Вспомни меня

      Дженнифер сидела на лавочке в драных джинсах и майке, — так себе выбор одежды поздней осенью, — вся дрожала от холодного ветра, пробирающего до костей, но с места не вставала, упрямо вглядываясь в окна дома напротив, в ожидании, когда там погаснет свет. Пьяный голос отца был слышен даже отсюда, и девушка понимает, что есть шанс остаться ночевать на улице, поскольку до его отхода ко сну возвращаться домой смысла не было. Она придет, и скандал разгорится с новой силой, а матери опять станет плохо. Хотя, ей так или иначе плохо, только вот что-то менять в своей жизни женщина отказывалась. Судя по возмущениям матери, дебош достигал апогея, а значит можно было даже прогуляться до парка, или, — что логичнее, — посидеть в каком-нибудь теплом месте, типа кафе или пицерии, но девушка не могла, и не только из-за отсутствия денег в карманах. Отец бил мать. Бил, когда пил, а пил все чаще и чаще. Та не уходила от него, покорно терпела все издевательства, и даже страдания дочери не возымели на женщину должного эффекта. Более того, она не позволяла ей даже заступаться за себя, говоря, что так она злит отца еще больше. Постепенно Дженнифер перестала бросаться защищать родительницу собственной грудью, предоставив ей самой разбираться с мужем, а сама стала уходить из дома, тем не менее, не так уж и далеко. Она боялась оставлять мать одну, боялась как-нибудь вернуться к трупу, забитому до смерти, а потому и сидела сейчас на лавочке, отбивая зубами чечетку, глядя на то, как пьяный отец что-то втирает жене на кухне. Она забыла курточку, а в ней и пачку сигарет с зажигалкой, что было обиднее всего, ибо сейчас зависимость, взбудораженная стрессом, давала о себе знать, — ей жутко хотелось курить. — А задницу отморозить не боишься, малышка? Дженнифер поворачивает голову, уже готовая давать отпор какому-нибудь обдолбышу с района, и сталкивается с насмешливым, безумно хитрым взглядом пронзительных голубых глаз. В идеале, вестись на провокацию не стоило совершенно, — тогда агрессору станет неинтересно и он уйдет, — но так бывает лишь в идеале. Порой цель не просто оскорбить, а чисто довести до кипения, до точки невозврата, и отсутствие реакции на провокацию в таком случае — лучшая реакция. — Что, собираешься играть в молчанку? Ну, хорошо. — Мужчина резко оказывается совсем рядом и присаживается на лавочку почти вплотную, выдохнув Дженнифер в лицо сигаретный дым. — Я люблю игры. Если я, конечно, выигрываю. Пялиться на незнакомца с явным намерением привязаться, по меньшей мере, глупо, но мельком девушка успевает оценить чужой внешний вид, — кожаный плащ, выкрашенные в светлый зализанные волосы, грязные, явно заношенные штаны да тяжелые берцы, — и приходит к неутешительному выводу, что к ней пристал обкуренный панк, к тому же еще и пьяный сверху. Она сумеет описать его полицейским, — если он не пришьет ее, разумеется, — однако на данный момент выбора было ровно два: сидеть с ним на лавке или идти домой. Глубоко вздохнув, Дженнифер начинает играть в любезность. — Извините, я просто не нашлась с ответом. Милая улыбка, настоящее смущение, смешанное с испугом. У этого мужика такой взгляд, что по коже пробежал табун мурашек; маслянный, голодный, дикий, шальной, — девушка уже поняла, что он либо захочет изнасиловать ее, либо убить, а может и то и другое, причем в любой последовательности. — Ничего, куколка, я тебя прощаю. Ух, да ты вся дрожишь! — Выкинув окурок на дорогу, белобрысый улыбается во все тридцать два, медленно проведя кончиком языка по верхней губе, и наклоняется к старающейся не показывать нарастающей паники девушке еще ближе. — Хочешь, я тебя согрею? Дженнифер орет так, что даже ее отец на кухне прекращает скандалить, высунувшись в окно. В нем даже просыпается что-то человеческое, когда он видит, как дочь бежит домой со скоростью звука, а за ней в догонку рвется какой-то явно обгашенный тип, а потому ссора в семье Монтгомери быстро прекращается, сменившись решением куда более насущной проблемы: панк, пытающийся пробраться в их дом через открытое на кухне окно, имел такое лицо, что можно сразу в фильм ужасов без кастинга и грима. Но он не мог залезть, как ни старался, и удар сковородкой по лицу быстро охладил пыл попасть внутрь. — Ну и ладно! — Орет он, ударив со всей дури ботинком по карнизу. — Ну и вали к черту, дура! Могли так классно провести время… Дженнифер в ту ночь вообще не спит, а на утро мать разрешает ей не идти в школу. Но проходят сутки, потом вторые, а девушка все еще видит зловещее лицо этого ночного сумасшедшего, и, что хуже всего, какое-то неведомое чувство подсказывало ей — они еще встретятся вновь.

