reg(u)larity

— Какой-то она убогой выходит.  — Нет, — Юнги переводит на него взгляд. — Очень красиво.  Они сидят на холодном полу их арендуемой на городском отшибе однушки среди разбросанных коробок от игрушек, ненужных картонок, хрустящего целлофана и блестящей мишуры, мерцающей в свете одинокой лампочки над головой: вторая очень удачно перегорела несколько дней назад. Из динамика телефона льется какая-то мелодия, не новогодняя, что-то ненавязчивое и спокойное, похожее на джазовое звучание лоу-фай. Запах дешевого пластика щекочет ноздри. За окном уже кто-то во всю запускает фейерверки — наверное, богачи, — хотя стрелка часов только-только кренится к одиннадцати вечера. Соседские машины, стоящие у подъезда, надрывно гудят сработавшей сигнализацией на всю округу, порыв промозглого ветра стучится в окно, и вместе с ним на его поверхность ложится целый вихрь резных пушистых снежинок, ломаясь и исчезая. Но все это нисколько не портит идиллию, воцарившуюся в комнате метр на метр — условно. Их мир словно бы укутали в толстый слой ваты или плотного синтепона, которым обычно набивают игрушки. Только они вдвоем и злосчастная елка, больше похожая на облезлый веник: на лучшую денег не хватило.   Чонгук подбирает с пола несколько оставшихся елочных украшений в виде покоцанных шаров и ангелов с перекошенными лицами и слезшей краской, купленных на барахолке, и задумчиво закусывает нижнюю губу, переводя взгляд на стоящую в центре комнаты елку. Она совсем маленькая, под стать их квартире, с явными проплешинами по бокам и хлипким, совсем расшатанным креплением у основания — держится на честном слове. Он поднимается на ноги, поправляя сползший вязаный носок с рисунком оленя, натянутый поверх резинки спортивных штанов на щиколотке, и вешает игрушки на оставшиеся свободные места. Делает несколько шагов назад, рассматривая получившееся издалека, и с разочарованным стоном падает обратно на пол рядом с Юнги.  — Пиздец, хен, — отчаянно, — я сдаюсь.   На плечо опускается гудящая голова, в мягкие, пушистые после душа волосы тут же вплетаются пальцы, аккуратно массирующие кожу, убирающие спадающие на лоб пряди назад. От Чонгука пахнет корицей после недавно выпитого бокала глинтвейна, жжеными кадильными палочками, стоящими на бортике ванны, цитрусовым гелем для душа и, как ни странно, домом. Этот запах въелся ему под кожу. Юнги слегка поворачивает голову, чтобы случайно его не потревожить, и тут же сдается, утыкаясь носом в макушку, вдыхая так глубоко, словно в следующее мгновение Чонгук может раствориться в воздухе. Не справившись с гравитацией, они летят на твердый пол, переплетаясь ногами, руками, судьбой — одной на двоих. Лопатки болезненно ноют, так же как ноет что-то внутри, только совсем приятно, в предвкушении новогоднего чуда, которое для каждого из них находится на расстоянии в несколько сантиметров. Под потолком едва заметно колышутся сделанные из бумаги журавли, висящие на белых нитях: Чонгук был ярым приверженцем той странной японской традиции, но его любовь Юнги может чувствовать и без сложенной тысячу раз бумаги. Она была прямо здесь, в темно-карамельной радужке напротив, в мягкой полуулыбке, в мелких морщинках в уголках глаз. В том, как их руки поднимаются вверх и, сцепившись в крепкий замок, заслоняют собой горящую лампочку, сеющую тускло-желтый свет.  — Ты расстроен? — Юнги ложится на бок, прислоняясь ухом к твердому полу: на этаже ниже слышится соседское копошение, веселый гомон и звон посуды.  — Хочу, чтобы в нашу первую новогоднюю ночь все было идеальным, — Чонгук прикрывает глаза, когда Юнги снова запускает руку ему в волосы, и, окончательно расслабившись, довольно мычит: — Ты же знаешь примету: как встретишь новый год, так его и проведешь.  — Глупости какие-то, — Юнги приподнимается на одном локте, смотря на Чонгука сверху вниз. В кожу впиваются осыпавшиеся пластмассовые иголки. — Следующий год не может быть плохим, потому что мы празднуем его наступление вместе.  — Хен, — после секундной заминки Чонгук раскрывает руки для объятий, — иди сюда.  То, как Чонгук на него смотрит, — выше его сил. Юнги двигается ближе к нему, обнимая поперек живота. По полу гуляет сквозняк, зимой батареи в их квартире не справляются с колким морозом, разрисовывающим окна серебристыми завитушками и острыми кольцами, но тело Чонгука горячее, словно печка. От близости в груди разливается солнечное тепло, несмотря на то что за окном вместо солнца на небе болтается половинка холодной луны, тонущая в серости наплывших облаков. Их губы находят друг друга по инерции: непонятно, кто сдался первым, подавшись вперед. Понятно лишь то, что целоваться на ледяном полу в согревающих объятиях друг друга — самая правильная и закономерная вещь из всех вещей в этом мире.  В мире, в их мире, где существуют только долгие поцелуи, влажные прикосновения и одно прерывистое дыхание на двоих. За окном собравшаяся толпа взрослых, детей и подростков в один голос кричат: «С Новым годом!». Ввысь летят разноцветные фейерверки, взрываясь огненным дождем и осыпаясь на землю горсткой цветов и красок. В семьи заглядывает Дед Мороз, под елкой как по щелчку пальцев появляются горы конфет и подарков, с любовью упакованных в оберточную бумагу. Но здесь, в их арендуемой на городском отшибе однушке метр на метр — условно, горят и возрождаются из пепла вновь и вновь два своих человека, нашедших друг друга среди остальных семи миллиардов. Парадоксально.  — Кажется, мы все пропустили, — Чонгук тянет край пушистого пледа на себя, укутываясь до самого подбородка. На его щеках выступил нежно-розовый румянец, глаза совсем осоловели.   — Ты же сам сказал: как встретишь новый год, так его и проведешь, — Юнги самодовольно тянет уголок рта вверх, поудобнее устраиваясь на их скрипучем раскладном диване. — Не хочешь провести целый год со мной?  — Целый год?  — Для тебя это слишком много?  — Нет, — Чонгук легонько мотает головой и оглядывается по сторонам: на полу — помятые, раздавленные елочные украшения, ненужные картонки, хрустящий целлофан и блестящая мишура. На потолке — одинокий свет желтой лампы и колышущиеся на несуществующем ветру журавли из бумаги, смотрящие на них, нагих, физически и эмоционально, опьяненных друг другом, с толикой нескрываемого осуждения. Посередине — елка, все такая же лысая и кривая, поваленная на пол, пока они шли к дивану, путаясь в собственных ногах. Из динамика телефона льется уже знакомая мелодия, поставленная на повтор. А рядом с ним, прямо под боком, лежит Юнги, самый родной и близкий ему человек во всех смыслах этих двух слов. — Слишком мало. Для меня тебя всегда будет слишком мало. И в эту устойчивую закономерность не сможет вклиниться никакая случайность.