Все тебя заждались, Нил

      Первой мыслью после болезненного возвращения на этот свет (как пафосно, не правда ли? Но для Эндрю пробуждение было именно таким — настолько паршиво он себя давно не чувствовал) было недовольство тем, что его запихали в больницу. Второй — у него есть весомый аргумент не играть в экси до конца сезона минимум. Третьей, возникшей от вида всей лисьей команды, рассредоточившейся по палате — где, мать его, Нил.       Маячили и раздражали почему-то ухудшившийся взор даже старшекурсники. Элисон методично подпиливала свой и так тошнотворно идеальный маникюр, Дэн и Мэтт дремали, привалившись к одной из стен, а Рене (единственная, кто своим присутствием не вызвала раздражение) сидела на стуле около кровати и поглаживала крестик. Семья Эндрю облюбовала наверняка стащенный из приемной диван — и как Ваймак смог договориться с больницей, оставалось загадкой.       — Если ты молилась за мое здоровье, я подожгу какую-нибудь церковь, — не удержался от комментария Миньярд, щурясь на подругу. Она, заслышав его хриплый и убитый продолжительным молчанием голос, мягко улыбнулась. Остальные Лисы переполошились и сгрудились вокруг кроватей — даже Мэтт и Дэн поднялись вполне резво, будто и не спали пару мгновений назад. Все эти яркие пятна и смазанные лица вызвали мгновенную вспышку головной боли, отчего Эндрю немного поморщился и скатился на подушку.       — Я говорил тренеру, что он быстро оклемается, — тем временем, прокомментировал Кевин достаточно громко, чтобы его голос мерзко ударил по ушам. Следом послышалось дружное ворчание остальных Лисов, которые знали, о чем он заговорит. — А значит, и в игру вернется быстро.       — Кевин, у Эндрю множество травм, — мягко проворковала Рене, но Миньярд был уверен, что ее взгляд блестит от мелькнувшей в глубине зрачков стали. — И после аварии открылось внутреннее кровотечение. Ты действительно хочешь поговорить об игре?       — Завались, Кевин, — неожиданно произнес Аарон, пихнув нападающего плечом. Он явно знал о состоянии близнеца больше как минимум благодаря своему образованию, поэтому, как только Дэй открыл рот, грубо придавил его пальцы ногой. — У Эндрю блядский гипс на руке. Если у тебя есть зелье по сращиванию костей, то можешь воспользоваться им, когда я сломаю тебе гребанный палец.       Эндрю почувствовал, как внутри зашевелилось приглушенное тепло от того, что брат заступился, но он предпочел удавить это чувство. Вновь обвел палату взглядом, щурясь.       — Джостен с Ваймаком? — хрипло спросил он. Все Лисы умолкли в один миг, и Миньярд готов был поклясться, что они начали старательно отводить глаза. Даже радостный Ники, удивительным образом еще не завопивший от радости, что его кузен очнулся, сдулся и как-то сжался. — Рене?       — Он… — Уокер вновь вцепилась пальцами в крестик, а остальные старшекурсники предусмотрительно сделали несколько шагов от кровати. Они умом понимали, что Эндрю вряд ли в том состоянии, чтобы вредить людям, но инстинкт самосохранения вопил о приближающейся опасности. — Он пришел в твою палату после аварии, а потом исчез. Ночью. Утром Мэтт увидел записку на кровати. С благодарностями и извинениями.       Эндрю не сразу понял, что его плечи дрогнули от короткого смешка, вырвавшегося из груди. Это был не результат таблеток, вовсе нет — это было недоверие, насмешка над чужими словами, как будто это была неудачная шутка. Но Миньярд почему-то знал, что ему говорят правду. И он убедился в этом, когда в палату вошел Ваймак — резко осунувшийся и согнувшийся под тяжестью свалившихся на него переживаний за детей, с глубокими морщинами на лбу и в уголках глаз. Без Нила.       — Проваливайте, — Эндрю позволил уголкам губ приподняться в назревающем оскале. Ники сделал шаг вперед, хотел что-то сказать, но Кевин резко схватил его за руку и на недоуменный взгляд покачал головой. Его проницательность, не убитая кучей алкоголя, позабавила Эндрю. И он уж точно не хотел признавать, что ему было до боли в груди приятно осознавать, что семья начала понимать односложные ответы и осознавать, когда его лучше оставить одного.       Лисы достаточно быстро выскочили из палаты, оставив Миньярда наедине со своими мыслями, и он притянул колени к груди, не обратив внимание на то, что тело протестующе стало ломить. Здоровая рука вцепилась в щиколотку, а лоб вжался в ноги. Эндрю не издал ни звука, кроме протяжного вздоха, в который вложил все эмоции.       Спустя час он смог разогнуться, уставиться в потолок и растянуть губы в ухмылке.       — Ты не сдержал обещание, Джостен. Ты не дал себя защитить, — Миньярд запнулся, а потом зажмурился. Слабость в искалеченном теле отрезвляла, показывала, почему Нил ушел, но верить не хотелось.       Люди никогда не жертвовали чем-то важным ради Эндрю. От него всегда ждали защиты, плевать хотели на чувства «психопата», не контролирующего свои эмоции и действия.       А Нил пожертвовал.       Своим спокойствием ради безопасности Лисов. И ради Эндрю.       От этого осознания тошнило. Хотелось вспороть себе грудную клетку, вытащить бешено бьющееся сердце, чтобы перестать испытывать выжженные таблетками чувства. Но когда рука сжалась на больничной сорочке, Эндрю почувствовал, как трясутся пальцы.       Можно было не врать хотя бы самому себе. Больше всего Миньярд хотел вновь почувствовать под ладонью неровность шрамов Нила, прикоснуться в жестким медным прядям, заглянуть в голубые глаза, в которых всегда плескалось столько эмоций, что можно было утонуть.       Эндрю хотел утонуть в нежности и обожании, с которыми на него смотрел Нил.       Но Нила больше не было.       И вместе с ним из Эндрю будто вырвали что-то, что позволяло испытывать сдавленную радость, растущую с каждым днем.       Внутри поселилась пустота просто от осознания того, что он снова остался один.

