Пушкинский цветок

***

Цветок засохший, безуханный, Забытый в книге вижу я; И вот уже мечтою странной Душа наполнилась моя:

Солнце ласкает лучами пальцы, узорами ложась на рабочий стол. Пыль танцует меж собой и тянется к свежим цветам аконита. Костя дышит тяжело, горло щипит, а ему хоть бы раз за двадцать с лишним лет вздохнуть полной грудью. Пред ним расстилаются врата ада, с пресловутым «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Стебли тянулись, росли, доводя его до болезненных судорог из раза в раз вынуждая выворачивать пустой желудок. Цветение впервые нашло на него с развала СССР, будто последний его барьер рухнул. Болезнь одолевала его тело и душу, посылая образы самых глубоких страхов Уралова. Из него лезут цветы, заполнившие трахеи, весной совсем невыносимо. От пыльцы невозможно продохнуть и он всё чаще падает в забытие от отравления. Мир движется беспрерывно, а растерянный Костя сжимается на кафельном грязном полу. Как эмбрион, которым он не был, в утробе матери. Пусть мир бежит, пускай пляшет как пыль на подоконнике, а Екатеринбург жить хочет, так, что сил нет. Сладкий аромат цветов и ржавой крови смешался, как благовоние из богом забытого храма. Мир тяжелый на его плечах, он чувствует себя Атлантом, наказанным богом за неверие. Ему нет смысла сознаваться и каяться не перед кем. Он принадлежит лишь земле, на которой родился, только она с ним, до самого конца. Земля ему мать и отец.

Где цвел? Когда? Какой весною? И долго ль цвел? И сорван кем, Чужой, знакомой ли рукою? И положен сюда зачем?

Смертные спрашивали, что так пахнет? Старшие города молчали, даже Московский, а ровесники Уралова не замечали беды. Им ни к чему были чужие проблемы, они и сами каждый день на грани, по льду тоньше волоса. Екатеринбург зеленеет, наполняется жизнью, а значит и с Костей всё хорошо, о большем можно и не думать. Ничего не изменилось, всё те же краски, всё те же документы и выражения лица. На людях он идеален, без сучка и задоринки. Вот он, снова в ресторане с Сашей, незаметно выплёвывает сгусток крови с цветочным лепестком в чашку чая. Глухой бульк раззадоренный Романов пропускает мимо ушей. Потому что привык. Привычка страшное дело. Вот он, целует Катю в лоб и чувствует, как цветок прилип к нёбу, его бы сплюнуть, а он глотает. Подкашливает и и нежно улыбаясь прикрывает заслезившиеся, красные от натуги глаза. Дядя Костя просто подавился воздухом, с кем не бывает, он ведь не робот. Не робот. Потому, его и тошнит в машине. На собраниях он просит прощения, выходит из-за стола и скорее идёт в туалет. Там у него не будут задавать вопросов, если он просто отравился. Вот же, незадача, стоило выпить активированный уголь. А уголь не поможет. Как не поможет и, мелькающая в частых шутках, «звёздочка». Он не хочет любить, не желает снов в горячке от отравы. Костя говорит секретарше, что ему нужно только воды и вместо обеда давится антидотами. Ему бы ещё хоть столетие прожить, чтобы всё подготовить. Никто ничего не заподозрит, Костя просто трудоголик.

На память нежного ль свиданья, Или разлуки роковой, Иль одинокого гулянья В тиши полей, в тени лесной?

