Колокольчик звенит

Вокруг фонаря вальсировали снежинки. Свет от шарообразного плафона был жёлтый, тёплый, но неяркий, будто смазанный. Хлопья снега – крупные, тяжёлые – кружились неуклюже и касались влажного чёрного асфальта слишком быстро, не успевая доставить тому, кто любовался ими, эстетического наслаждения. И всё же это был снег – настоящий, зимний. Не вчерашнее полужидкое месиво. В такой снегопад уже может произойти чудо. Скоро ведь Новый год! – Молодой человек, – вкрадчиво прозвучало у него за спиной. Карельский вздрогнул от неожиданности – не привык подпускать к себе незнакомых людей так близко. И ещё это обращение… Ну, какой он молодой! Стройный и подтянутый – это да. Гимнастика и бассейн помогали держать себя в форме. Двигался он быстро и уверенно, так что трость в руке воспринималась со стороны этаким чудачеством, старомодным аксессуаром, а не опорой, без которой не обойтись. С его классическим костюмом, долгополым тёмно-серым пальто и приплюснутой профессорской шляпой она сочеталась преотлично. А ещё могла послужить для самообороны, если что. …Когда случилось последнее «если что», трости при нём ещё не было. Он отбивался подхваченной с земли тонкой рейкой – как шпагой. Против шестерых – в сущности, один, потому что Феликс исчез практически сразу. Хотя сам и спровоцировал драку: принялся оттачивать остроумие, пререкаясь с пьяной компанией. А потом, пока Карельский приходил в себя в больничной палате, Феликс как-то очень быстро отыскал себе нового покровителя. Впрочем… его право было поступить, как считал нужным, бог ему судья. Карельскому недавно исполнилось тридцать девять – возраст совсем ещё не стариковский. Морщины на лице были едва заметны – разве только складки на лбу появлялись, когда хмурился, и около глаз – в моменты редких улыбок. Сегодня с утра был в неплохом настроении и гримасничал перед зеркалом в ванной, а Машуня застукала за этим занятием – и, конечно: «Эд, ты как ребёнок, ей-богу!» Впасть ненадолго в детство – разве это плохо? В последнее время она часто подшучивала над ним – беззлобно. Смеялась над его внезапно проклюнувшейся сединой. На самом деле несколько серебристых нитей в узком клинышке бороды и слегка редеющей, но всё ещё довольно пышной шевелюре были почти незаметны. Одно из преимуществ блондинов – светлое на светлом поди разгляди. Темноволосая Машуня ему откровенно завидовала, она уже лет пять вынужденно красила волосы во все оттенки красно-рыжего. Такая была… огненная. Красовалась, веселилась, а у самой – неизбывная грусть в глазах. Когда был жив отец, она часто пела: «Динь-динь-дон, динь-динь-дон, колокольчик звенит; этот звон, этот звон о любви говорит…» После его смерти он ни разу не слышал, чтобы Машуня напевала. – Юноша, я тебе говорю, – настойчиво повторили сзади и потянули его за рукав пальто. Карельский обернулся. Оттого что долго смотрел на фонарь, перед глазами плыли зелёные и фиолетовые круги, но он всё же разглядел обращавшуюся к нему старушку. Бабуля была низенькая, ему по пояс, вся обмотанная шарфами в полоску и клеточку и цветастым большим платком поверх них. На курносом носу сидели круглые очки, на ногах красовались валенки с калошами. Правой рукой в пушистой варежке она продолжала теребить мужчину за рукав, а левой прижимала к животу клеёнчатую сумку. – Что вы хотели? – хмуро поинтересовался Карельский, осознавая, что сейчас его о чём-либо попросят, и отказать пожилому человеку он не сможет. Несмотря на то, что торопится. Очень. Старушка не выглядела немощной, но казалась очень древней. Вероятно, она помнила ещё монголо-татарское иго. Да, удивляться тому, что его причислили к молодёжи, не стоило. Для этой бабушки, похоже, малолетки все, кому ещё не девяносто лет. – Тебя дождутся, не