились под сенью раскидистых ветвей гинкго, которые уже успел припорошить снег. Снежные конфетти теперь не холодили лицо, лишь радуя взор своими чудесными праздничными плясками. На землю был постелен пуховик и кремовое пальто. Хэ Сюань молча взглянув на пытающегося согреть руки Ши Цинсюаня, сбросил свой пуховик на землю, а Се Лянь просто поглубже укутался в свою вязанную на несколько размеров больше кофту и тоже постелил светлое пальто, тут же усевшись, игнорируя тем самым возглас Ши Цинсюаня. Пальто можно и постирать.       Се Лянь достал из небольшой холщовой сумки, нежно-зелёный в белую крапинку термос. До знакомства с Ши Цинсюанем у него не было привычки таскать с собой везде этого маленького друга-помощника. Однако после знакомства, когда Се Лянь узнал о чрезмерной восприимчивости друга к холоду, у него появилась эта пагубная — в основном для его кошелька — привычка. Со временем молодой человек и сам заметил за собой пристрастие к различным чайным интересностям. За период их знакомства — со старших классов школы до последнего курса университета — Се Лянь успел стать настоящем ценителем и перепробовать всё, что только было можно. Денег на это ушло, конечно, не мало.       — О, что у тебя сегодня, Сяньлэ? — Ши Цинсюань придвинулся ближе в попытке вдохнуть пряный аромат, исходящий из термоса.       — Цинсюань, это прозвище давно уже устарело, тебе пора перестать называть меня так, — мягко замечает Се Лянь. Когда-то, когда его студенческая жизнь была в зените славы — до болезненного свержения с олимпа прямиком в бездну — это прозвище казалось ему манной небесной, и он безмерно радовался, когда слышал, как кто-то обращался к нему так. Однако сейчас это не вызывает ничего кроме волны стыда и неясной мрачной дымки воспоминаний.       — Прости, Сяньлэ! Т-то есть, Се Лянь… Ха-ха. Я столь привык, что совсем, совсем забылся, аха-ха. Прости, — Ши Цинсюань чуть нервно посмеивался, отводя взгляд в сторону. Се Лянь взглянул на него украдкой. Внутри зудело неясное неприятное чувство.       — Всё в порядке. Не беспокойся. Это Байхао Иньчжэн, ты наверняка знаешь о нём, — поспешил перевести тему Се Лянь, пустившись в рассказы о сортах чая. Он действительно может говорить об этом сутки напролёт. Незаметно шум толпы стих, люди переместились ближе к концу площади, чтобы узреть запуск фейерверков.       — Скоро уже запуск, мы должны поспешить, если хотим успеть, — Ши Цинсюань поднялся, оправляя одежду.       — Да, вы пока идите, а я пойду разыщу Фэн Синя и Му Цина. Думаю, они тоже захотят взглянуть, — Се Лянь поднял с земли пальто, оттряхивая.       — Что, если они уже там? — спросил Ши Цинсюань. Он не был уверен в какой момент двое из их компании исчезли из его поля зрения. Се Лянь в ответ показал двумя пальцами телефонную трубку, повесив пальто на сгиб локтя. Цинсюань понятливо кивнул и утянул Хэ Сюаня в сторону толпы.       Знакомая мелодия лилась из каждого уголка, приятно лаская слух. Эта песня появилась не так давно, без каких-либо предпосылок или прочего, однако… Она мгновенно приковала к себе внимание общественности. Но, что странно её словесная составляющая включает в себя лишь несколько слов, которые сколько бы ни пытались расшифровать никто не может. Се Лянь, будучи студентом исторического факультета, некоторое время был заинтересован этим. Однако, прошло уже более семи, кажется, лет, а эти несколько заветных слов так и остались загадкой. Большинство встало придерживается легкомысленного мнения о выдуманном языке, ведь мелодия и ритм песни достаточно жизнерадостен и беспечен. Се Лянь же, вместе с некоторыми своими одногруппниками, считают, что это, должно быть, какой-то древний мёртвый язык. Возможно, он берёт своё начало из какого-то малочисленного племени. Они бы, молодые и находчивые студенты, и рады подтвердить точность своей теории, однако в графе «автор» стоит не многозначное «Умин». Что самое интересное, несмотря на популярность и колоритность композиции, автор даже спустя столько лет, так и не объявился. И то ли музыка не является достаточно популярной темой среди учёных умов, то ли символ чуньцзе недостаточно серьёзен, чтобы стать темой для исследования, но никто так и не озаботился ни поиском автора, ни расшифровкой текста достаточно, чтобы возыметь какие-либо успехи. Все просто сошлись на том, что звучит всё это дело довольно приятно и радостно, а также смахивает на традиционные китайские мелодии, поэтому почему бы просто не сделать песню символом праздника Весны, не задумываясь ни об авторе, ни о смысле слов.       