Мир трещит без швов, без хруста. Костя бежит по Екатеринбургу как сумасшедший, бежит и спотыкается. Кашляет, кашляет, кашляет. У него грудная клетка болит, лёгкие будто сжимаются, он на коленях выплёвывает цветы и кровь. Сжимает одеревеневшими от холода пальцами алый снег и плачет как ребёнок у которого отобрали всё. Ему невыносимо больно, он впервые жалеет себя, а потому кричит. На улице четыре утра, только редкий свет хрущёвок то загорается, то гаснет. Обессиленный Уралов ложится в снег и кричит снова, он чувствует как новый корень растёт сквозь лёгкие и бронхи. Ведь правду говорил Шекспир: «Тот, кто ослеп, не может позабыть, сокровища утраченного зрения». Как тяжело осознавать, что он по мановению каких-то чувств, которые, быть может, вечными не будут, лишиться жизни. Потом, в бреду осознаёт, что то, что он почувствовал, навечно. То, приговор его. Он раб тех чувств, которые взрастил. Кто, как не он, виновен в том, что не задушил в зародыше любовь. Теперь же, одинокий, сломленный посреди заснеженной улицы сходит с ума. Самообман так чужд застывшему в стеблях сердцу. Рассыпется ли Костя как Хальмер, или новое воплощение успеет появится, сложно понять. Да, только вот, Костя устал, безбожно, он бы так и лежал на грязной земле, глядя в беззвездное небо, если бы не растерянный и злой Юра. Усталый Татищев лёг головой прямо на живот Екатеринбурга и даже вопросов не задавал, отдышаться ему было важнее. — Чет не фортит так лежать Катюш, — Качал Юра и перевернулся на бок выдыхая клубы белесого пара в лицо Кости, — Будь это сто пятьдесят-сто двадцать лет тому назад, звёзды были бы во всю ширь неба… — Сказал и мягко-мягко коснулся волос на которых репеем замёрзла кровавая масса. И Уралов прижал к себе возмущённо хрепящего Юру, спрятал в его куртке лицо и заплакал навзрыд. Как не делал, когда наблюдал за избиением своих крепостных. Как не плакал наблюдая за расстрелом юных цесаревен, на крестинах которых бывал и даже держал тех на своих руках. Он не проливал столько горьких слёз даже когда началась очередная для страны война, он был слишком виноват, чтобы жалеть себя. — Я виноват! — Повторял как молитву и откашливал аконит, ядовитый сорняк, лез из горла с ошмётками лёгких. — Это всё моя вина! Даже не страдая глупостью, Татищев так и не понял, в чём был виноват его друг. Перепуганный не на шутку Юра боялся отпустить друга, терпел, слушал сбивчивое признание и молчал. Челябинск понимал, каково это, не слышать запахов от забитых всяким дерьмом рецепторов. Что так трудно дышать, когда, порой кажется, что лёгкие сжались и больше не наполняются. — Ты, только не сдавайся, прорвёмся…

И жив ли тот, и та жива ли? И нынче где их уголок? Или уже они увяли, Как сей неведомый цветок?

«Прорвёмся» — новое кредо Кости. Он ночью просыпается, и наблюдает за темнотой помещения. Прорыва, правда, не происходит. Только надрыв. Колется внутри, он вроде как должен был привыкнуть к яду, однако, лишь симптомы ослабли. Лгать Уралову легче, так родная ему стабильность не пропадает. Аня так возмущалась, что было смешно слушать, она была такая родная как дождь по весне. Как бы был счастлив Костя, полюби он эту красавицу, многим меньше проблем. И вот, солнце танцует меж пальцев, как лёгкие балерины в белоснежной пачке. Приятно ничего не делать, положив голову на рабочий стол наблюдать за аконитом в руках, на документы в крови. Будто в девяностые вернулся. Юра прикрывает поток мыслей своими, уже привычными, испуганными шагами. Костя поднимает голову и поражается красоте. Солнце накрыло голову Челябинска золотой вуалью. — Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль Смиряться под ударами судьбы, Иль надо оказать сопротивленье И в смертной схватке с целым морем бед Покончить с ними? Умереть. Забыться. Костя встал из-за стола и подошел к окну, срывая жалюзи с хрустом. Юра от странного поведения друга сначала удивился, а потом ужаснулся: — Ты сбрендил?! — Костя от рук Татищева уклонился и продолжил, торжественно и громко: — И знать, что этим обрываешь цепь Сердечных мук и тысячи лишений, Присущих телу. Это ли не цель Желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят? Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет Несчастьям нашим жизнь на столько лет. Схватил злого Юру и закружился как в вальсе. Смеялся и смеялся, ощущая как его отталкивают. Потом застыл, глядя в бездонно тёмные глаза напротив, шепча исступленно и жадно: — Я хотел вспомнить хоть одно признание из всех книг прочитанных мной, да не смог… Ни Дориан Грей, ни Ромео и Джульетта, ни Пушкин, не смогли бы выразить моей к тебе любви. Ведь никто из них не испытывал самозабвения два века подряд. — Костя закрыл глаза и продолжил: — Пусть жизнь моя, в твоих руках, Я восхваляю тебя, в том нет сомнений, И каюсь, пред тобой в грехах, Как перед богом на молебне. Юра просто обнял, и они встали посреди сорванных жалюзей, в кабинете наполненном солнцем. — Мы прорвётся, Костя, ты мне верь, и не смей сдаваться… — Улыбка Челябинска была ярче, чем лучи светила.

***

Ксюша зашла в дом и увидела довольного донельзя мужа, который сидел на диване и что-то напевал. — Что-то хорошее случилось? — Кустым приезжал, — Данис сел поудобнее и выпил немного остывшего чая, — спрашивал насчёт «цветения». Женщина испугалась и прикрыла рот рукой. Ей ли было не знать, как Агидель дорожил братом. Однако когда улыбающийся Данис повернулся к ней она заметила его общий помятый вид и распухшую щёку. Испуг сошёл, осталась злость. — Это ещё что? — Да, так, я сказал, что он волен любить кого захочет и где. Мои незрелые суждения протоптали Юре дорогу в густую тьму, из которой ему пора выбираться… Ну, что у нас на ужин?!