О последствиях воздержания

Если бы кто-то решил спросить у Тигнари, что ему нравится в Сайно больше всего, он бы ответил «руки». Он бы ответил «взгляд с поволокой», когда желание затмевает разум, и «голос» с характерной хрипотцой, пробивающийся каждый раз, когда Сайно возбужден или зол. В этом списке непременно были бы его губы, зубы и язык. Еще рваные вдохи на пике оргазма. Поджарый живот, крепкий член и сильные пальцы. Тигнари мог бы написать научную диссертацию о каждой части его тела. Создать сотню рукописных трудов и оставить их для потомков, чтобы через сто, двести, триста лет Сайно остался во всеобщей памяти. Тигнари мог бы петь оды его телу. Написать баллады о том, как жар прокатывается от макушки до пят, когда Сайно подхватывает под бедра и вжимает в стену, когда целует жадно, жарко, требовательно толкаясь языком в его рот. О, Тигнари мог бы. С его последнего визита в Сумеру прошло три месяца. Три месяца непрерывного дозора — это почти девяносто два дня, наполненных проблемами сотни бедолаг, угодивших в переплет в его лесу. Подобная загруженность почти не оставляет простора для фантазий и посторонних мыслей. Но ключевое слово тут «почти». Здесь нужно упомянуть все ужасы воздержания. Рассказать о том, как стягивает во снах болезненным оргазмом живот, как ты просыпаешься среди ночи на мокром от смазки — и не только — белье, которое тайком — чтобы точно никто не увидел — приходится стирать в ближайшем ручье. О прокушенных подушках и тесном белье. О поллюциях как у только-только вступившего в пубертат лисенка и периодической необходимости скрывать от окружающих крепкий стояк — когда что-то или кто-то напомнит тебе об объекте твоих воздыханий. Например, назовет в непринужденной беседе его имя. Спустя месяц это было еще терпимым. Спустя два — досаждающим. Спустя три — невыносимым. За эти почти девяносто два дня они с Сайно лишь обменялись парой писем. О том, чтобы встретиться, не было и речи, потому что они оба ужасно занятые люди. У Тигнари есть его подопечные, а у Сайно — его непреложный долг. На этом фоне личные желания всегда казались чем-то незначительным, чем-то, что можно отложить в долгий ящик. Тигнари шутил, что видит Сайно не чаще, чем жена — своего ушедшего в дальнее плаванье мужа-рыбака. И, может быть, чтобы встретиться снова, им нужен еще один Архонт, угодивший в беду. Честно говоря, он думал, что разлука затянется до самой зимы, и в ближайшие месяцы пересечься им так и не удастся. Но судьба решила иначе. Вообще, Тигнари планировал сделать из своего визита сюрприз и предупреждать никого не стал. Застать Сайно в столице — задача не из легких, и Тигнари не особо-то рассчитывал на успех. Запасной план заключался в том, чтобы расспросить кого-нибудь из матр и узнать, куда направился их начальник. Пускай перспектива провести в пустыне свой заслуженный выходной его абсолютно не радовала, желание повидаться с Сайно было сильней неприязни к жаркому песку и палящему солнцу. Но его опасения оказались напрасны. Тигнари склоняет голову, приподнимает ушки и улыбается, заслышав равнодушное: «Войдите». Он предполагает, что они побеседуют немного и встретятся позже, в одной из кофеен, где проведут чудесный вечер, который непременно перерастет в не менее чудесную ночь. Но в итоге Тигнари не успевает и рта раскрыть, не говоря о том, чтобы крикнуть «Сюрприз!», помахать хвостом или отпустить пару приветственных шуток. Сайно не произносит ни слова. Не говорит, как рад его видеть, не говорит, что ужасно скучал, не произносит ничего из того, что можно ожидать после долгой разлуки. Но. Его взгляд в момент, когда он оторвался от бумаг и увидел его. Разошедшиеся до краев радужек зрачки. Сердце, застучавшее с такой частотой, что уши заложило. И запах, мгновенно налившийся сладким возбуждением. Все это дало Тигнари намного больше, чем могли бы любые слова. Спустя минуту Сайно уже срывает с него одежду, не особо заботясь о том, что вообще-то Тигнари придется от него уйти, и не голым, желательно. Вряд ли ученые мужи академии способны оценить подобный жест… раскрепощенности. Но