переживай, – прошамкала бабуля беззубым ртом. До начала лекции, которую он должен был читать в доме культуры, оставалось ещё минут сорок, но Карельский собирался свернуть на пустырь, где обычно собирались и репетировали фаерщики. Пройти мимо, привычно выхватив внимательным взглядом среди других одну гибкую и сильную фигуру, в неровном свете факелов залюбоваться остроносым тонкогубым лицом, шальными золотистыми искрами в карих глазах. Стремился видеть его как можно чаще – с тех пор, как летом приметил парня, жонглирующего огнём, у витой чугунной ограды на набережной. Там были и другие фаерщики, юноши и девушки, но именно этот, постарше остальных, стал особенным для него. Они тогда прогуливались с Машуней и близняшками, девчонки закричали: «Смотри, Эд, смотри!..» – и он понял, что не сможет забыть этого потрясающего зрелища, что один из танцующих в ночном небе огоньков влетел в его долго пустовавшее после разлуки с Феликсом сердце и поселился там навеки. – Да не опоздаю я, – сказал он. – Правда, хотел зайти ещё в одно место. – А там нет никого, – бормотнула старушка. – Но ты не отчаивайся: ты не найдёшь, так тебя найдут. И беда, и счастье – всё сразу будет. – Вы… хотите мне что-то предложить? – спросил Карельский. Сам не понял, как вылетела эта фраза. Предложить… Да что может предложить ему, доктору исторических наук, полусумасшедшая неряшливо одетая бабка – услуги ведьмы, любовный приворот? – Вот, – старушка вытащила из сумки и вложила Карельскому в ладонь небольшой захолодивший руку без перчатки предмет. – Все распродала сегодня, один остался. Бери, тебе надо. Он поднёс к близоруко сощуренным глазам и рассмотрел в тёплом свете фонаря серебристую хрупкую вещицу. Это было нечто небольшое, конической формы, с множеством узких граней и сверкающими узорами, увенчанное металлической петлей, какой обычно снабжали советские стеклянные ёлочные игрушки. Да, это и была игрушка. Пожилые люди обычно трепетно относятся к старым вещам. Наверное, если бабуля решила перед праздником распродать любимые ёлочные украшения, – значит, совсем плохи её дела. Карельский и прежде не раз, жалея стариков и старух, покупал у них букетики цветов, фарфоровые безделушки, вязаных зверушек с глазами-пуговицами, потрёпанные книги. Вот и сейчас во внутреннем кармане нашарил бумажник. Уточнил цену. – Дай, сколько не жалко, – расплылась в улыбке старушка. Кроме банковских карт, у него была только одна крупная купюра – полученный сегодня в почтовом отделении гонорар за статью в научном журнале. Их семейству хватило бы этой суммы на несколько дней, а одинокая пенсионерка может растянуть и на месяц. Карельский поморщился, вообразив, какой нагоняй получит от Машуни за неумеренные траты, но всё же протянул красную бумажку бабуле. Та взяла, сложив в несколько раз, спрятала в варежку. Поблагодарила сдержанно. Карельский решил, что подслеповатая старая женщина не разглядела достоинства купюры. Не стал уточнять – потом обрадуется. Лишь бы не потеряла и не обманули бы её со сдачей в магазине, когда будет расплачиваться. Он спросил, разглядывая покупку: – А это что – фонарик такой? – Колокольчик, – разъяснила старушка. – Да? – рассеянно удивился он. – Не похож. Языка не видно. Как он звенеть будет? – Зазвенит, – пообещала бабуля. – Встретишь своего человека – вот и зазвенит. Как в песне: этот звон, этот звон о любви говорит. Не забудь только о нём, повесь на ёлочку. Есть в доме ёлка-то? Убирая игрушку в карман пальто, Карельский задумчиво кивнул. Здоровенное дерево он приволок вчера, и оно топорщило теперь колючие лапы, заняв собой половину гостиной. Машуня привычно поворчала – ну, куда такую громадину! Стол не раздвинуть из-за неё. Дался ей этот стол – вчетвером худо-бедно