~*~

      Когда организм восстановился достаточно, чтобы Эндрю мог не просто валяться в постели целыми днями, с большим трудом терпя прикосновения заботившихся о нем медсестер (Ваймак просил, чтобы все процедуры проводили, пока пациент спит, но Миньярд просыпался каждый раз, когда дверь в палату распахивалась), он потребовал телефон. Голова больше не болела от шума и большого количества света, его не тошнило от одного вида еды, поэтому мысли начали перекатываться по черепной коробке с огромной скоростью.       Он благодарил свою великолепную память редко, но это был тот самый момент. Он также был рад, что Джостен наверняка ослушался своей матери и вложил в папку клочок бумаги с номером телефона и одним словом: «дядя». И Эндрю не мог не позвонить по британскому номеру, если внутри что-то натянулось от болезненной надежды.       — Кто звонит? — грубоватый голос с акцентом вырвал Эндрю из мыслей. Он вздохнул, будто вспоминая, каково это — говорить, а не рычать на каждого входящего в палату человека.       — Я нашел этот номер у… — Эндрю на секунду задумался, как лучше назвать Джостена — выясненным накануне настоящим именем или Нилом, — но судя по состоянию бумажки, «дядя» может и не понять, что за фрукт такой, этот Нил, — Натаниэля.       В трубке послышался неровный вздох — и Миньярд понял, что не ошибся с выбором.       — Он в порядке? — голос сразу потеплел, но так незначительно, что любой менее внимательный человек бы и не заметил этого. Однако Эндрю заметил. Именно поэтому он не сбросил вызов, а продолжил выталкивать из себя слова:       — Он сбежал. Я хочу знать, можете ли Вы помочь вернуть его и заставить прижать свою задницу к одному месту.       — Почему он устроил побег? Куда? Кто ты, черт возьми, такой, если Натаниэль доверился настолько, чтобы дать мой номер? — мужчина, который взаимно не назвал своего имени, начал давить вопросами, и полностью не пришедший в себя Эндрю едва не потерялся в потоке речи.       — Все, что оставил Натаниэль — чертова записка с извинениями, — прошипел Эндрю в раздражении. Голова снова начала побаливать. — Думаю, к бегунку на хвост сел его ублюдочный отец, который решил через друзей Натаниэля показать свою власть.       — Удивительно, что ты столько знаешь… — пробормотал «дядя» в задумчивости. Повисло молчание на какое-то время, будто он что-то решал. — Его отец не мог сделать что-то сам, потому что в тюрьме. Разве что его люди. Я ничего не могу сделать, пока Натан не выйдет на свободу.       — Я уверен, что Натаниэль простит Вам заминку в несколько месяцев, — Эндрю сбросил вызов, не прощаясь, потому что боялся показать свою слабость.       «Просто верните мне его», — он определенно не хотел, чтобы хотя бы одна живая душа услышала это.       Следующие несколько дней Эндрю молчал, исчерпав силы на разговоры. Он просто… надеялся? Наверное, да. И об этом он тоже не скажет никому. Даже чертовому Джостену, какой бы новой фамилией он ни обзавелся.