это Сайно тоже волнует мало. Не то чтобы Тигнари возражал. Вовсе нет. Он запрокидывает голову, доверчиво открывая шею, и прижимается к шершавой стене спиной, едва успевая хватать воздух между выбивающими дух поцелуями. Все его мысли о том, что каждая секунда ожидания, каждая секунда разлуки этого стоила. Что, если Сайно будет встречать его вот так после каждого вынужденного расставания, Тигнари сам станет их поддерживать. Потому что великий генерал махаматра — кошмар одной половины Академии и влажный сон другой — принадлежит ему весь. Целиком. Прямо сейчас. Это понимание ужасно его заводит: Тигнари низко рычит, и Сайно кусает его в ответ, прихватывает нежную кожу под кадыком и оставляет полукруглый отпечаток зубов на плече. Еще один, точно такой же — под ключицами. И над ключицами. И у ареолы соска. В паху приятно тяжелеет: Тигнари выгибается дугой, крепче обхватывает бедрами поджарые бока, мельком думая о том, что в следующий раз ему стоит брать с собой смазку. Просто так. На всякий случай. Он наблюдает, как Сайно подносит ладонь ко рту, как ведет по ней языком, оставляя влажно блестящий след, и несдержанно скулит. При мысли о том, что эти пальцы сейчас окажутся внутри него, член подскакивает сразу к животу, и смазки льется — хоть отбавляй. Тигнари слишком хорошо. Тигнари слишком нравится то, как его запах — резкий аромат костра, терпкий — цветов и леса — мешается с запахом Сайно. В него хочется уткнуться, в нем хочется раствориться, забрать себе и отдаться. Тигнари зарывается носом ему в шею, шумно тянет воздух, разбирая горьковатую нотку цитруса, соленой воды и золотого песка. Он чует легкий аромат парфюма. Простого душистого мыла. Чего-то еще, неопределенного, вкусного, принадлежащего лишь Сайно. Того, от чего у Тигнари в самом вульгарном смысле ноги подкашиваются. Сайно знает. Он прикусывает дрожащее ушко и шепчет ему о том, сколько всего хотел сделать с их последней встречи и сколько всего сделает в самое ближайшее время. Тигнари вовсе не против. Тигнари хочет воплотить в жизнь каждую из этих фантазий. Он стонет в поцелуй, когда Сайно раздвигает его ягодицы, лаская пальцами чуть сжимающиеся в предвкушении мышцы. А потом в дверь стучат. У этого звука эффект ведра ледяной воды, вылитого прямо на макушку, и разорвавшейся петарды одновременно. Сайно застывает. И, судя по его взгляду, необходимость запереть замок — последнее, о чем он думал десять минут назад. А зря. — Достопочтимый генерал, приношу глубочайшие извинения за беспокойство, однако проблема неотложная… Сквозь бесконечный поток раболепной речи едва слышно тонко скрипящие петли. Кто-то другой не различил бы этот звук в череде протараторенных слов. Но не Тигнари. И он слышит, за заполошным сердцебиением, за миллионом других звуков, наполняющих Академию. Он слышит, и это его спасает, как минимум, от бесконечного позора. Тело реагирует мгновенно, быстрее, чем разум успевает проанализировать ситуацию: он вырывается из рук Сайно, толкает его от себя, хватает одежду и ныряет под письменный стол. Всё — за пару секунд. Когда дверь открывается до конца и некто заходит в кабинет, Тигнари надежно спрятан. Он быстро подбирает хвост, чтобы кончик не мелькнул в тонкой щели между краем стола и полом, прижимает ушки к голове, зажимает рот рукой и старается быть тихим, как мышь. Клятая бездна, ну почему так не вовремя. Человек все продолжает говорить: Сайно успевает сесть за этот несчастный стол, незаметно пихнуть Тигнари выпавшее впопыхах белье и что-то ответить. Отлично. Просто потрясающе. Расскажи кому — не поверят. Тигнари душит смех. Ему приходится вонзить в кожу когти, чтобы успокоиться, потому что у его веселья привкус легкой истерики. Сложно даже представить, какие по Академии поползут слухи, если визитёр — кем бы он ни был — заметит хоть намек на его присутствие. И ладно слухи о нем. За времена студенчества привык. Но подорвать авторитет Сайно было немыслимо. Так что Тигнари подтаскивает одежду поближе, обнимает себя хвостом и напряженно думает. Он старается лишний раз не шевелиться, потому что пространства