Что я делаю?

За окном стоит поздняя ночь, когда гарпия впопыхах надевает плащ. Её ручной волк недоумевающие смотрит на хозяйку, пока она нервно отводит взгляд в сторону — Да я так.. Грехи замолить. Яна встряхивает свои крылья, на которых уже успели застыть едва заметные льдинки. Церковь перед ней кажется такой заманчиво приветливой, тёплой и отчего-то родной. Это ощущение до того странное, что она кутается в свой плащ пуще прежнего, скрывая покрасневшие совсем не от холода щёки перед священником. Он смотрит на птицу с крыльца, так понимающе, пронизывает своим дружелюбным взглядом всю её душу, заставляя нервничать и стыдиться не пойми чего. Никто прежде не мог такого сделать, даже весьма строгий в нужный момент отец не заставлял так нервничать. Тем не менее, он не заставлял её желать новой встречи. И даже если и заставлял, желание это было куда приличнее нынешнего. Яна встаёт напротив и смотрит с нервной ухмылкой на проход: — Если я зайду ничего не будет, верно? Зная меня, церковь и загореться может, — она и сама не понимает неловкая ли это шутка, чтобы скрыть какой-то страх, застрявший где-то в груди, пульсирующий по всему телу, или это вполне честное утверждение. — Что ты, это здание поведало людей куда хуже нас с тобой, — улыбка Такуми такая блаженная, что в ней хочется утонуть и не думать вовсе. Разум подсказывает Сойер — один неверный шаг и её съедят чужое остроумие и ловкий язык. — Отчего-то у меня было предчувствие, что ты сегодня придёшь. Неужели грехи давят на тебя, дитя? Чужая рука ложится на её щёку и это до тошноты приятно. Яна проглатывает то ли подступающую панику, то ли очередной порыв безумного желания. Проницательный взгляд рассматривает всё её дрожащее нутро, видя каждую грязную мысль в её потемневших глазах, но красный напротив выглядит куда более озабоченным чем-то своим. Они оба называют это лишь интересом. Верно, ими ведёт лишь неразумный интерес, от того всё повторяется по новой. Процесс отнюдь не несёт за собой цели получить что-то, помимо новой информации. — Думаю, что каждая секунда без вас, господин священник, всё ближе подгоняет меня к грехам. Без вас бесы бродят за мной и наблюдают за каждым моим действием, понимаете, отец? — она ластится, поддаётся и полностью теряет контроль над собой. Приятная дрожь проходится по всему телу, когда она слышит тихий смешок. — Пройдём же внутрь, гость. Здесь ты можешь переждать бурю и не думать о демонах за святыми стенами, — мягкий голос так и манит, от того Яна без раздумий идёт за мужчиной, держа его руку как можно крепче. Это не может не вызвать улыбки. — Неужели мой ангел так соскучился по нашим встречам? Гарпия мешкается, не сразу находя в себе силы признаться. — Господин Такуми, мне не хватало вас. Понимаете ли, пусть я и не совсем человек или гибрид, но моё птичье нутро требует тепла. На улице ужасно холодно, а дома и того хуже, — она безбожно краснеет, опирается спиной на ближайшую скамью и отводит взгляд. Щёки горят, маленький хвостик под одеждой, как и мягкие крылья, передёргивает. Конечно же от холода, уверяет гарпия себя. Ей казалось, что даже такие прелести жизни становятся неинтересны с возрастом, но вот она Яна — краснеющая перед ехидно улыбающимся священником, который той и в дети годился бы. — Вот как.. Неужели никто другой не может дать тебе тепло человеческого тела? — Такуми так наигранно удивлён, что добивает бедняжку. Он даже не скрывает своей маленькой игры, поддразнивает ещё больше. — Я думала, что вы с удовольствием пригреете у себя любого, кто придёт в эту церковь? — путешественница вдруг складывает руки на груди, пытаясь выглядеть как можно непринуждённее, чем вызывает неподдельный смех. — Это так, но ты не ответила на вопрос, — он подходит ближе и вновь наклоняется прямо к лицу, смотрит хитро, словно лиса. — Не знала, что священники могут быть такими жадными до комплиментов. Или это только вы, господин? — Ну же, зачем нам эти формальности, когда нет никого, кто мог бы рассказать другим о наших грехах? — он тянется ближе, проговаривая свои слова прямиком в девичьи губы. — Такуми, — забавно протестует ангел, а имя звучит так неуверенно, будто его пытаются с опаской распробовать на вкус. — Никто не даст мне того же тепла, что ты. Всё что она помнит точно, так это до боли в сердце манящую улыбку, поцелуи и собственные попытки искусать чужую шею. Кажется, что прошло всего пару секунд, а на Яне нет ни плаща, ни чёрной накидки. Её хватает лишь на глухие вздохи от одного только прикосновения к себе, в глазах расплывается всё окружение. И плевать ей на неудобную одежду, и на то, что она опять поддалась чему-то такому низменному, как похоть, ведь тепло чужих рук на рёбрах слишком приятно контрастирует с холодом всего её тела. Яна из последних сил оттаскивает от себя несколько недовольного этим священника и прочищает горло. — Может хоть сядем как-нибудь на скамью или.. Такуми закатывает глаза и лишь фыркает на такое поведение гарпии. — Ангел, неужели ты не хочешь забыть о чём-то таком мелком? Я даю тебе разрешение, забудь всё, что тебя беспокоит. Ни мой, ни твой бог не смотрят на нас сейчас, — он утыкается ей в ключицы, борясь с желанием слабо укусить кожу и показать своё раздражение ещё ярче. Гарпия чувствует, как сквозняк проходит по всей её спине и только сильнее вжимается в мужчину напротив. Может ей и вовсе не стоит теряться сейчас в чужих алых глазах, поддаваться и давать опускать свои штаны, может и не стоит так крепко держаться за чужое одеяние, но Яна здесь и она по-настоящему грешна. Впервые в жизни ей стыдно до слёз, но отчего-то так хорошо, что она даёт всему свой черёд. Когда гарпия возвращается домой, за окном уже светает. Лишь пёс поднимает мордочку с подушки и смотрит на неё сонно. Уши Яны краснеют мгновенно, ей хочется забыть всё, что только что было. И редкие, несдержанные укусы на теле, и неровное дыхание над ухом, и фантомные ощущения рук на бёдрах, наверное уже давно покрывшихся фиолетовыми пятнами. Всё до единого, а больше всего — эту гордость и удовольствие от мысли, что она довела кого-то столь рассудительного, как святой отец, до тупого желания и пренебрежительного обращения к ней. — Ириска, не смотри ты на меня так, — гарпия закатывает глаза и плюхается к собаке. От чего только Яна чувствует какую-то горечь, вспоминая всё то, что происходило от силы полчаса назад? "Я всегда буду рад тебе в своём пристанище", — проносится бархатный голос священника в голове. Ах, вот оно.