~*~

      «Дядя» связался с ним лишь раз, сухо предупредил об осторожности, потому что Натан Веснински вышел из тюрьмы, и пообещал решить вопрос с его существованием. И он не соврал. В конце марта пришла вторая весточка, короткое сообщение: «Готово».       «Дядя» не давал обещаний, просто говорил и действовал, не размениваясь на сантименты. И это то, что было нужно Эндрю. Это знание разбавляло его тошнотворное восстановление в кругу семьи, следящей за тем, чтобы Миньярд выполнял все рекомендации врача и занимался физиотерапией. Он даже позволил Ники сесть за руль починенной Мазерати, чтобы его нелепое вождение позволило вновь ощутить скорость, бьющий в лицо ветер, уставиться замыленным взглядом в распростертое впереди шоссе. Именно в одну из таких поездок его телефон зазвонил. И от мелодии, которую он собственноручно поставил много месяцев назад, сердце заколотилось как сумасшедшее.       — Тормози, — как-то сбивчиво потребовал Эндрю.       — Что случилось? Тебе плохо? — Ники зачастил с вопросами, но приказ выполнил. Он повернулся к кузену всем корпусом, испуганно вглядываясь в лицо с расширенными от неверия глазами. Эндрю смог совладать с эмоциями и ответить на звонок, чувствуя, как пальцы подрагивают. Казалось, что прошла целая вечность, но Миньярд смог осознать, что он пропустил всего три гудка, настолько быстро все произошло.       — Кролик видел последние новости? — хрипло спросил Эндрю, слыша сбитое дыхание и мысленно радуясь, что его состояние вряд ли заметят. Но он ошибся, если подумал, что смог сделать свой голос достаточно скучающим. Ники сразу крякнул и включил радио, по которому вещали о смерти Натана Веснински. На лице отразилось непонимание, но дрожащие от сдерживаемой улыбки губы Эндрю заставили замолчать в тряпочку и во все глаза наблюдать за происходящим.       Видеть кузена таким было непривычно. С января он напоминал лишь тень себя, либо молчал, либо плевался ядом во все, что движется. Он уничтожал все вокруг себя, даже с загипсованной рукой в приступе ярости смог прижать Кевина к стене и вытрясти из него настоящую фамилию Нила, а потом вмиг терял весь запал и запирался в комнате на несколько часов. В пепельнице после этого было слишком много окурков для человека, который не переживает моральное потрясение, как бы ни пытался это скрыть.       — Все тебя заждались, Нил, — наконец, выдавил из себя Эндрю, а Ники с большим трудом сдержал вопль. Зажав себе рот, он боялся издать неправильный звук и нарушить такое хрупкое равновесие внутри кузена. Болезненно-саркастическое высказывание, которое последовало за такими важными сейчас словами, он пропустил мимо ушей.       Потом Эндрю отправил короткое сообщение на номер «дяди», который подстроил пожар, собрав в одном доме всех самых преданных последователей Балтиморского Мясника.       Спасибо       И Эндрю Миньярд определенно возненавидел ночь с тридцатого на тридцать первое марта.       И, наверное, именно следующее утро позволило ему вздохнуть полной грудью спустя много времени. Потому что Нил (Натаниэль, Эндрю, Абрам — да плевать, его рыжее бедствие может ходить с каким угодно именем) снова был рядом. Осунувшийся и похудевший, он смотрел с какой-то усталой радостью, впервые за долгие месяцы растянув губы в короткой улыбке.