Се Ляню мелодия, конечно, нравилась. Он сам за несколько часов до чуньцзе слушает её на повторе часами. Просто потому что нравится, просто потому что приятно и не замыливается, просто потому что звук чистый и освежающий разум. Однако, всегда есть это проклятое «однако». Вот, хоть убейте, но если бы не всеобщие настроения, он бы, Се Лянь, подумал, что те несколько пропетых едва ли не тише самой мелодии слов несут в себе нечто важное и те несколько переливов струн в сущности своей нисколько не арфовые, а душевные из самых глубин. Се Лянь уверен таким тоном не поют о веселье и счастье празднеств, таким тоном поют о большом и сложном, таким тоном украдкой вздыхают о нежности и ласке, таким тоном тихо шепчут стократное «люблю». Се Лянь не знает и не узнает никогда о чём поёт нежный и чистый бархатный тон.       Отойдя в более менее тихое и безлюдное место, Се Лянь созвонился с Фэн Синем. Узнав, что друзья действительно уже прошли ближе к месту запуска, молодой человек и сам решил поторопиться, предварительно, конечно, обговорив место встречи.       Честно говоря, Се Лянь и рад бы остаться здесь, однако прошедшая недавно сессия и постоянное нахождение в обществе людей — изрядно вымотали его. Хотя, когда-то он был бы наоборот рад такому вниманию к своей персоне. Но, всё же, новогодние салюты — действительно то зрелище, которое пропускать весьма досадно. К тому же, его ждут. Да, определённо. Стоит поспешить.       Но… Ничего ведь не случится, если он ещё недолго здесь постоит и насладится мягким светом фонарей, нежными переливами нот и неспешным вальсом снежинок.       Наручные часы дают ему такую возможность, показывая без четверти двенадцать. Он прикрывает глаза, чувствуя как веки тут же холодят узорчатые кристалинки. Пара минут спокойствия, очищают разум от гудящего роя мыслей. Се Лянь открывает глаза, видя завораживающую картину. Тёмное полотно ночи, низвергающее крупные белые ледяные конфетти. С губ срывается неконтролируемый восхищённый вздох.       — Божественно красиво, не правда ли? — Се Лянь вздрагивает, слыша за спиной мягкий, тягучий и сладкий, словно мёд, голос. Он оборачивается и вновь, едва не ахает. На расстоянии пары шагов, стоит молодой человек, скорее юноша, в церемониальной аляповатой маске. Однако, взгляд приковывает пронзительный взгляд иссиня чёрных глаз, в непроглядной тьме коих отражается праздничное, озорное тёплое сияние фонарей. Резкий контраст ярко красной куртки с тяжёлым шёлком тёмных волос, искрящихся серебром от налипающих на них снежинок, восхитительно режет глаз. Куртка полурасстёгнута и из-под неё виден тёмно серый джемпер, с поблёскивающим серебряным или хрустальным кулоном.       — Ваша лента, — юноша, чуть склонив голову, отчего посребрёные локоны чуть сверзились с левого плеча, протягивает белую ленту, которой Се Лянь подвязал волосы не иначе как пару часов назад. Бедность изящных кистей и лента, зажатая меж пальцев, режут глаз.       Они стоят пару мгновений в безмолвии, пока Се Лянь, опомнившись, не кивает, забирая упавшую ленту: — Благодарю, благодарю, шаое.       Юноша продолжает смотреть сквозь щели в маске.       — Вам… Вам помочь, шаое? — интересуется Се Лянь, подвязывая ленту.       — Нет, благодарю. Вы направляетесь к месту запуска фейерверков?       — Да. Если вы тоже, нам нужно поспешить, — Се Лянь кидает взгляд на наручные часы. Светло бежевый, кожаный ремешок опоясывает запястье, циферблат с тремя изящными тонкими стрелками обрамлён позолоченной оправой.       — Не смею вас больше задерживать. Вы не будете против, если я составлю вам компанию?       — Почему бы и нет, — недолго думая, улыбнулся Се Лянь. — Как зовут, шаое? Можем ли мы перейти на «ты»?       — Конечно. Можешь называть меня «Сань Лан», — глаза под маской несколько странно блеснули.       — Хорошо, я Се Лянь. Ты здесь один, Сань Лан? — человек в маске, оказался немного выше Се Ляня, поэтому ему приходилось чуть вскидывать голову, чтобы установить зрительный контакт. Признаться честно, Сань Лан выглядел несколько… Тривиально в этой маске, однако, Се Лянь решил не обращать на это внимание. Мало ли, что сподвигло юношу прибегнуть к такому необычному ааксессуару. В любом случае, всегда есть люди, которые не могут выразить своё революционное чувство никак иначе, кроме как нацепить красный галстук… Ну, или фестивальную маску. Всё дело лишь в том, как это воспринять.       — Да.       — О, понятно-понятно. Ну, я здесь с несколькими моими друзьями из университета.       — Где ты учишься?       — Центральный университет. Исторический факультет, четвёртый курс, — кратко проинформировал Се Лянь.       — Так значит, я могу называть тебя «гэгэ». Я учусь на первом курсе архитектурного.       — И правда. Что ж, пусть так. Они шли некоторое время в молчании. Тонкий слой снега похрустывал под ногами. Гомон толпы совсем отдалился, даже лавочники покинули свои торговые места. Они шли практически одни.       — Гэгэ, ты приходишь сюда каждый год? — вдруг спросил Сань Лан. Се Лянь чуть вздрогнул, задумавшись, растворившись в тишине, изредка прерываемой нежными нотами доносящейся мелодии.       — Да. Здесь всегда красиво и… Звучит музыка.       Се Ляню показалось, что собеседник на мгновенье замер.       — Гэгэ прав. Хотя, иногда они включают настолько несуразные композиции, что хочется заткнуть уши, — мягко ответил Сань Лан, голос его звучал приглушённо из-под маски.       — Нет-нет, я имею в виду, песню, которую все считают символом чуньцзе, хм, — Се Лянь придерживает подбородок двумя пальцами, а брови чуть сводит к переносице. Стоит ли поднимать эту тему? Видите ли, дело в том, что если люди — общество — сошлись в чём-то одном, то они будут: а) игнорировать существование совершенно иного, б) игнорировать и-или презирать людей, которые это «иное» признают. У Се Ляня был подобный опыт, сказавшийся на его жизни и репутации — хотя о ней юноша думал в последнюю очередь — достаточно негативно, чтобы жизненный урок — «не пытайся переубедить большинство и не высказывайся, если большинство считают иначе» — запомнился хорошо. Пару раз Се Лянь, конечно, не сдержался и высказался, но в ответ «огрёб» достаточно, чтобы больше этого не делать. Хотя, если подумать, это ведь не есть хорошо, ибо люди должны быть свободны хотя бы в своих высказываниях. Если бы общество — или хотя бы его большая часть — стало чуть более терпимо к факту существования мнения отличного от их — что ж, этот мир стал бы чуточку лучше. Ну, как бы то ни было, прогнуться под общество — намного легче, чем встать против него. Се Лянь уже однажды так прокололся, больше он проходить через сие «удовольствие» не желает.       — Гэгэ говорит о той, что появилась несколько лет назад и возымела оглушительный триумф за достаточно короткое время?       — Верно, да, о ней.       — И что… Гэгэ о ней думает? — голос Сань Лана надломился в середине, Се Лянь не обратил на это внимания.       — Она довольно, хм, приятная? Да, она мне нравится. Я слушаю её каждый год за несколько часов до чуньцзе на повторе, — Се Лянь смотрит Сань Лану прямо в глаза, когда говорит это и ему кажется, что губы того под маской раскрываются, едва удерживая судорожный вздох. Он знает, что это не так, но ему кажется.       — Нравится, — словно в забытьи повторяет Сань Лан.       — Да. Не знаю, слышал ли ты про все те, теории которые вокруг неё ходят, но мне, как человеку истории, она интересна не только с практической точки зрения, но и с теоретической, — рассуждает Се Лянь.       — О, да. Я слышал. Некоторые полагают, что автор пел на давно вымершем языке. Также, есть много домыслов по какой причине автор до сих пор остаётся в тени, — Сань Лан убирает руки за спину сцепляя их в замок и поднимает чётко очерченный подбородок чуть вверх, чтобы видеть небо. Се Лянь улыбается, ведь новый знакомый вид имеет теперь крайне забавный: он выглядит слишком серьёзно, говоря о чём-то настолько непосредственном. Се Лянь уже отвык от такого выражения лица у людей, когда они говорят об этой песне и прочих подобных случаях в целом, которых в истории на деле не так уж и мало.       — Сань Лан хорошо осведомлён, — умильно замечает Се Лянь, тихонько усмехаясь. Сань Лан смотрит на него пару секунд.       — Гэгэ польщён? — Се Лянь не видит, но он уверен, что собеседник улыбается, ибо даже его голос сквозит неприкрытым плутовством.       — Конечно! Сань Лан, довольно молод, обычно люди в этом возрасте интересуются только своей специальностью, я был таким же, так что знаю, о чём говорю.       — Я очень рад, что гэгэ признал мои способности, — смотря чуть вниз на Се Ляня, Сань Лан говорит это с такой искрой во взгляде, что сам Се Лянь не может оторвать глаз.       Дальше они идут в тишине, звуки толпы становится громче, как и её пыл ощутимее. Все застыли в радостном томлении. Хочется поскорее увидеть, как небесные фонтаны расплёскиваются по всему небосводу яркими разноцветными каплями, пока поднебесная сотрясаяется от громоподобных звуков.       Се Лянь выцепляет взглядом пару знакомых макушке в толпе, щурится, чтобы разглядеть ещё две.       — Думаю, мы пришли, Сань Лан, — говорит Се Лянь и ему немного неловко идти к друзьям, зная что визави останется один.       — Что ж, гэгэ очень приятный человек и собеседник, — Сань Лан хоть и говорит с поддельной лёгкостью, но во взгляде у него сквозит что-то… Странное, неизвестное Се Ляню, тот смотрит на него, словно с жадностью, словно впитывает в себя, такое ощущение испытываешь, когда всё глубже и глубже погружаешься под воду, вскоре эта толща может начать давить.       — Да… Сань Лан тоже. Если… Если ты хочешь…       — Гэгэ пришёл с друзьями, я не могу ему мешать.       — Всё, всё в порядке, Сань Лан. Другое дело, будет ли тебе комфортно с нами.       — Это не важно, если гэгэ не сможет насладится из-за того, что будет развлекать меня, — говорит Сань Лан. Тон его голоса улыбается, но эта улыбка звучит такой натянутой, Се Лянь видит, что тот не хочет уходить, он осознаёт, что новый знакомый крайне симпатичен — не внешне, а духовно — и ему самому. Молодой человек давно не встречал людей, с которыми при первой же встрече сможет чувствовать себя так спокойно. Он даже не заметил, как они дошли, беседа была столь непринуждённой, а молчание приятным, сколь же и мимолётным. Терять это Се Лянь не намерен, он видит, что Сань Лан хоть и не робкий человек, относительно него ведёт себя крайне осторожно, — Се Лянь обещает себе подумать об этом позже, — поэтому он решает самостоятельно проявить инициативу. Однако, он понимает, что сейчас обстановка действительно не располагает.       — Сань Лан, если ты хочешь и у тебя есть немного свободного времени на неделе, ты можешь зайти в нашу кофейню. Я работаю каждый день, до чуньцзе ещё есть несколько дней, так что мы могли бы встретится, — под конец Се Лянь начинает сомневаться в том, что правильно истолковал поведение собеседника, поэтому его голос становится чуть тише, однако он не позволяет себе сдаться.       Сквозь щели маски видно, как теплеет и блестит взгляд Сань Лана. Се Лянь чувствует, как пунцовеют щёки, он надеется, что мороза достаточно, чтобы это можно было списать на него.       — С радостью, гэгэ. Надеюсь, ты насладишься сегодняшним зрелищем, — Сань Лан говорит чётко и даже маска не может заглушить этот тон, словно он сделал глоток свежего воздуха, словно Се Лянь и его слова стали этим воздухом.       По настоянию Сань Лана Се Лянь записывает его номер. Слова прощания звучат неловко, когда руки жжёт от желания обнять. Они оба видят это во взглядах и действиях друг друга, но оба продолжают играть роль в их маленьком спектакле в пере-знакомых-недо-друзей.       Цветы на небе в эту ночь распускаются особенно ярко, смех толпы и гул залпов слышится отчётливее и, возможно, Се Лянь улыбается, искренне улыбается, не стесняясь и не скрываясь. И звёзды, вновь рассыпавшиеся по небу, улыбаются ему в ответ.

***

      Бледный лик не скрытый аляпистым душным деревом, устремлён к бескрайнему небу, планеты и галактики отражаются в обсидиановом омуте, пока черти исполняют сальсу на дне другого, цвета багрового агата, подёрнутого нежно молочной дымкой. Мелодичные переливы арфовых струн звенят в ушах, пока собственный голос тянет слова на одном лишь ему понятном языке.