чудовищно мало и невозможно расположиться так, чтобы не задеть край стола или колени Сайно. О том, чтобы натянуть на себя хотя бы штаны, нет и речи. А, между прочим, полы в Академии ледяные. Тигнари опускает взгляд на все еще прижатый к животу член, которому, видимо, на температурные нюансы глубоко наплевать. Ладно. Может быть, все кончится быстро. До него доносится звук передвигаемого кресла. Скрип кожаного сиденья, на которое тяжело садятся. Ладно. Значит, быстро не получится. Тигнари думает. Сайно говорит. Тон его голоса четкий, ровный, как и положено истинному матре. Невозможно усомниться в его серьезности. Невозможно усомниться в том, что он полностью поглощен своим делом. Ни одна живая душа не сумела бы догадаться о том, что происходило здесь пару минут назад. Если бы Нилу прознала о его скрытых актерских талантах, Сайно получил бы как минимум предложение проводить мастер-классы, а как максимум — место в их труппе безо всяких проб. Потому что такому мастерству самое место на сцене. Представив Сайно, играющего в какой-нибудь базарной пьеске, Тигнари жмурится, отчаянно сдерживая очередной порыв истерического смеха. Собеседник Сайно ни о чем не подозревает. Он говорит: — Понимаете, вы единственный, к кому я могу обратиться. Я крайне нуждаюсь в вашем содействии… Между прочим, Тигнари тоже нуждается. Больше всех учеников Академии. Больше всех вместе взятых матр. Он прижимается к коленям Сайно теснее, притирается грудью в попытке согреть затекшее тело. Сайно наклоняется, открывает ящик стола, достает какие-то бумаги — использует короткую заминку, чтобы коснуться Тигнариных ушек, утешающе погладить, без слов попросив «потерпи», — и закрывает его. Гость говорит: — А у вас здесь прекрасный вид. О, Архонты, как же Тигнари с ним согласен. Не то чтобы церемониальные одежды Сайно хоть что-то скрывали, скорее наоборот, были нарочно сшиты так, чтобы демонстрировать. Потому что от вида его стройных ног, едва обтянутых тканью крепких бедер и обнаженного живота дыхание каждый раз перехватывает, как в первый. Можно было бы списать все на лисьи инстинкты и повадки, не реагируй так на Сайно половина студентов. Тигнари по-свойски скользит ладонями по его коленям, слегка вдавливает в смуглую кожу когти, заставляя раздвинуть достаточно широко, чтобы уместиться между ними. Сайно делает паузу. Говорит: — Давайте к делу. Такой строгий! Тигнари упирается взглядом в рельефный живот, спускается вниз, по натянутой в паху ткани. Ее вид непрозрачно намекает, насколько разум Сайно сейчас далек ото всех «важных дел». Тигнари думает, что мог бы помочь. Эта мысль настолько дерзкая, настолько бессовестная, что ей невозможно сопротивляться. Ведь немыслимо — отвлекать генерала махаматру во время работы, еще и таким ужасным образом. Тигнари думает об этом, целуя крепкое бедро. Непозволительно. И кусая тонкую кожу на внутренней его стороне. Недопустимо. И снова целуя. Он обводит ее языком по кромке плотно прилегающей ткани и перемещается ближе. Сердце Сайно ускоряется. Паузы между словами становятся на пару секунд длинней, когда Тигнари кладет ладонь ему на член и медленно сдвигает край одежды. О, Сайно не может не догадываться о том, что вертится у него на уме. Его аромат густеет, наполняясь мускусными нотками чистого секса. От них тяжелеет голова и низ живота стягивает легкой истомой. Тигнари забывает о мраморных холодных полах, о крохотном пространстве, обо всех неудобствах. Все, что он чувствует, — приступ горячей, разнузданной похоти. И если не дать ему выплеснуть ее прямо сейчас, то Тигнари банально лопнет. Он наклоняется вперед, устраиваясь между ног Сайно, и напрочь игнорирует его попытки незаметно отодвинуться. Неудовлетворенная лисица — это паршиво. Возбужденная и неудовлетворенная лисица — паршиво вдвойне. Не то чтобы Тигнари было стыдно. В конце концов, все происходящее — ни разу не его вина. Если бы Сайно озаботился их конфиденциальностью до того, как набросился на него, — всего этого бы попросту не случилось. Ну и Тигнари просто не может не отыграться за все ужасные шутки, которые был