теснились за маленьким. Гостей приглашать не собирались. Зато близняшки визжали и прыгали. Сразу принялись наряжать, но игрушек было негусто, и Карельский пообещал заглянуть в магазин и ещё прикупить. Вот и принесёт он домой вместо мешка яркой красоты невзрачный колокольчик. Неужели и впрямь – волшебный?.. «Встретишь своего человека – зазвенит». «Ты не найдёшь, так тебя найдут». Карельский свернул к пустырю. Заболтался с бабкой, теперь рисковал опоздать к началу лекции, но… и впрямь, его подождут. Слишком уж сильным оказалось искушение проверить уличное колдовство. Не посчастливится ли ему услышать чудесный звон, когда соприкоснётся ладонями с тем фаерщиком, на которого он так долго засматривался? Сейчас Карельский решится – подойдёт, заговорит с ним. Он тешил себя слабой надеждой, будто парень и впрямь каждый раз при встрече рад его видеть, а не из пустой вежливости цветёт улыбкой, приветствуя всего-навсего примелькавшегося зрителя, оставляющего в смешной шапке с завязками, с которой обходит обычно публику одна из его приятельниц, крупные купюры. Нет, столько, сколько заплатил старушке за ёлочный колокольчик, не кидал ни разу. Но всё равно стеснялся этих трат, будто платил не за искусство, а за возможность безнаказанно пялиться на своего красавчика. Что было на самом деле совсем не так – парень обладал не только эффектной внешностью, но и талантом. То, что он исполнял, жонглируя факелами или вращая в обеих руках веера – каждый из пяти металлических спиц, увенчанных пламенеющими фитилями, – не было просто танцем или цирковым номером. Это являлось магией огня, он знал точно. Его имя (или прозвище, Карельский не был уверен) звучало коротко и звонко – Виль. По крайней мере, именно так окликали парня друзья и подружки. Карельский любил повторять тихонько про себя: «Виль… Виль!» – это было так, будто перекатываешь на языке серебряный леденец. Убеждал себя, что пока ему довольно и этого – смотреть, мечтать и тайно вожделеть. Признаться в своих чувствах не мог решиться. Боялся и категоричного отказа, и – в равной степени – лёгкого согласия. Кратковременный, ни к чему не обязывающий романчик – не для него, но и к серьёзным отношениям Карельский, как ему казалось, не был готов. Разочароваться было страшно, не хотелось повторения болезненного разрыва с Феликсом. И данное Машуне обещание «не влипать в истории» его в какой-то мере сдерживало. Фаерщиков на пустыре всё-таки не было. Да и не могло быть – игры с огнём под мокрым снегом выглядели бы странно. Наверняка ребята на зиму снимают какой-нибудь просторный подвал для своих репетиций. Как он сразу об этом не подумал! Карельский разочарованно вздохнул и повернул назад. Не успел далеко уйти – на пути встали трое. Крепко сбитые, в широких штанах и дутых чёрных куртках, в вязаных круглых шапочках по самые глаза – похожие друг на друга, как братья. Они держались по-хозяйски и косились на него недобро. От них несло перегаром, дешёвым табаком, жареными семечками. – Закурить есть? – задал банальный вопрос тот, что стоял посередине. Два его спутника переглянулись и мерзко гыгыкнули. – Не курю, – спокойно ответил Карельский. – И денег нет у меня, все потратил. И телефон дома забыл. «Тройняшки» не поверили – подступили ближе. Возможно, они не столько хотели ограбить, сколько припугнуть развлечения ради одинокого прохожего. Вероятно, стоило развернуться и побежать к мигающему светофору на перекрёстке – к людям. Но Карельский – всё равно уже влип, куда деваться! – махнул тростью и заехал её увесистым концом одному из парней по лицу. Тот схватился за нос, размазав пальцами выступившую кровь: – У, сука!.. Карельского ударили с ноги в живот. Не со всей силы – так, слегка, но он поскользнулся на снежной слякоти и