***

      Работать официанткой в местной дешевой забегаловке не являлось пределом мечтаний молодой девушки, к которой каждый третий пьяный мужик желал если не залезть под юбку, то хотя бы хлопнуть по заднице, однако иного выбора не было, как впрочем и надежд на что-то хорошее в будущем. Дженнифер устало протирает последний столик в зале, с отвращением вляпавшись в чью-то блевотину, и старается всячески прогнать зудящую в голове мысль, чем она заслужила такое дерьмо в своей жизни. Училась она хорошо, любила читать, никого не обижала и старалась даже, — правда, до поры до времени, — понять и принять собственного отца-алкоголика, пытаясь помочь ему бросить пить. Последнее успехом не увенчалось, но в целом девушка не была оторвой, бессердечной сукой или же гулящей налево и направо. Так в чем же дело? Почему она терпит приставания от дальнобойщиков в этом дрянном месте, дома вечно живет как на пороховой бочке, а вместо принца на белом коне ей достаются одни лишь отбросы? Может быть, она сама отброс, только не может принять это? Уже не веря ни в принцев, ни во что-то другое, Дженнифер почти смирилась с судьбой, надеясь лишь, что жизнь не станет еще хуже. Жизнь становится еще хуже, когда в забегаловку наведывается тот самый беловолосый панк в длинном плаще, который недавно едва не напугал ее до смерти, и просит бармена дать ему бутылку виски. Заметив замеревшую с тряпкой возле стойки девушку, на его губах расцветает кривая ухмылка. — Ух ты, какие люди! Ну, здравствуй, красота моя. Как жизнь? Дженнифер вообще не знает как реагировать; пытается закричать, но получается какой-то душный хрип, а ватные ноги совершенно не слушаются. Блондин явно чувствует ее страх, подходит ближе, облокотившись о стойку локтем, и улыбается еще шире. — Так и будешь на меня зенки таращить или скажешь что-нибудь? — Мы скоро закрываемся. — Как оригинально. — Мужчина берет у бармена бутылку, хлебает прямо из горла, и кидает на стойку мятые купюры. — А я не надолго. Он садится за один из столиков, закинув ноги прямо на только что вымытую поверхность, и смотрит с таким вызовом и наглостью, будто ему пренадлежит весь мир. Ну, в данном заведении и вправду не найдется кого-то, кто мог бы дать ему отпор, — старый вышибала и совсем молоденький бармен, комплекцией как начинающая балерина, были не в счет, — а потому Дженнифер принимает чужое нахальство молча, стремясь минимизировать контакт в пределах возможного. Но не выходит. — Ты тут блевотину не домыла, ты в курсе? Блондин льет на пол немного виски из бутылки, как раз в то самое пятно, в которое вляпалась сама Дженнифер, и смотрит выжидающе, надеясь на бурную реакцию. Вечно молчать да дрожать девушка не могла, попросту не умела, а потому все-таки вспыхивает, злобно стрельнув глазами. — Такую блевотину я вряд ли сумею отмыть. Чужой взор тотчас становится злым, опасным, а улыбка по-настоящему ядовитой. — А у дочурки алкоголика оказывается острый язычок. — А у безработного бродяги оказывается есть деньги. Кстати, что с лицом? Пластика или игра света? Дженнифер сейчас очень хорошо могла изучить чужую физиономию и, должна была признать, что мужик был молодым и очень симпатичным. Даже не так, он был красивым. Видимо там, на лавочке, это была какая-то дурацкая маска или разыгравшееся воображение. Все засранцы обычно очень красивые, что никак не соответствует их внутреннему содержимому, а потому быть падкой на внешность порой оказывалось весьма опасным. У этого блондина гадкую сущность выдавало не только поведение, но и взгляд, оскал, выражение лица; он был как дикий волк, готовый вот-вот броситься на добычу, и Дженнифер понимает, что перегнула. Как и всегда. — Слушайте, я не знаю, какого черта от меня надо, но оставьте меня в покое. Пейте свой виски и идите домой, мне еще действительно мыть эти полы. — Бедная, несчастная девочка. — Цедит блондин, отхлебнув из бутылки. — Никто ее не любит, никто не понимает. Я бы пожалел тебя, только мне плевать. — А мне плевать, что Вам плевать. Девушка уходит, чтобы вскоре вернуться с ведром воды и шваброй. Она начинает мыть с дальнего угла за стойкой, спиной чувствуя чужой взгляд. Бармен, — очень вовремя, — уже куда-то свалил, а значит если этот придурок решит прирезать ее между глотками виски, никто и не спохватится. — У меня нет дома. — Вдруг скучающим, тоскливым тоном говорит блондин. — Так куда же мне идти? — Я бы пригласила к себе, но, увы, папочка запрещает мне водить мальчиков в спальню. Ответом ей служит кривая усмешка, и на какое-то время воцаряется тишина. Дженнифер доходит до столика, где сидел этот засранец, тщательно драит пол, не глядя ему в глаза, но чужое ехидство чувствует почти кожей. Долго блондин не просидел молча, и в итоге снова заговорил. — И чем же ты еще занимаешься, кроме уборки чужого дерьма и покорности перед алкашом-папочкой? — Разношу дерьмовые заказы дерьмовым клиентам. — Жизнь — боль, не так ли? — Вся жизнь есть путь кровавый наш, усеянный слезами и презреньем. Строчка из стихотворения приходит на ум вполне естественно, — девушка любила читать, поэзию включительно, — но чужая реакция поражает; резко схватив Дженнифер за запястье, беловолосый панк пристально всматривается в ее лицо с абсолютно шальным выражением лица, и спрашивает глухим, севшим голосом: — Откуда ты знаешь эту строчку? — Из книги. — Девушка пытается вырвать руку, но выходит неудачно. — Уильям Прэтт, поэт был такой. Его творчество. — И тебе нравится его писанина? — Да. — Дженнифер наконец вырвает руку из захвата, тотчас отойдя от мужчины на несколько шагов. — Нравится. К великому удивлению официантки, блондин больше не пристает к ней и даже не явзит; допившись до нужной кондиции, он шаткой походкой плетется к выходу, однако у самих дверей все же бросает пытливый взор на девушку и говорит: — Твой Прэтт был неудачником. Его все презирали. — Идиоты всегда дурно отзываются о тех, кто не похож на них. Как и жалкие ничтожества. И вновь, никакой негативной реакции. Еще какое-то время помявшись у порога, мужчина выходит, а Дженнифер наконец позволяет себе выдохнуть, испытывая крайне смешанные чувства после этого странного разговора.

***

      Ей вновь снится бордель. Да, то был действительно бордель, что можно было понять хотя бы по тому, как были одеты мельтешащие туда-сюда девушки, и что с ним вытворяли их клиенты не только в удаленных покоях, но и прямо в главном зале. Она идет между ними медленно, словно некая могучая сила буквально пригвоздила ее к полу, и каждый шаг давался с великим трудом, но вскоре достигает соседней комнаты, где возле старого пианино сидел молодой человек в очках, в руках у которого была маленькая записная книжечка и карандаш. — Ваш облик прекрасный затмил мне свет и звезды! Нет, не так. Ваш лик… образ… восхитительный… Проклятье! Он не смотрит на нее, не видит, как она подошла к нему почти вполтную, стараясь как следует разглядеть его лицо, но не получается — молодой мужчина склонил голову слишком низко, а потому обзору представали лишь его пышные медовые кудри. Она хочет дотронуться до него, но стоило девушке протянуть руку, как вдруг видение начинает таять, а последнее, что она видит перед тем, как очнуться, это чудовищный оскал звериного лица и покрытые кровью острые клыки.       Та ночь была последней на неделе, когда Дженнифер ночевала дома в собственной постели, — на выходных отец снова напился, и тогда девушка уже по собственному желанию, без ссор ушла из дома к подруге с ночевкой. Подруга была любительницей оторваться в любое доступное время, а потому, не успевает Дженнифер переступить порог ее дома, как та уже зовет девушку в бар, где обычно тусовались мотоциклисты и рокеры. Немного подумав, та соглашается. Жалеет об этом она уже спустя десять минут, проведенных в заведении, поскольку компания, с которой общалась ее подруга, была весьма впечатляющей. То были не мирно играющие в бильярд байкеры, не спокойно раскладывающие партейку в карты обычные рабочие за столиком у стены, а явно дошедшая до кондиции шпана, встретившая новенькую оценивающим взглядом и глупыми шутками. Один из них пытается проявить к Дженнифер интерес, но та на контакт, мягко говоря, не идет. Парень отказом недоволен, лезет снова уже наглее, и в итоге девушка под предлогом покурить выходит на улицу, грузно упав на ближайшую лавочку у бара. — Огоньку не найдется? Опять он. Его голос Дженнифер уже может различить из тысячи, но на душе было так гадко и тоскливо, что она даже не реагирует на чужое присутствие, молча протянув зажигалку подсевшему блондину. — Что, свидание не удалось? — Какое свидание? — Недоуменно спрашивает девушка. — Вы что, следите за мной? — Не льсти себе, я просто был неподалеку. — Прикурив, мужчина отдает зажигалку обратно, глубоко затянувшись. — Видел, как ты с подружкой заходила. — Это не означает, что я туда шла на свидание. — А ради чего молодые цыпочки ходят в бары после полуночи? И да, кстати, а чего это ты не дома? Выгнали или сама ушла? — Вы задаете слишком много вопросов для того, чьего имени я даже не знаю. Блондин затягивается, вновь скривив в ухмылке губы, и бросает на сидящую рядом девушку лукавый взгляд. — Если хочешь познакомиться, могла бы спросить прямо. Меня зовут Спайк. От чужой самодовольности перехватывает дыхание, но Дженнифер отчего-то не отвешивает колкости в ответ. — А твое? Чего глаза таращишь? Нет, котенок, так не честно. Давай, я тебе свое, а ты мне свое. — Дженнифер. Завязывается до жути странная, но все же беседа, в ходе которой выясняется, что Спайка бросила любимая, он долго был депрессии, а в эту глухую дыру его привела жажда новизны ощущений. — Я делал все, что ей нравится, пытал ее, насиловал, кусал! Но она не вернулась ко мне, представляешь? Едва не поперхнувшись сигаретой, Дженнифер представляла. — Этот Саннидэйл вытянул из меня все соки. Здесь, в вашем захолустье, я чувствую себя… свободным. Да, свободным! Тут нет никаких кретинов, которые могут воткнуть тебе кол в сердце. Живи, гуляй, — тут блондин одаривает девушку многозначительным, явно пытающемся сойти за соблазняющий взглядом, — цепляй симпатичных куколок в переулке. — Желаю Вам удачи в новых начинаниях. Разговор пугал, а потому Дженнифер поспешила уйти. Только куда? Точно не к подруге в бар, точно не домой. Ей бы найти место, где можно переночевать… — Да ладно тебе, я же шучу! Чего ты такая дерганная? Расслабься. — Вы только что говорили про пытки, изнасилование и укусы. И я должна расслабиться? — Ну, некоторым женщинам нравится такое в постели. — Некоторым, но не всем. Доброй ночи. Она успевает дойти буквально до живой изгороди неподалеку, как ее догоняют, ухватив за локоть. — И куда это ты пошла? Вместо голубых глаз на девушку смотрели мутные серые, явно невменяемые, а пальцы на локте сжимаются еще сильнее. — Сара обещала, что ты меня сегодня повеселишь. — Сара обещала? — Дженнифер резко дергается, рванув рукой, а когда освобождается, отталкивает парня от себя. — Вот и спрашивай с Сары, раз она обещала. Ее вновь пытаются схватить, бубня под нос нечто не слишком адекватное, обдав парами алкоголя, а может еще и травы, но внезапно парня что-то или кто-то сносит с ног, отбросив от девушки на несколько метров в сторону. Издав слабый вскрик, она видит знакомую фигуру, придавившую типа из бара к земле, и не верит своим глазам. Она не обращает внимания на странно откинутую в сторону шею парня, в изгиб которой уткнулся тот наглый блондин, не слишком интересуется, почему бритый дружок Сары не поднимается на ноги, хотя Спайк его даже не бил. Когда неожиданный спаситель встает, оттерев что-то с губ рукавом плаща, Дженнифер шепчет благодарности, чувствуя, что коленки от испуга все-таки дрожат. — Эй, успокойся, цыпленок. Все нормально. И девушка понимает, что нормальность в ее жизни явно какая-то странная.