вынужден читать в каждом письме. Насчет гона и грибов — в особенности. Он кладет ладони Сайно на колени, трется о них щекой и наклоняется, чтобы мокро поцеловать проступившую под тканью головку члена. О, это действует. Потому что Сайно наконец запинается. Его сердце ускоряется, и Тигнари целует снова, на этот раз касаясь языком впадинки уретры, там, где уже проступили вязкие капли предэякулята. Член Сайно дергается, становясь тверже, и рот Тигнари наполняется слюной. Он отворачивается, дразняще прикусывает бедро, оглаживает напрягшиеся мышцы подушечками пальцев и возвращается к члену, плотно обхватывая верхушку головки губами. Он посасывает ее, лижет, играясь прямо сквозь ткань. Ему приходится двигаться медленнее, чем хочется, чтобы не издавать лишних звуков, но, судя по смазке, залившей его рот, получается все равно хорошо. Тигнари нетерпеливо отстраняется и быстро расстегивает ремешки мешающей одежды. Игры и дразнилки — чудесно, но все, чего Тигнари сейчас хочет, — это чтобы член Сайно оказался глубоко в его глотке. И он не намерен с этим затягивать. Управиться с мудреными застежками удается за считанные секунды. Мгновенье, и член Сайно — крупный, тяжелый, перевитый рельефными венками — опускается ему на ладонь, заставляя жадно сглотнуть. Хвост Тигнари начинает неконтролируемо вилять, выражая восторг своего хозяина, и его приходится пихнуть между ног, потому что Тигнари просто не переживет, если их снова прервут. Только не сейчас. Он облизывает губы, лихорадочно представляя, как член Сайно растянет их, когда ляжет, наконец, на его язык. Наполнит собой. Пометит густым горячим семенем. Едва ли возможно придумать нечто, способное возбудить еще больше. Сейчас, когда Сайно в его власти. Беспомощный, не способный толком двигаться и вынужденный держать фокус на диалоге, суть которого сам Тигнари давно потерял. Это редкая возможность — проверить выдержку генерала махаматры на прочность. Другой такой никогда не будет — в этом Тигнари уверен. И поэтому намерен идти до конца. Он пробегается по члену кончиками пальцев, задевает мелкие складки крайней плоти и сдвигает, обнажая влажную, темную головку. От горько-сладкого запаха эфирных масел и цитруса разум туманит: Тигнари наклоняется, влажно мажет ее языком, прежде чем взять в рот. Смазка Сайно щедро льется ему на язык, смешивается со слюной, течет по губам, и Тигнари жадно глотает ее, чувствуя, что сам начинает течь, будто словил гормональный сбой. Он принимает член Сайно еще немного глубже, посасывает его, втягивая щеки и щекотно лаская уздечку языком. Ему потребовалось немало времени и сноровки, чтобы наловчиться заглатывать его глубоко, но теперь Тигнари мог провернуть этот трюк с завязанными глазами. Обычно в этот момент Сайно перехватывал контроль на себя. Задавал темп, глубину и скорость. Прошло много недель с их последнего секса, но тело Сайно помнит. И сейчас — реагирует. Дыхание Сайно тяжелеет. Слышно, как он нервно царапает стол, скользит по нему ладонями, наверняка желая опустить их на затылок Тигнари. Зарыться в его волосы, а потом потянуть на себя, чтобы трахать так глубоко, как хочется. Тигнари знает все это, потому что это — привычный для Сайно жест ласки и контроля. Но ни то, ни другое ему сейчас недоступно. Все, что он может, — терпеть. Честно? Тигнари интересно, сколько он протянет. Он выпускает член изо рта, мокро прикусывает горячий живот, оставляя красноватый след от клыков и влажно блестящий — от смазки и слюны. Сайно напрягается, слышно, как сбивается с ритма его пульс, но речь остается внятной. Любой, кто не знает его так, как знает Тигнари, не заметил бы подвоха. Принял сдержанность Сайно за чистую монету, не усомнившись в его серьезности. Любому отклонению от устоявшегося образа нашли бы подходящее объяснение, от плохого самочувствия до сбоя в ходе звезд и планет. Без шуток. Но Тигнари подмечает каждую запинку, каждую паузу, каждый нервный вдох. Реакции Сайно давно изучены, давно заучены — Тигнари владеет ими в совершенстве. Прилежный ученик в одном — прилежный ученик во всем. Он почти осязает сказанное