упал, скорчившись. Рука разжалась, трость откатилась в сторону. Подумал: хорошо, что отдал деньги старушке. Лучше уж ей, чем этим. А колокольчик, наверное, разбился. Так и не услышал, как звенит. А хорошая ведь была сказка, жаль. И как же теперь перед теми, кто ждёт лектора в зале дома культуры, неудобно! Позвонят, а телефон и в самом деле дома. Ответит Машуня, станет волноваться, куда пропал. Он услышал вдруг из кармана слабое – «динь-динь-дон». Неужели всё-таки телефон взял с собой? Удачно… Или, наоборот, – плохо, теперь точно отберут. А потом раздался шум подъезжающего автомобиля. – Эй! Вы что творите, сволочи! – закричал кто-то. Карельскому голос показался знакомым. Те, что напали на него, запереговаривались между собой обеспокоенно. – Это чё за хрен с горы? – Да тот самый пидор, с которым по осени сцепились – помнишь? Псих недоделанный. – Больно смелый. – По ходу, он тут не один, вся их банда в тачке. – Ох, и банда – одни девки. – Да ну… визг поднимут, ментов вызовут. Оно нам надо? Валим, ребят!.. Карельский ощутил, как сильные руки помогают ему подняться. – Вы как? – Руки-ноги целы… вроде бы. – А голова? Вдруг сотрясение… Пойдёмте в машину, подкину вас до больницы. – Всё в порядке, правда, – перетерпев боль в ноге и пояснице, Карельский выдавил улыбку. Он узнал в своём спасителе кареглазого фаерщика Виля – перед ним совершенно не хотелось казаться немощным старикашкой. – Подкинь лучше до дома культуры, меня ждут с лекцией. – Какая лекция, вы с ума сошли! – воскликнул парень, очень напоминая Карельскому Машуню – та обычно так же горячо за него переживала. – Надо. Целый зал народу, поздно отменить. Ты же сам выступаешь перед людьми – знаешь, каково это. Виль нахмурился, но кивнул. – Ладно. Садитесь в машину. Карельский взял протянутую ему трость, втиснулся на переднее сиденье старенького опеля. На заднем сидели, обнявшись, две испуганные девушки. Он вспомнил о близняшках. Восемь лет или восемнадцать – не такая уж большая разница, тем и другим наблюдать драки на пустырях ни к чему, пусть и из окна автомобиля. О чём этот Виль думал, когда тащил с собой малолеток! Впрочем… это ведь случайность? Не для того же примчался сюда фаерщик, чтобы его, Карельского, спасать. – Это Кира и Леся, – представил парень подружек. – Мы выступаем вместе… ну, вы видели. А я… – Знаю, Виль, – Карельский с наслаждением произнёс его имя. – А мы вас тоже знаем! – защебетали практически в один голос фаерщицы. – Вы к нам в колледж приходили про старинную живопись рассказывать. Эдуард Георгиевич, верно? – Не Эдуард, – поправил он. – Эдвин. – Вы из Прибалтики? – заинтересовался Виль. – Имя такое… нездешнее. – Виль – тоже звучит непривычно. – Так прадеда звали. Сто лет назад были в моде чудные имена, особенно у циркачей. – О, так ты из цирковой династии, получается. – Никакой династии давно уже нет – бабушка вышла замуж за военного, а родители преподают математику, какой тут цирк. Они меня еле терпят – не оправдал надежд. Так всё же – что с вашим именем? – Просто мама была страстной театралкой, – признался Карельский. – Её в роддом увезли на скорой из зрительного зала, с премьеры «Королевы чардаша», вот и назвала сына именем героя оперетты. Родись я девочкой – быть бы мне Сильвой! Странно было рассказывать семейные предания второпях, будто случайному попутчику. Но всё же лучше так, чем перебирать подробности произошедшего только что или лихорадочно прокручивать в голове текст предстоящей лекции. – А почему вы сказали – была? – спросил Виль. – Сейчас ваша мама спектаклей не любит? – Мама умерла, – погрустнел Карельский. – Ох, простите… – Ничего. Это давно случилось, мне пять лет было. Отец меня один воспитывал. Долго не решался снова жениться – не хотел мачеху в дом