***

      Они просидели на крыше какого-то дома почти всю ночь, разговаривая то нормально, то как два идиота, перекидываясь колкими фразочками и ехидствами, однако было вполне неплохо, во всяком случае Дженнифер не чувствовала ни испуга, ни тоски, а случайные касания чужого плеча или бедра не вызывали отторжения, напротив, даже показались приятными. Откуда деньги у безработного прощелыги без определенного места жительства девушка не знала, но это ее мало волновало, ведь он всего лишь знакомый, приятель, спасающий от тоски, хотя еще совсем недавно он напугал ее до полусмерти возле дома, а потом поиздевался над ней в забегаловке. — Все мы одиноки, лапочка. Так или иначе, мы никому нахрен не сдались, потому что каждый заботится лишь о своей жопе. — Не каждый. Просто это очень сложно найти того в этом мире, кто искренне любил бы тебя. — Дженнифер грусто усмехается, опустив глаза. — Но в чем-то ты прав, и порой мы даже собственным родителям не нужны. Когда они перешли на «ты» сложно сказать, но это точно предложил Спайк. Вроде бы это произошло когда он почти заревел, вспомнив как отлично проводил время со своей бывшей возлюбленной в Европе, а может чуть позже, когда вспомнил какую-то упертую блондинку, которая весьма успешно надирала ему зад, пока мужчина жил в Саннидэйле. Что это за город, Дженнифер не знала, но вот посмотреть на ту, кто сумела уложить на лопатки такого, как Спайк, девушка не отказалась бы. Тем не менее, ремарку про родителей этот едкий панк не откомментировал в привычной для себя язвительной манере, и даже по-дружески боднул сидящую рядом Дженнифер плечом, взглянув почти что участливо. Почти. — А меня мама любила. И я ее тоже. Но, дьявол, это было так давно! Закурив очередную сигарету, блондин пустился в ностальгию, которая для Дженнифер была как ножом по сердцу. Ей вспомнить особо было нечего, и если у этого, на первый взгляд, бессердечного засранца имелась до сих пор тоска и привязанность к матери, — как бы он ни пытался спрятать истинные эмоции за глупыми кривляниями и желчью в интонации, — то вот его собеседнице повезло меньше. — Тебе есть что вспомнить. Она всегда будет жить в твоем сердце. А я уже даже не знаю, люблю я мать или просто жалею. Криво усмехнувшись, Спайк вдруг кладет ладонь на колено девушки, и, глядя ей в глаза, говорит: — Не любила бы, не думала бы о ней. Нам не больно, если в душу гадят те, на кого нам плевать. Они расходятся ближе к рассвету, которого отчего-то блондин страшился как самый настоящий вампир, но Дженнифер даже не чувствует сонливости или усталости. В отличие от подружки, которая привела девушку в бар, без проблем готовая подложить ее под своего приятеля, и которой было откровенно плевать на чужие душевные тревоги, Спайк оказался куда меньшим подлецом, чем казалось на первый взгляд. Его представления о любви были весьма по-звериному дикие, изречения порой противоречили друг другу, а поведение даже немного пугало, но Дженнифер расслабилась в его компании куда больше, чем когда-либо с кем-либо в последнее время. Словно ей попался кто-то такой же гонимый и ненужный, как она сама, и он понимал ее боль почти интуитивно. Во всяком случае, так казалось самой девушке. Они не видятся несколько дней, и Дженнифер даже начинает скучать по своему таинственному другу, пока наконец он не заявляется к ней домой сам.

***

— Полегче, ребенок! И нежнее, я тебе не кусок бетона! — Потише, отец может услышать! — Плевать я хотел на твоего папочку! Делай все как следует и живее, мне еще надо успеть вернуться домой. Если, конечно, ты не планируешь предложить мне что-нибудь… Ай! Дженнифер вытаскивает последний осколок стекла из мужской спины, тотчас протерев раны перекисью, и устало выдыхает. Оставалось еще сделать перевязку, и она уже может считать себя почти медиком скорой помощи. — У тебя есть деньги. Почему ты спишь не в отеле, а на заброшенном заводе? — Мне нравится писк крыс по ночам. Звучит, знаешь ли, весьма успокаивающе. После тяжелого дня в школе и вечерней смены на работе, спать хотелось до одури, а перед глазами почти все плыло. Уже сожалея, что запустила мужчину через окно спальни внутрь да еще и подрядилась помогать, девушка все же выполняет обещанное на отлично, во всяком случае, как умела. Закончив бинтовать спину блондина, Дженнифер ожидает услышать благодарность за помощь, но в понимании Спайка это должны были стать саркастические замечания касательно того, откуда у девушки растут руки, с учетом того, как неумело была проведена вся операция. — Ты заявляешься ко мне домой, просишь вытащить осколки из зада да еще и вопросов не задавать, а вместо благодарностей я слышу вот это?! Ты самый наглый, неблагодарный и хамоватый тип, которого я когда-либо видела в своей жизни! — Спасибо за комплимент, дорогуша, но не стоит так мне льстить. И вообще-то я не говорил, что не благодарен тебе. Просто медсестричка из тебя действительно хреновая. — Спайк с удовольствием отмечает злость в чужих глазах, владелица которых столь быстро велась на провокации, и, не сдержав усмешки, решает дойти до финала. — Хотя, признаться честно, я был бы не прочь увидеть тебя в белом халатике. В таком, знаешь, коротеньком, оголяющем трусики… — Пошел вон! Дженнифер не знала, что Спайк мог запросто не уйти, мог остаться и сделать с ней все, что заблагорассудится, а потому смело выталкивала его в окно, разгоряченная словесной перепалкой. И Спайк ушел. Добровольно вылез на крышу, послав напоследок шутливый воздушный поцелуй и легко спрыгнул вниз, будто не его несколько часов назад едва не забили обозленные невыплаченным долгом демоны. Девушка долго смотрит ему вслед из окна, задумчиво закусив губу, и со всей здравостью ей присущей понимает, что хотела бы увидеть его снова. И эта мысль окончательно выбивает почву из-под ее ног.