сквозь зубы: «что ты творишь?», и от этого вожделение переходит в какую-то совершенно животную плоскость. Тигнари бесстыдно прижимается собственным членом к ноге Сайно и плавно — насколько позволяет его положение — толкается вперед. Движение получается смазанным, мало похожим на настоящую фрикцию, но удовольствие от нее — крышесносное, и ему приходится задействовать все силы ускользающего разума, чтобы не застонать в голос. Он жмурится, закусывает губы — кажется, до крови, но на это ему наплевать, — и толкается снова, потираясь сверхчувствительной головкой о гладкую кожу. Каждое движение будто высекает внутри электрические искры. Тигнари понимает, если не заткнуть его прямо сейчас — вся конспирация полетит слайму под хвост. Спасибо небу, у него есть прекрасный кляп. Лучший из возможных, если честно. Он делает глубокий медленный вдох и наклоняется, заглатывая член Сайно сразу целиком. Ему удается уложиться в одно движение: он позволяет широкой головке плавно скользнуть по нёбу, задеть язычок и въехать глубже, прямо в тугое горло. — Господин Сайно? Что-то не так? — тревожится незнакомый Тигнари голос. — Думаете, это слишком? От напряжения слегка немеют кончики пальцев: он вцепляется Сайно в бедра, пока не утыкается носом в его живот. Сглатывает. Двигает языком в тщетной попытке обвить толстый ствол, терпит пару секунд подступающего удушья, затем отстраняется, рвано хватает воздух и глотает вновь. — Поверьте, мои расчеты верны, я все перепроверил дюжину раз! К тому же мой помощник провел несколько дополнительных тестов, сейчас, я принес документы с собой… Выпускает. Мокро ведет языком по длине, облизывает головку, плотно толкаясь в узкую щель, и снова глотает. От запаха Сайно, от его вкуса, Тигнари ведет, как течную суку. Он сжимает член ребристыми стенками глотки и сосет так, будто у него во рту не толстый ствол почти девять дюймов длиной, а сладкий леденец. — Душно. Откройте окно, окажите мне услугу. Пожалуйста. Сайно расставляет колени, и Тигнари догадывается, что будет дальше. Он тянется ладонью к собственному, мокрому от предэякулята животу и обхватывает свой член у основания. Внутри пульсируют обжигающе-жаркие искры, и перед глазами все туманится, плывет. Челюсти сводит — боже, он почти успел забыть, какой у Сайно большой, — и воздуха не хватает, но желание доставить удовольствие перехлестывает через край, стирая весь дискомфорт в ноль. Он едва слышит короткое «разумеется», за фразой — скрип паркета, быстрые шаги. Оконная рама трещит. И еще. И еще. У человека никак не получается ее распахнуть. — Вот, об этом я и говорю! Жара в последние дни просто аномальная, нельзя, чтобы это так влияло на простых жителей… Да что ж такое… Я сообщу ремонтникам, чтобы к вам заглянули, и… о чем я?.. Вот, смотрите, взять наш Базар. Люди трудятся на нем с утра до позднего вечера, в самый пик духоты… Стук раскрытого окна перекрывает дикий ритм сердца, раскаленный воздух заполняет соленый запах, сквозь который пробивается тонкая нотка пота и скорого оргазма. Сайно пахнет нетерпением. Сайно пахнет возбуждением. Сайно пахнет желанием засадить Тигнари так глубоко, как только возможно. — Даже вас, подготовленного матру, она донимает, что уж говорить о стариках, и детях? Поэтому дополнительная система подачи свежего воздуха так важна. Просто представьте механизм, который достаточно включить, чтобы в комнате или палатке стало прохладно… Едва ощутив на затылке горячую ладонь, Тигнари расслабляет горло и прикрывает глаза, смаргивая выступившую влагу. От быстрых, рваных толчков у него бегут слезы, немеют губы и челюсти сводит, но удовольствие переплавляет боль в эйфорию. По телу Сайно проходит резкая судорога — он тихо, на грани слышимости, шипит сквозь сжатые зубы и сжимает волосы Тигнари в кулаке, безмолвно торопя. — Конечно, можно использовать вытяжку из туманного цветка, но это нерационально, на охлаждение небольшого кабинета летом требуется два десятка галлонов, так что… …Тигнари слушается. Тигнари плотнее обхватывает член губами, кружит вокруг ствола языком, утыкаясь лицом в жаркий, мокрый