приводить. Создал новую семью, когда я был уже взрослым, а сам он – в преклонном возрасте. Два года назад его не стало… – Простите, – повторил Виль. – Не хотел вас расстраивать, я не знал. – Ничего. Всё равно когда-нибудь рассказал бы обо всём. Мы же будем, – Карельский смущённо покосился на девчонок, – общаться? Хотел сказать – встречаться, но при посторонних постеснялся выразиться так конкретно. Впрочем, Виль, как ему показалось, понял правильно. Его рука на руле дрогнула. – Вы… уверены, что это нужно? – уточнил он. – Конечно, я понимаю: ты молод, у тебя насыщенная яркая жизнь, а я скучный музейный работник, хромой инвалид, почти старик. – Какой же вы старик, вы ещё очень даже… – Виль не договорил, осёкся. – Не в этом дело. – Виль, я ведь не навязываюсь, – осторожно выговорил Карельский. – Но… должен же я отблагодарить за спасение. Хотел бы пригласить тебя поужинать. В любой из вечеров, когда ты свободен. – Не получится, – вздохнул тот. – До самого Нового года выступаем в плотном графике: днём на детских ёлках, вечерами на корпоративах. Свободно выдохнем только тридцать первого – да, девочки? Кира и Леся весело зашумели, подтверждая. – А что насчёт самой новогодней ночи? Ох, извини – у тебя, наверное, свои планы. – Нет никаких планов. С ними, – он кивнул на девчонок, – выпьем по бокалу лимонада и разбежимся. Кира с родителями встречает Новый год, а Леся – с молодым человеком. – Тогда… могу ли я пригласить тебя к себе? – оказалось, что это так сложно произнести. Но он справился. – Домой?.. – Да. У меня ёлка красивая, до потолка. Додумался, конечно, – парня в гости ёлкой заманивать. Ещё бы коллекцию марок предложил посмотреть. – Вы бы ещё альбом с марками показать пообещали, – усмехнулся Виль, словно угадал его мысли. – Если интересно, то – пожалуйста. – А он что – правда есть? – Правда. – Ну, вы даёте! Нет, в самом деле это было бы здорово, только… В качестве кого я там появлюсь? Вы ведь… я знаю, не один живёте. Как к этому отнесётся… – Мария Владимировна? Она будет рада, – искренне уверил его Карельский. Виль озадаченно качнул головой. Машина остановилась. – Что – уже приехали? – Да. Прощайте. Впрочем… подождите, Эдвин Георгиевич. – Ох, давай без отчества. И… можно на ты. Сам же говоришь, что не старик. – Хорошо. В общем, я согласен, я приду, – Виль достал телефон. – Диктуйте номер, тридцать первого я позвоню вам… тебе. Директриса клуба, перехватив Карельского у помогшего ему подняться по лестнице Виля, заахала: – Господи, Эдвин Георгиевич! Пальто в грязи, хромаете сильнее, чем прежде. Что случилось? – Ничего страшного – упал, скользко на улице, – соврал он. – Я вам позвонила, а трубку взяла Мария Владимировна… Так он и предполагал. – Как она? – Взволнована очень. Сюда едет. – Боже… Успокойте её, Лидия Ильинична, умоляю. А я пойду в зал. Не разбежалась моя публика? – Вас терпеливо ждут. Я им документалку про Великий Устюг на большом экране включила. – Отлично! То, что надо. Подготовленная лекция вылетела из головы, и Карельский полтора часа вдохновенно делился с внимательными слушателями впечатлениями от прошлогодней поездки с Машуней и близняшками на родину Деда Мороза, а затем и детскими воспоминаниями – как отмечали Новый год, когда отцу было меньше лет, чем ему самому сейчас, и была жива мама. В холле его ждала встревоженная Машуня. – Ты же обещал, Эд, а сам снова… – Прости, что заставил тебя волноваться. Но это правда была случайность. – Случайность?! – вспылила Машуня. – Да ты постоянно ищешь приключений на свою пятую точку. – Скорее, приключения сами её находят, – печально пошутил Карельский. – Тем более! – даже не улыбнулась она. – Бродишь где-то один. Если бы с тобой рядом был кто-то, способный тебя вытаскивать из всех неприятных