***

      Солнце периодически уныло пробирались через тучи, пытаясь озарить глухой городок своими лучами хотя бы на пару часов, но день явно обещал быть тоскливым и дождливым, а потому хлынувший ливень с резкими раскатами грома и молниями мало кого удивил. Не удивил он и Спайка, прячущегося от дневного светила на старом, заброшенном заводе, мысли которого занимала отнюдь не погода, а вещи иного толка, например, какого черта он играет в кошки-мышки с цыпленком, которому уже давно пора свернуть шейку. При всей своей напускной грубости и холодности, Дженнифер была чувствительной и ранимой натурой, а еще одинокой, кинутой, без перспектив на будущее, что роднило ее со Спайком более ожидаемого. Он и сам это понимал, чувствовал чужую тоску и боль, что, возможно, играло не последнюю роль в желании продлить незатейливое знакомство подольше. В конце-концов, убить он ее всегда успеет, если захочет. А хотел он этого все меньше и меньше. Он вспоминает ту девушку, что отвергла его любовь еще во времена до обращения молодого мужчины в вампира, и тотчас вспоминает, как его новая знакомая отозвалась о таланте Уильяма, по прозвищу Кровавый. Она даже знала некоторые его стихи наизусть, восторгалась им! Да как она вообще отрыла его писанину? А еще она, кажется, начинала в него влюбляться. Спайк определенно это чувствовал, слышал, как учащенно бьется ее сердце, когда он, — теперь уже специально, провоцируя, — касается руки девушки или оказывается слишком близко, заглядывая в глаза… Это могло бы стать интересным, даже забавным, — увлечь ее, соблазнить, а потом явить свою истинную сущность и испить до конца, — но отчего-то не хотелось. И с каждой встречей Спайк все больше понимал, что не только этот ручной зверек привязывается к нему, но и он сам начинает искать встречи с ней. — Как низко я пал. — Бубнит он себе под нос, сидя на лавочке возле сквера рядом с той забегаловкой, где работала Дженнифер. — Осталось только подарить ей цветы с кладбища и, можно считать, я официально в деле. Она выходит из заведения немного грустная и уставшая, но увидев его тотчас улыбается. Спайк же кривит губы в усмешке, оценив взглядом фигуру девушки, облаченную в короткую черную юбку и белую рубашку с рукавами до локтя. Он знает, что она так ходила в школу несколько дней назад, но ему стыдно признаться, что он не только следил за ней, но и хотел бы, чтобы этот угодивший в его сети воробушек рядился исключительно для него. — Какие люди! Ну, здравствуй, красота моя. Как жизнь? Она улыбается ему, явно довольная шуткой, а Спайк понимает, что это его собственная фраза, брошенная девушке во вторую их встречу. — Я польщен. Ты даже почти передала мою интонацию, но у меня все-таки более приятный голос, уж извини. Дженнифер тихонько смеется, примирительно вскинув руки, и тут замечает, что позади мужчины стоит мотоцикл. — Опережая твой вопрос, нет, я не нашел это на заброшенном заводе и даже не угнал. Один знакомый задолжал мне за покер, вот я и решил побаловать себя новой игрушкой. Игрушка у Спайка уже имелась, причем непорочная, влюбленная и доверяющая ему; он мог бы сказать, что является не тем, за кого себя выдает, что она для него всего лишь забава, но вместо этого мужчина сажает ее позади себя на байк и везет кататься по городу. В этом захолустье вампиров почти не было, от силы набралось бы с десяток, а потому некому было рассказать потом остальным, как Уильям Кровавый сходит с ума и катает смертную девку на мотоцикле, вместо того, чтобы испить из ее горла. Испить в планы, возможно, и входило, только вначале хотелось поразвлечься. В его распоряжении были все недоразвитые людишки этого недоразвитого городка, — наслаждения на любой вкус, — но тут был иной случай. После того, как Друзилла бросила его, перечеркнув тем самым все, что у них было, Спайк оказался на грани. Он умолял, угрожал, пытался угодить и обещал простить, а по итогу ничего, кроме собственного самобичевания, слез и спиртного литрами. Интересно, Ангелус, перед которым крутила бедрами Дру, когда Спайк был прикован к инвалидному креслу, испытывал когда-либо что-то подобное? Ну, та размазня с тонкой душевной организацией, в которую он превратился — точно да, а вот именно Ангелус? И вообще, хотя бы кого-нибудь заботило, что чувствовал Спайк, глядя на то, как его втаптывают в грязь, едва ли не трахаясь на его глазах? Дру всегда была для него эдакой богиней, черной пантерой, в то время как Ангелус считал ее скорее просто сумасшедшей. И все-таки, в любой момент богиня была готова променять Спайка на этого ангелочка, который еще имел совесть в свое время отчитывать только обращенного Уильяма за его кровавые пиршества! Спайк убивал потехи ради, желая показать силу, возможно всем тем, кто прежде унижал его и не считался с ним, а вот Ангелус превращал свои пытки в гребанный театр. Если бы это существо, что сейчас жалось грудью к спине сидящего спереди мужчины, доверчиво обняв за талию и уезжая с ним, не спросив дороги, попало бы в руки Ангелуса, то, скорее всего, не дожило даже до утра. А Спайк ей целое приключение устроил, считай что романтический вечер, да еще и благородно, как самый настоящий рыцарь, не потащил за ближайший угол, а отвез домой, однако кое-что все же произошло. Он ее поцеловал. Губы Дженнифер были мягкие, податливые, но целоваться она совершенно не умела, а потому пришлось учить. Спайк притягивает ее к себе ближе, положив одну ладонь на шею девушки, а другую на спину, медленно двигаясь ниже, к ягодицам, в то время, как его язык плавно изучал ее рот, вторгаясь аккуратно, чтобы птенчик, трепыхавшийся в его руках не испугался и доверился до конца. В теле просыпается желание, хочется получить больше; и он бы, возможно, получил, но тут из дома девушки выходит ее разъяренный отец, за спиной к которого пряталась миниатюрная женщина лет сорока. — Совсем стыд потеряла? Где ты шляешься столько времени? Да еще с кем, ты посмотри на него! Шлюха, вот кем тебя мать вырастила! Иди домой! Неровной походкой мужчина подошел к дочери и хотел было схватить ее за руку, но его оттолкнули с такой силой, что тот свалился под ноги пытающейся успокоить мужа матери Дженнифер. — Что, хочешь поиграть? Ну, давай, свинины кусок, покажи, что умеешь. Дженнифер встает между отцом и Спайком, сама не зная зачем, и уговаривает последнего уехать. Наверное, просто не хотелось развлекать соседей эпичной дракой. Но стоило блондину скрыться за поворотом, как тотчас жалеет об этом, поскольку униженный отец, впервые получивший достойный отпор, решает выместить злобу на той, кто фактически спасла ему жизнь. Она не успевает схватить что-нибудь тяжелое для самозащиты, даже не имеет возможности убежать из дома. Мать потом плачет над дочерью, гладя ее по голове, но девушка прогоняет ее из комнаты, позволив слезам пролиться только тогда, когда она остается одна. Щека саднит от хлесткой пощечины, — кажется, отец рассек ей скулу перстнем, — из губ все еще сочится кровь, а ребра болят так, что хоть волком вой. Может, сломал. Может, пронесло. Следующий день она проводит дома, не выходя из комнаты, а более-менее придя в чувство, сразу же берет несколько смен подряд на работе, специально задерживаясь там сверх положенного, чтобы возвращаться запоздно, когда отец уже спит. Она не видит Спайка, а тот словно и не ищет с ней встречи, но если бы только девушка знала, насколько она ошибается, и что ей принесет та история, которую она сама, собственно, начала.

***

      Он идет за ним от того самого магазина, где этот алкоголик работал грузчиком. От мужика пахло потом, дешевым одеколоном и пивом, а потому даже прикасаться к нему было отвратительно, но слишком церемониться в планы и не входило. Даже его кровь, наверняка, такая же мерзкая, как и он сам, такая же смердящая, пропитанная дешевым пойлом, на которое этот алкаш спускал почти всю зарплату. Дочурка явно пошла не в него, — как внешностью, так и характером, — только теперь ее миленькое личико портили синяки и ссадины, которые та пыталась маскировать косметикой, но не слишком удачно. Явно отбитые бока она тоже скрывала хреново, шипя через зубы проклятья, когда приходилось таскать со столов посуду и мыть полы в конце смены. Она-то не знала, что за ней наблюдают и все подмечают, и что в чужой крови разгорается гнев, — чистый и ничуть не разбавленный милосердием, — ведь этот алкаш покусился на ту, на которую имел виды кое-кто другой, а значит на чужую собственность. Он настигает его в переулке, вначале избив так, что на мужике не остается живого места, а потом просто вспарывает ему глотку. Слушая чужие предсмертные хрипы и бульканье крови в глотке, он улыбается, с наслаждением наблюдая за развернувшейся картиной. Нет, эстетического удовольствия не было, скорее просто нахлынувшее веселье и ни с чем несравнимое чувство собственного превосходства. Он уходит, круто развернувшись на пятках и театрально взмахнув плащом, держа путь к той, чью родную кровь он только что пролил в этом переулке.