от слюны пах. Он мелко двигает бедрами, трется, не имея возможности коснуться собственного стояка, и Сайно будто чувствует — толкает ступню ему между ног, слегка надавливая на потяжелевшую, поджавшуюся перед оргазмом мошонку. От этого перед глазами расплываются черные, маслянистые круги: Тигнари вцепляется побелевшими пальцами в скомканную ткань и кончает. Архонты ему свидетели, это было бы действительно громко. Спасибо тебе, Сайно. Спасибо твоему охренительному члену — лучшему в мире подавителю стонов. Тигнари мажет мутным взглядом по напрягшемуся животу, делает над собой усилие и туже сжимает горлом пульсирующий внутри член. Этого хватает: Сайно вздрагивает, успевает сделать быстрый, невозможно глубокий толчок и спускает ему в глотку. Тигнари глотает снова и снова, едва успевая выпустить член прежде, чем кислорода станет критически мало. Вязкие нити спермы оседают на его губах, языке, на горящих румянцем щеках. Он по-собачьи облизывается, прижимает ушки к голове и прислоняется лбом к коленям Сайно, пытаясь — насколько возможно — утереть лицо о свою рубашку. Он пробует восстановить дыхание. И сделать это тихо. Впрочем, учитывая болтливость гостя, ему не составляет труда со всем справиться. — …И вот только представьте: достаточно одного устройства, и вы можете не беспокоиться о жаре до самого вечера. Разработанная мной машина — черновое название «Ветродуй» — сэкономит Академии как минимум пять миллионов моры, и это в первый год. Конечно, будут иметь место сопутствующие расходы, аппарат нуждается в обслуживании, он не может функционировать автономно. Человек плюхается обратно в кресло, не прекращая говорить и ничего вокруг себя не замечая. — Я знаю, официальная позиция Академии запрещает использовать чертежи Древних при разработке новых устройств, но такой потенциал, только представьте! Я уже придумал слоган: «Легкая прохлада — в каждый дом!». Разумеется, часть прибыли будет направлена в столичную казну, уверен, Мудрейший Архонт сумеет верно распорядиться средствами, а пока… — Пришлите мне чертежи. Завтра. Пауза. — Значит, вы согласны?! — От крика у Тигнари закладывает уши, и он морщится, закрывая их ладонями. — О, воистину длань Властительницы Кусанали вас коснулась! Я знал, что вы проникнетесь моей идеей! Если желаете, я могу рассказать больше, у меня на примете несколько моделей, и… — Чертежи, — Повторяет Сайно с нажимом. — Завтра. — Да! Да, разумеется! Спасибо, что уделили мне время! И примите мое нижайшее почтение, генерал махаматра! В его голосе звучит такой неприкрытый восторг, что Тигнари начинает сомневаться, только ли двое кончили в этой комнате. До него доносятся быстрые шаги. Хлопок двери. Скрип кресла. Он вяло машет хвостом, когда Сайно хватает его под локоть и тянет наверх, одним легким движением опрокидывая на стол. Ворох бумаг — огромная стопка письменных отчетов — разлетается вокруг них как ворох осенних листьев. — Ты, — выдыхает Сайно в его лицо, — сумасшедший. — А ты, — отвечает Тигнари, чувствуя лишь бесконечно сытое удовлетворение, — забыл запереть дверь. Опять. И если кто-то войдет… Сайно не дает ему договорить. Сайно склоняется над ним, утягивая в поцелуй, от которого колени слабеют, сердце заходится и бедра сами собой разъезжаются. Тигнари обнимает его, стаскивает капюшон, зарываясь ладонями в мягкие волосы, целует, лижет, прижимается припухшими, растянутыми в уголках губами. Затем берет себя в руки. Отталкивает. Выдыхает: — Нас увидят. — Пять минут назад тебя это не волновало. Почему волнует сейчас? Сайно заглядывает в его глаза, и на мгновенье Тигнари кажется, что в этом взгляде можно по-настоящему утонуть. Умереть от сладкого удушья. Но он снова слышит шаги и молча кивает на дверь. На этот раз Сайно успевает запереть ее быстрее, чем раздается стук. — Господин Сайно? Прошу простить, но дело крайней важности… Дальше Тигнари не слушает, потому что Сайно идет к нему, стягивая одежду на ходу. Последнее, что он разбирает прежде, чем сердце заходится в заполошном стуке: — Я намерен взять реванш до темноты. Тигнари улыбается ему. — Попробуй.