ситуаций, в которые ты вечно вляпываешься… – Теперь есть, – уверенно сказал Карельский. – Сегодня этот человек меня спас. – Ух ты! Я его знаю? – В какой-то мере – да. И, думаю, будет шанс познакомиться получше. Я пригласил Виля к нам на Новый год… – Ой! Эд, ты с ума сошёл. Какие гости – в холодильнике шаром покати, в квартире беспорядок, в голове сумбур. Предупредил бы раньше! – Раньше я и сам не знал. Накинув пальто, заботливо собственноручно вычищенное директрисой, Карельский сунул руку в карман. – Лидия Ильинична, там ведь стёкла были от разбившейся ёлочной игрушки. Вы не поранились? – Не было стёкол, Эдвин Георгиевич. А игрушка была. Красивая вещица. Я вам в коробку от чая упаковала её с ватой, а то и впрямь разбить недолго. Колокольчик, целый и невредимый, сиял серебром на белом и мягком. Не звенел. Тогда, на пустыре, – неужели послышалось? …Наступило тридцать первое декабря. В квартире всё блестело – от наряженной ёлки до последней чайной ложечки. Подарки для близняшек, для Машуни и Виля были тщательно завёрнуты и надёжно спрятаны, а блюдо с холодцом и бутылки с обычным и детским шампанским ожидали своего часа на подоконнике. Машуня рубила на салат солёный огурец и варёное яйцо. Девчонки доедали сладости из пёстрых пакетов, полученных на школьной ёлке, и хохотали над приключениями мультяшных зверушек. Карельский слонялся из угла в угол, не зная, чем занять себя. Смотрел на сияющий серебряный колокольчик, пристроившийся в еловых лапах между огромным синим шаром и фигуркой, изображающей то ли матрёшку, то ли расписанного под хохлому снеговика. Волновался. Изорвал в клочья десяток бумажных салфеток, словно на ромашке гадая, – придёт, не придёт. На пиликанье домофона он выскочил, забыв о хромоте, и чуть не упал, запнувшись о коврик. Надавил на кнопку и ждал в прихожей, считая шаги желанного гостя по лестнице и глухие удары собственного сердца. А потом слушал колотящееся сердце Виля, прижимаясь к его колючему шерстяному свитеру под распахнутой курткой, пока тот нежно и уверенно вёл рукой по его спине – от шеи к пояснице. Поцеловаться не успели – Виль отстранился от него, бормотнув что-то невнятное. – И вас с наступающим, молодой человек! – решительно поприветствовала гостя Машуня. – Вы Виль? А я Мария Владимировна. Можно, впрочем, и без отчества, просто Маша. Почти родственники ведь, да? – Так вы… не жена Эдвину, вы его сестра? – ахнул от внезапной счастливой догадки Виль. – А я ведь надумал всякого… Отчества разные – вы, наверное, двоюродные или сводные? – Я не сестра, – призналась Машуня. Виль, успевший приникнуть к Карельскому, снова отшатнулся от него, но та успокоила. – Т-ш-ш, всё хорошо. Разве Эд не успел рассказать? Я в некотором роде его мачеха. Но не такая злая, как в сказке, так что мы прекрасно ладим. – А девочки… – Мои сестрёнки, – Карельский обнял за плечи подбежавших к нему близняшек, которые смотрели на гостя с любопытством и без опаски. – Галя и Юля. – Там, в комнате, что-то звенит, – тут же доложила то ли Галя, то ли Юля, а вторая сестричка быстро закивала, подтверждая. – Телефон? – Нет. Телефон же не может быть на ёлке! Там… такое серебряное и звонкое «динь-динь-дон»… – Колокольчик звенит, – проговорила-пропела Машуня. …Старушка, обмотанная шарфами, глядела на экран телевизора с выдернутым из розетки шнуром, любовалась счастливыми лицами людей: двух мужчин – молодого и постарше, замерших в объятиях друг друга; женщины, наконец, переставшей беспокоиться за своего взрослого пасынка, потому что теперь есть кому за него заступиться; сестричек-близнецов, радующихся просто тому, что Новый год скоро-скоро наступит. Она слушала негромкую песню своего колокольчика – «динь-динь-дон» – и по-доброму улыбалась беззубым ртом.