***

      Спайк запрыгивает к ней в окно как раз в тот момент, когда она переодевалась ко сну. По мягкой гладкой коже стекала тонкими каплями душевая вода, обводя каждый контур девичьего тела, а влажные волосы ниспадали каскадом до середины спины, и так жалко было видеть эту красоту скрытой под бесформенной футболкой, что блондин, не сдержавшись, нарочито громко вздыхает. — Спайк? На лице девушки чистое удивление и испуг, но она быстро спохватилась, а потому отворачивается, прикрывая ладонью ту часть лица, где красовалась разбитая щека и губа. Было уже почти не больно, но под чужим взглядом унизительно. Когда Спайк подходит вплотную, заставив повернуться к себе и опустить руку, Дженнифер так и не поднимает глаз, буравя взглядом мыски его ботинок, но мужчина знал, как бороться и с этим. Обхватив ее лицо ладонями, он целует ее, — уверенно и напористо, — зализывает языком ранку на ее губе, гладит кончиками пальцев ссадину на щеке. Девушка льнет к нему ближе, тает в чужих объятиях, которые становятся все смелее и развязнее, и без сомнений доверяется, хотя на душе роились сотни вопросов. Она не знает, где он был, не знает, что он испытывает к ней, — осознание собственной влюбленности пришло еще до их первого поцелуя, — но каждая частичка ее тела хочет быть с ним, а сердце бешено стучит в груди, словно ощущать его рядом с собой было самым важным в ее жизни. Спайк покрывает поцелуями ее шею, слегка прикусывая нежную кожу пока что еще не такими острыми зубами, и плавно подталкивает к кровати, поймав губами чужой тихий стон. — Нужно закрыть дверь. Отец скоро… — Тшшш, — прижав палец к девичьим губам, шепчет Спайк, — успокойся. Нам никто не помешает. Рывками стянув с себя одежду, он спешит вновь раздеть и Дженнифер, то и дело покрывая ее разгоряченное тело поцелуями и лаская юрким языком от груди до низа живота. Когда он входит в нее, то она готова, хотя поначалу все равно дискомфорт и легкая боль отвлекают девушку от наслаждения, но вскоре и это проходит; остается лишь страсть, связавшая два желающих друг друга тела. Однако не только физическое желание руководило Спайком в тот момент, и с каждым толчком, с каждой новой царапиной от ее ногтей на спине он понимал, что возьмет свое сполна. Она даже не ожидала укуса, лишь сдавленно всхлипывает, стараясь тотчас свести колени, но как бы не пыталась оттолкнуть от себя мужчину, толка не было, а слабость, разливающаяся по всему телу, постепенно свела ее попытки на нет. Вскоре весь мир погружается во тьму, и девушка теряет сознание. Когда Дженнифер наутро открывает глаза, то едва сползает с кровати, чувствуя жуткое головокружение и усталость, но добивают ее не события минувшей ночи, а полиция, пришедшая в их дом, — в переулке был найден труп ее отца.

***

      Им обоим снится один и тот же сон, только эмоции от пережитого настолько разные насколько можно себе представить. Это немудрено, ведь социальные роли распределились так, что один из них был, пускай и не принятым и не понятым, но крутился среди сливок общества, а другой, — точнее другая, — истинным отбросом общества, поскольку была даже не кокоткой на содержании какого-нибудь маркиза, а обычной уличной проституткой, не знавшей ни матери, ни отца, ни родного дома. Они встречаются нечасто, ведь сын истинной пуританки не должен ходить по злачным местам, где обитают такие, как эта девушка с пышными кудрями и мягкой улыбкой, — образ резко контрастирующий с родом ее деятельности, — но через третьих лиц знакомятся однажды и потом поддерживают при случае вежливую беседу. То на улице возле борделя, то на базаре, то неожиданно у его дома. Уильям не знает поначалу, как она влюблена, ведь для нее этот джентльмен, не способный не то что ударить даму, но даже оскорбить, является истинным рыцарем, поэзия которого отзывается в ее растоптанном сердце, все еще ожидающем чуда. Он красив и вежлив, а его матушка очень добра, — Беатрис видела, как та улыбается сыну, как мило общается с другими людьми, будто желая обнять весь мир, — и девушке хочется стать частью этого мира, частью той семьи, где царит любовь и сердечность. Но Уильям не может даровать ей такой шанс, ведь любит он другую, да и как осмелится привести домой проститутку, которая уже успела обслужить половину города! Ему жалко ее, он не против поддерживать с ней чисто дружеское общение, хотя и это вскоре становится делом тяжелым: Беатрис переменилась, в ее взгляде уже открыто читается слепое обожание, и когда она, набравшись смелости, говорит о своих чувствах, о том, как бы она полюбила его матушку, была самой верной женой на свете, Уильям отвергает ее. Нет, не грубо, без оскорблений, но точно прочертив грань между ней и собой, указав на те различия, которые никогда не сотрутся. Беатрис видит на следующий день, как молодой поэт бегает за какой-то чванливой девушкой в богатом платье, что ленивой поступью шагала к экипажу, и в ее сердце разгорается невыразимая боль и тоска. Она уже не может терпеть своих клиентов, даже самых ласковых из них, ведь в ее представлении это измена тому, кому она безразлична, и, не видя иного выбора, девушка кончает с собой, вскрыв себе вены. О ней никто не плачет, никто не не вспоминает. Ведь кому важна жизнь какой-то проститутки, даже если она любила сильнее и чувства ее были чище, чем у благородной девицы…       Спайк знает, что она к нему придет, будет его искать, и это вселяло раздражение и злость. Ее потерянный взгляд, скованность, сутулая спина и поникшие плечи, — жалости к ней не было, в конце-концов, он ее не убил, избавил от алкаша в семье, да еще и был максимально нежным в ее первый раз. Чего еще от него надо? Дженнифер же ждет объяснений. На ее шее алеет свежий укус, а в теле все еще царит удушливая слабость. Она мнется на месте, с трудом переборов гордость, кричавшую уйти и послать к черту, начинает что-то говорить, но Спайк прерывает ее, раздраженно дернув плечом. — Ты идиотка, если все еще ничего не поняла. Разве я обещал тебе что-то? Жениться, носить на руках и слать твоей матушке цветы на каждый юбилей? Он говорит ей еще какие-то гадости, удивляется, как она, выросшая в дерьме, может быть такой наивной, но потом все же смягчается, устало вздохнув. — Куколка, мы классно провели время. Жалеть не о чем, в подоле не принесешь это точно. Папаша больше тебя бить не будет, так что… — Откуда ты знаешь, что отец больше не будет… Дженнифер не договаривает, испуганно прикрыв рот ладонью, а Спайк чувствует себя конченным идиотом. Он злится еще больше и, когда девушка начинает пятиться от него, сложив два и два, то резко хватает ее за предплечья и со всей силы прикладывает о какой-то старый железный стол. — Что такое? Я тебе больше не нравлюсь? Он явил ей свой облик нарочито медленно, чтобы Дженнифер могла оценить как следует такую его сторону; облизывает клыки, плотоядно усмехается, наслаждаясь чужим страхом в глазах. — Ну, догадалась, кто я, или тебе нужны еще подсказки? Девушка судорожно сглатывает, сморгнув слезы, но упорно молчит. А что ей сказать? Что она наивная дура? Спайк это и сам знает. — Даю тебе второй шанс и будь добра, милашка, не налажай. Сейчас я тебя отпущу, а ты, без всяких глупостей, уйдешь отсюда, и больше не явишься никогда. Выброси всю дурь из головы и начни жизнь заново! Я дал тебе чертовски охренительный шанс для этого. Ему кажется, что на него смотрит Беатрис, — та самая, которую он видел вчера во сне, — с ее заплаканными глазами и мягкой улыбкой. Отпускает он ее резко, почти отшатнувшись, и девушка убегает, с трудом сдерживая всхлипы, рвущиеся наружу. Ей кажется, что он отвергал ее уже не единожды, как там, во сне, когда она просила дать ей шанс, поскольку искренне любила, а ее чувства втоптали в грязь. Спайк уезжает из города той же ночью, а спустя год, окончив школу, Дженнифер решает испытать удачу в Лос-Анджелесе, забыв все, что произошло с ней в родном городе.

***

      В его жизни происходит столько дерьма, сколько только можно себе представить. Вернувшись к жизни, да еще и с душой, Спайк чувствует себя погано, категорически неуместным и лишним, а мысли о прошлом накрывают так часто, что алкоголь вновь льется рекой чаще, чем кровь — теперь не человеческая и из кружки с трубочкой. Он смотрит на Ангела, который при любом удобном случае зажимает Корделию за углом, то целуя, то нашептывая нежности на ушко, и Спайку кажется, что все чокнулись. И он больше всех. — То есть ты после Баффи нашел утешение в объятиях этой бессердечной сучки с большими… — Спайк! Закрой свой рот. Ни слова больше о Корди в таком русле. — Я просто хочу понять. — А разве тут что-то может быть не ясно? Ангел любил Баффи, но не мог быть с ней. И не только из-за проклятия, но и по причине того, что ни один из них не принадлежит сам себе. Но разве он не заслуживает счастья? Разве он должен всю жизнь страдать, ковыряя старые раны? Они с Корделией нашли какой-то компромисс в интимном плане, оба были довольны. Да и без этого парочка была счастлива, ведь между ними царила дружба, причем на зависть крепкая. А что было у Спайка, кроме хреновой любовной истории с Баффи? Такая же печальная история с Друзиллой. Хармони не в счет, по факту, ибо это была такая глупая блажь, что стыдно вспомнить. А еще… Нет, об этом он вспоминать не будет, просто не может. До того, как вампир получил душу, он даже и не считал себя виноватым, напротив, клял глупую девку на чем свет стоит, лишь самодовольно ухмыляясь над тем, как быстро пташка попала в клетку. Он часто вспоминал ее, уже будучи влюбленным в Истребительницу, поскольку жалость к себе отбрасывала назад, всколыхнула чужой нежный взгляд, робкие касания, невинные поцелуи; значит, он может быть любим, может влюбить в себя. Так что же не так с этой Баффи? Почему она не зачитывает его стихов, не смотрит на него, как на самого классного парня в городе, не ищет с ним встречи? Что-то Саммерс определенно к нему чувствовала, конечно, но явно не такое же чистое чувство, какое питала Дженнифер. Интересно, где она сейчас? Уехала из того захолустья или же так и губит свою жизнь, разнося заказы в какой-нибудь забегаловке? Вспоминая о ней, Спайку становилось гадко. Гадко за то, как он поступил с девушкой, и как ловко упустил свой шанс ловить на себе такой же взгляд, какой сейчас Корделия дарила Ангелу, нежно целуя его в губы на прощание. — Какие нежности. — Бурчит блондин, скривив губы. — Меня сейчас стошнит. Он берет в руки журнал, дабы отвлечься, и тут видит на обложке… ее. Спайк не верит своим глазам, даже смаргивает пару раз, растерев лицо ладонями. Нет, это была она. И не она в тоже время. На него с обложки смотрела красивая, уверенная в себе молодая женщина в черном нижнем белье, а кончиками пальцев манекенщица держала флакончик с какими-то духами. Лукавый взгляд более не умилял своей мягкостью и наивностью, призывно приоткрытые губы обещали удовольствие и наслаждение. — Что, завис? Подошедший бесшумно, как привидение, Уэсли, присаживается на диван рядом, и ехидно интересуется, не нужно ли Спайку уединиться и взять с собой коробочку салфеток на всякий случай. Тот даже не реагирует на него, только спешно открывает журнал на нужной странице, где было еще несколько фотографий Дженнифер, приблизительно такого же пикантного характера. Блондин сглатывает. — Она кстати сейчас на многих обложках красуется. Говорят ее продвигает какой-то бизнесмен. Ангел тоже смотрит на журнал, вскидывает брови, разглядев все, что надо, и переводит взгляд на Спайка, ставшего вмиг каким-то еще более взвинченным и дерганным, чем обычно. — Если тебе так хочется, Корди может тебя с ней познакомить. — Они друзья? — Удивленно округляет глаза Спайк, почти вскочив с места. — Не особенно, скорее просто знакомые. Но учти, я видел ее в компании одного демона, так что девушка не так проста, как кажется. Корди может познакомить. Не сдержавшись, беловолосый вампир хмыкает, едва не заржав в голос. Прекрасная будет встреча. Но тот факт, что Дженнифер связалась с демоном и тот ее продвигал, неизвестно что требуя взамен, настораживал, причем настолько, что почти на следующую ночь Спайк сам находит адрес девушки, желая выяснить все лично. Да, он просто хочет исправить ошибки прошлого, извиниться и помочь, если надо. Больше ничто им не руководит. Именно этим мужчина себя успокаивает, когда звонит в дверь ее квартиры, — ожидался, к слову, как минимум пентхаус, — но когда ему открывают, то все слова куда-то пропадают, а в горле застревает ком. Дженнифер одета в короткий шелковый халат, причесана и накрашена так, будто только что с подиума, и судя по ее усталому взгляду, то было не особенно далеко от истины. Едва не зевнув во весь рот, девушка не сразу даже распознает, кто перед ней стоит, но когда понимает, то замирает, точно столб, неверящим взглядом глядя на стоящего перед ней блондина. А потом выдает: — Какого черта ты здесь делаешь? Спайк отмирает, но все еще не может связать двух слов в нормальное предложение. Он ожидает оскорблений, презрительного взгляда, слов из серии «ты ниже меня» и хлопка закрывающейся двери перед носом, но Дженнифер просто ждет ответа, и в ее глазах нет даже яростной ненависти или злобы. Это дает надежду. — Здравствуй. Я, — чувствуя себя прыщавым подростком, Спайк облизывает пересохшие губы и нервно потирает шею, — тут мимо проходил и… Ну, в общем… Как дела? Дженифер криво усмехается и облокачивается плечом о дверной косяк. — Как видишь, неплохо. — Неплохо? Это отлично. Да, это классно! Я тоже тут, ну, умер, потом воскрес, мир спас. Душу получил, представляешь? — И ты пришел ко мне в двеннадцатом часу ночи спустя несколько лет, чтобы сообщить об этом? От той девушки, что ссутуленная ушла с территории завода, плача в рукав кофты, не осталось и следа. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Спайк слышит, что ее сердце забилось быстрее, а кровь побежала по жилам яростными толчками. Она нервничала, пыталась скрыть эмоции, а значит можно сделать еще один шаг! Тяжело сглотнув, мужчина начинает: — Слушай, я знаю, что ты не хочешь меня видеть. Знаю, что я нагадил тебе в душу и вел себя как козел, но, поверь, я правда сожалею. Это сложно, ты даже не… — Заходи. Не нужно говорить в дверях. Это было неожиданно. Спайк заходит, неуверенно делая первые шаги в богатое жилище, и чувствует себя в этой хате, как дешевый ковер, который даже в туалете постелить стыдно. Как будто он вернулся на несколько столетий назад и снова пытается произвести впечатление на даму, которой на него плевать. — Выпьешь что-нибудь? Учти, из горла не предлагаю, я в тот раз едва с кровати сползла. Насколько Спайк помнил, Дженнифер не пила спиртного из-за отца, — слишком не хотела быть на него хотя бы каплю похожей, — а здесь на кофейном столике стояла уже открытая бутылка виски и стакан. Однако от самой девушки не пахло алкоголем, а значит пил кто-то другой. Тот, с кем она делит эту квартиру. — У нас не так много времени на милую беседу, потому что Мэтью может вернуться через пару часов, но я готова уделить тебе несколько минут. Так что ты хотел? — Дженни, я… — Кто? Дженни? — Девушка гортанно смеется, хотя в ее глазах не было ни смешинки. Они вообще были какие-то пустые, неживые, словно ничто не радовало их обладательницу, и ничто не могло ее взволновать. — А куда делись воробушек, милашка и вот это все? Ладно. Извини, что перебила. Продолжай. Можно было продолжать тянуть кота за причинное место, вывести в итоге девушку из себя, и с позором уйти, но Спайк не для того слушал полчаса историю знакомства Корделии с Дженнифер, чтобы теперь так легко провалить операцию. — Твой Мэтью демон. Причем не осевший, а самый что ни на есть ублюдок, который режет девственниц на праздничные закуски для гостей. Ну, может я слегка перегнул, но в целом даже упростил. Тебе опасно встречаться с ним, он… И снова она его перебивает, снова смехом, но теперь почти искренним, облокотившись о столешницу стойки на кухне, и с трудом успокоившись. А когда она приходит в себя, то голос ее, неожиданно, становится ледяным и беспощадным, будто не существовало никогда на свете той девушки, что доверчиво ластилась к нему, обнимая за шею, и покорно ушла, когда мужчина ее прогнал. — Точно. Надо бросить Мэтью. И что же делать потом? Упасть к тебе в ноги и пойти драить полы в какую-нибудь пиццерию? Я знаю, кто он, так что Новый Мир ты для меня не открыл. И с чего бы вдруг мне доверять тебе? Мэтью спас мне жизнь, когда тебе было плевать! Так с какой стати я должна ставить твои слова выше его? Повисает молчание. А чего еще можно было ожидать? Спайк не знает ситуации, по факту не заслуживает прощения, зато требует доверия от той, которой когда-то неплохо подпортил жизнь. Хотя в свое время, он считал, что сделал ее лучше. — Отлично. Поступай, как знаешь. Но если вдруг твоя очаровательная задница окажется в большой беде, не говори, что я не предупреждал. Он разворачивается и уже собирается уйти, как вдруг его взгляд падает на небольшую книжку, лежавшую на столике возле дивана. Книжка была открыта и там, на распахнутых желтых страницах, красовались строки из его стихотворений, причем о любви и верности, — о том, про что Спайк не забывал, даже когда стал вампиром, только вот не всем везло быть в числе тех, на кого эти чувства распространялись. Нет, может быть, Дженнифер и изменилась, но не настолько, как хотела показать. — Я был ублюдком, знаешь. И, возможно, до сих пор им остаюсь. Но я хочу стать лучше и исправить то, что когда-то натворил. Просто дай мне тебе помочь. — Мне не нужна твоя жалость. Когда-то я не просила ничего, кроме любви, а теперь мне и ее не надо. Уходи и больше никогда не возвращайся. Спайк выходит за дверь, слыша, как спешит девушка закрыть за ним, но вдруг останавливает ее, выставив ногу вперед, и говорит: — «В израненное сердце, что кровью любовь обогряет, луч света может пролиться, если дать ему шанс». — А ты дал мне шанс? — С вызовом бросает ему в лицо Дженнифер. — Или может ты дал шанс Беатрис? И дверь захлопывается.

***

      Он следит за ней, противореча собственным словам о том, что больше ни за кем бегать не собирается, и наблюдает, как Дженнифер проводит время, когда ее нового дружка нет по близости. Она явно не слишком общительный человек, а ее единственная знакомая, с которой она видится довольно часто, не такая же модель, как она, а на вид вполне обычная девушка, значит друзей себе Дженнифер выбирает не из своего круга. Она любит читать и часто занимается спортом, кажется немного рисует, только при чертовом свете дня из машины не вылезти и не посмотреть, кого же девушка так тщательно выводит карандашом по часу в день. Наверняка своего Мэтью, не иначе. Иногда она с подругой и ее собакой гуляют в парке, и тогда Спайку кажется, что он снова видит прежнюю Дженнифер, с ее наивной улыбкой и мягким взглядом. Она кидает псу мячик и с теплом в глазах смотрит, как маленький ушастый зверек бежит на коротких ножках к ней обратно. Спайк начинает, — стыдно признаться, — завидовать: теперь она так улыбается собаке, не ему. А вот когда она с Мэтью, то перед ним предстает именно та молодая женщина, которая встретила его в квартире и красовалась на обложке журналов. Холодная, гордая, самоуверенная. Спайку не нравится, как Мэтью обнимает ее за талию, как шепчет ей что-то на ухо, как она кладет ему ладонь на плечо, принимая удобную позу для совместного снимка. Блондин старается игнорировать присутствие этого демона рядом с Дженнифер, но это было невозможно — эту пантеру, одетую во все черное, обнимал не он, а другой мужик. И ладно бы обычный, но тут демон, хотя Спайк уже был готов признаться, что хотел убить любого, кто вот так смотрит на нее и касается ее тела. На ее с Мэтью поцелуй вампир не смотрит, отвернувшись со злым блеском в глазах. Он явно не умеет проигрывать красиво, так может стоит хотя бы в этот раз признаться самому себе, что этот поезд упущен и бегать за девушкой как курица за яйцом не есть хорошая идея, но Спайк хочет убедиться. Ему, внутри чувствительному и уязвленному неудачами, предательствами и отказами парню, хочется верить, надеяться и быть, — во всяком случае, мечтать не вредно, — любимым, а эта девушка, что когда-то летела к нему как мотылек на огонь, не имела права, просто не могла не дать ему шанс.

***

— Ты уверен, что она и Беатрис как-то связаны? Рассказав Ангелу про эту часть истории с Дженнифер, — да и про все остальное, раз уж на то пошло, — Спайк надеялся услышать какие-то дельные советы, а не многочисленные расспросы, но в данной ситуации обратиться к кому-то еще за помощью было невозможно. — Не знаю. Она как-то говорила, что видит странные сны, но я тогда внимания не обратил. — Разумеется, ты же так всегда занят собой. — Корделия вставляет ремарку и мило улыбается, даже бровью не поведя на откровенное раздражение на лице Спайка. — Мы как-то все вместе ходили к гадалке. Ну, небольшой компанией. У нее не клеилось с контрактами, и мы… — Так, стоп. — Вскидывает руки беловолосый вампир. — Ты ходила к гадалке? — Ну да. А что в этом такого? Каждому из нас порой хочется узнать свое будущее! Так вот, моя подруга подслушала, как Дженнифер спрашивала про свои сны. Но больше узнать не удалось, гадалка выставила нас в коридор. — Так, ладно, это не столь важно. — Ангел встает с кресла и протягивает Спайку папку с файлами. — Твоя подружка в опасности. Мэтью питается энергией жертв через сексуальный контакт с ними, а также замешан в кровавых жертвоприношениях. Если Дженнифер еще жива, значит она дает ему энергию, но может случиться так, что ей придется лечь на алтарь. — Я должен предупредить ее. Спайк уже было собирается на выход, но Ангел преграждает ему дорогу. — Это может быть опасно, Мэтью сильный демон. Она уже раз не послушала тебя, так может не стоит идти одному? — Послушает. Спасибо, ты помог мне, а теперь дай пройти. — Если это просто потому, что ты хочешь загладить вину, то подожди… — Нет. — Резко отвечает Спайк, сверкнув глазами. — Это не только из-за вины. Вообще не из-за нее. И не из-за Беатрис, если ты об этом. Повторю еще раз, дай пройти. Ангел как-то странно смотрит на Спайка, будто душу желал верх дном перевернуть, но потом кивает, словно увидел в чужих глазах то, что стерло последние сомнения. — Если пообещаешь не идти на Мэтью один. Забери девушку и приведи сюда, а к демонам пойдем вместе. Спайк молча кивает и уходит, радуясь тому, что солнце уже заходило за горизонт. А в это время подруга Дженнифер, возвращаясь со встречи с ней, замечает преследующую ее машину и пытается скрыться от нее, бегом рванув по темным улицам Лос-Анджелеса. Но тщетно. Ее судьба уже предрешена.

***

      Дженнифер открывает дверь, нутром чуя, кто так настойчиво барабанит вот уже несколько минут кряду. Спайк врывается, как ураган, не дав хозяйке квартиры и рта раскрыть, едва не сбив столик, стоящий в центре гостиной, и кидает перед девушкой папку с файлами, которую дал ему Ангел. — Не веришь мне? На, посмотри! Вот что делает твой Мэтью с теми, кто рождается в Кровавую Луну и идеально подходит для его вечеринки с расчленением. Дженнифер берет папку без вопросов, аккуратно, будто боится открыть. Увиденное поражает ее до дрожи в руках. — С чего ты взял, что это Мэтью? — Его хотели повязать в полиции, как главного подозреваемого, но одна юридическая фирма очень ловко спасла твоему дружку зад. А ты, черт возьми, реально думаешь, что он такой милашка? И что из тебя соки пьет по доброте душевной? — Что? Откуда ты знаешь… — О чем? О твоем с ним договоре? — Спайк нервно расхаживает по гостиной, эмоционально жестикулируя, и, не сдержавшись, ударяет ногой по ножке столика, жалобно покачнувшегося от такого обращения. Он сжимает челюсти до скрипа, думая о чужой глупости, а сам факт того, как легкомысленна стоящая перед ним женщина, которая ему небезразлична, заставлял злиться еще сильнее. — Меня поражает, как легко ты на это пошла. Неужели я так подорвал твои мозги, что ты решила играть в любовь с этим куском дерьма? Девушка вспыхивает, но не от смущения, а от злости, и гневно стреляет в Спайка глазами. — До этого тебе не должно быть никакого дела! Ты привык получать то, что хочешь, не считаясь ни с кем, а какого жить другим тебе плевать! Я не собираюсь оправдываться перед тобой! Слезы подступали к глазам, душили мешая закончить отповедь. Она не скажет ему, что мать умерла почти сразу после отца от сердечного приступа, не расскажет, через что прошла, стараясь не оказаться на улице. Вряд ли девушка собиралась признаться даже в том, что по факту Спайк не разрушил ее жизнь, как ей казалось вначале, хотя вполне мог. Он использовал ее в физическом плане с ее же согласия, избавил от отца-мучителя, — не его вина, что родной матери на дочь было немного плевать, — и на протяжении всего того времени, что они встречались, вел себя получше, чем большая часть парней, которые встречались Дженнифер на пути. Но исповедоваться она не будет, он все равно не поймет. Но когда ее сгребают в удушающие объятия, а потом сухие губы находят ее собственные, Дженнифер не сопротивляется, позволив всем эмоциям выйти наружу. Ладони Спайка хаотично движутся по ее телу, посылая знакомую волну жара, как когда-то давно. Мэтью всегда занимался любовью лишь заботясь о своем удовольствии, хотя садистом или извращенцем не был, но наслаждения девушка не получала, лишь выполняла свою часть уговора. Со Спайком было иначе. Он почти падает на диван, посадив Дженнифер себе на колени, шепчет ей на ухо сбивчивые извинения и продолжает исследовать ее тело, как впервые, оставляя на ее коже следы собственного желания и нетерпения. Он не пил крови почти сутки, его губы то и дело возвращались к шее девушки, скользя по нежной коже от чувствительного места под ушком и ниже, до тонких ключиц, отчего Дженнифер вся плавилась в его объятиях, запустив пальцы в чужие волосы и притягивая мужчину ближе. — Я не уйду отсюда, если ты не пойдешь со мной. — Наконец говорит Спайк, оторвавшись от девушки. Он ласково обхватывает ее лицо ладонями и запечатляет на податливых губах последний поцелуй. Дженнифер опускает глаза, бросив взгляд на валяющиеся на полу файлы с фотографиями жертв, отчет полиции и снимки самого Мэтью в компании каких-то девушек, которые потом лежали мертвыми в переулках, точно использованные пластиковые куклы. Нет, она никогда его не любила, но страх все же подначивал изнутри, заставляя сомневаться. — Я не могу от него уйти. Он меня не отпустит. А если я его предам… — А это уже предоставь мне. Давай, собирай барахлишко, одевайся и пошли на выход. — И куда ты хочешь меня отвезти? — Настороженно спрашивает девушка, на что Спайк только глаза закатывает, криво усмехнувшись. — Мне крайне приспичило представить тебя своим друзьям. Не волнуйся, они хорошие ребята, среди них даже есть один вампир с душой. Он тебе понравится: вечно ходит с грустной рожей и размышляет о добре и зле. Дженнифер кивает в ответ, слабо улыбнувшись, и быстро собирает вещи. Но внезапно ей кто-то звонит и на экране высвечивается номер подруги. — Линда? Что… — Дженни, помоги мне! Мэтью, он за мной… Раздается крик, дикий и полный отчаяния, а потом телефон видимо падает или его вырывают из рук девушки, и связь прерывается. — Что стряслось? — Линда. — Испуганными глазами смотрит Дженнифер на Спайка, сама едва не уронив мобильный на пол. — Он поймал ее.

***

      Ангел и его команда находят Линду уже мертвой, зато Мэтью сбежать от них не успел. Спайк, который выразил желание лично надрать Мэтью зад, нехило получил во время драки с демонами и вернулся в офис помятый и с кучей шрамов по всему телу. Дженнифер, которая все это время провела среди женской половины коллектива Ангела, уже успела утереть слезы и сидела молча, уткнувшись носом в кружку с чаем, чувствуя как на сердце разливается отчаяние и презрение к самой себе. Но стоило побитому Спайку заявиться всему в крови да синяках и криво улыбнуться девушке, словно с ним полный порядок, как та тотчас вскакивает с места и, не стесняясь посторонних глаз, подрывается к нему, заключив в нежные объятия. — Ладно, малыш, я в порядке. Парочка царапин, а так я чувствую себя просто шикарно. Хорошая драка бодрит, не так ли? — Обняв девушку за талию, он поворачивает голову в сторону Ангела и его команды, словив их изучающий взгляд на нем и Дженнифер. — И да, спасибо за помощь. Не то чтобы я один не справился, но все же. Ребята кивают, а Дженнифер уводит Спайка в соседний кабинет, дабы обработать его раны. Она аккуратно касается кровавых ссадин и ожогов, стараясь не причинить лишнюю боль, и вообще настаивала бы на докторе, если бы не знала, кем именно является этот панк с пронзительными голубыми глазами, которого она так и не смогла забыть. Первым тишину нарушает Спайк, спросив, где теперь девушка собирается жить, какие у нее планы на будущее и в итоге заводит разговор о том, что заставляло нервно ерзать на столе, заглядывая Дженнифер в глаза, дабы считать ее эмоции. — И что ты думаешь по поводу… ну… — А что ты думаешь? — Девушка закусывает губу, старательно делая вид, будто не волнуется. Сердце забилось сильнее, ладони слегка вспотели, и кажется Спайк улавливает ее беспокойство, притянув Дженнифер к себе и заключив ее в кольцо объятий. Можно сказать, что это все отголоски прошлой жизни, если учитывать случай с Беатрис за самую первую провальную попытку их отношений. Можно все списать на первую влюбленность и на одиночество, а в случае со Спайком так просто желание чувствовать чужую любовь да не быть гонимым. Можно полагать, будто это все лишь слепое наваждение, пустая блажь, побег от ненужности и ошибок прошлого. Так думали ребята из команды Ангела, глядя на парочку, целующуюся у стола в кабинете; так когда-то подумал бы и сам Ангел, не появись в его сердце чувства к Корделии, такие же неожиданные, как первая влюбленность. — Я не тот, кто тебе нужен, куколка, и понимаю это. И та часть меня, которую ты видела на том сраном заводе, никуда не делась, хотя теперь я хотя бы засранец с душой. — Спайк криво усмехается, и его лукавый взгляд исподлобья вмиг исчезает. — Это сидит глубоко внутри меня, как пес на цепи, и я не знаю, смогу ли я всегда это контролировать. Но я хотел бы, чтобы мы дали этому шанс. Я не умею красиво ухаживать, цветочки там дарить, песенки под окном петь, но я хочу попробовать… ухаживать за тобой. Хочу снова посидеть как-нибудь с тобой на крыше и потрепаться о ерунде. Погонять на мотоцикле, погулять по парку. Короче, начать с того, на чем мы остановились тогда. Если бы сердце Спайка умело биться, оно бы сейчас сделало кульбит. Вылил на девушку все, что было на душе, а легче не стало. Он опускает взгляд, кисло улыбнувшись, потому что минута общего молчания затянулась, но стоило ему уже собираться на выход, как Дженнифер дает свой ответ, оставив на губах мужчины долгий, нежный поцелуй. — Со всем согласна, кроме одного. — Чего же, принцесса? Девушка хитро улыбается, облизнув губы почти точно также, как это делал всегда сам Спайк, и, прильнув еще ближе, говорит: — В прошлый раз мы остановились совершенно не на прогулке в парке.