Цветы и дюны

Пушпаватика танцует, и там, где её нежные белые ступни касаются горячего песка, расцветают цветы. Несмотря на палящее солнце пустыни, на цветах этих, на их лепестках и листьях, лежат тяжёлые капли росы, переливаясь на свету. Пушпаватика кружится в танце и от каждого взмаха рук её, тонких и изящных, разлетаются лепестки цветов, напаивая воздух своим насыщенным, но нежным ароматом. Пушпаватика улыбается и, кажется, Дешрет перестаёт чувствовать обжигающий жар пустыни. Пушпаватика кланяется, окончив танец. Дешрет, совсем чуть-чуть, точно не от смущения, краснеет, понимая, что его заметили. Он кивает и уходит, ни сказав ни слова.

* * *

— Идиот! — Кавех практически рычит, толкая аль-Хайтама в грудь, — Ты вообще думаешь, что говоришь? Аль-Хайтам смотрит на него сверху вниз, презрительно кривит губы и зло цедит, сквозь плотно сжатые зубы: — Возможно, если бы ты так себя не вёл, я бы не говорил подобное.

* * *

У Пушпаватики касания мягкие, нежные, невесомые. Её руки белые, тонкие, изящные. Каждое её движение грациозно и естественно. Она улыбается и у всех на сердце становится теплее и легче. Она танцует, разыгрывает сценки и все не могут оторвать от неё взгляда. Пушпаватика рождена для счастья. Пушпаватика рождена для танца.

* * *

— Куда ты? — аль-Хайтам смотрит поверх книги, говорит холодно и отстранённо. Кавех фыркает, поправляет одежду и, не глядя на него, отвечает: — Нилоу пригласила меня танцевать, — после этих слов он прошёл дальше — в коридор, чтобы обуться. Аль-Хайтам закатывает глаза и, так же холодно, как и всегда, цедит в ответ: — Бесполезная трата времени. Что толку от танцев? К тому же, — он окидывает спину Кавеха оценивающим взглядом и презрительно фыркает: — у тебя наверняка нет к этому способностей. Кавех рычит от бессильной злости, кидает на аль-Хайтама яростный взгляд из-под ресниц и уходит, бросая напоследок злое и уставшее: — Куда тебе это понять. Чурбан бесчувственный. Аль-Хайтам не успевает ничего ответить. Дверь громко хлопает.

* * *

Дешрет улыбается. Тонко, немного устало, но до того счастливо, что у Пушпаватики сжимается сердце. — Но я не создан для танца, — он мягко держит её за руку и с ласковой тоской качает головой. — Танцуя со мной ты будешь выглядеть нелепо. Пушпаватика мягко и тихо смеётся, чуть прикрывая рот ладонью, крепче сжимает его руку и нежно-нежно отвечает: — Неважно. Главное, чтобы тебе понравилось, — она хитро сверкает глазами и просто для галочки спрашивает: — Хочешь? Дешрет улыбается чуть шире, чуть увереннее. Сжимает её ладонь в своей чуть крепче. Он прикрывает глаза, осознавая, насколько же он обречён и кивает: — Хочу. Пушпаватика создана для танца. Пушпаватика создана для счастья. Но не Дешрет. Вот только загвоздка в том, что счастье Пушпаватики — в нём. В Алом Короле, не созданном для танцев. Но какое им до этого дело, когда они, рука в руке, шаг за шагом, кружатся в танце и пески пустыни, вместе с лепестками цветов, с тихим шорохом, заменяя музыку, танцуют вместе с ними.

* * *

Кавех движется в танце плавно и изящно. Его движения лёгкие и непринуждённые, почти естественные. Он танцует, прикрыв глаза, сливаясь с музыкой, полностью отпуская себя. Аль-Хайтам сам не знает, почему принял очередное приглашение неугомонной Нилоу. Рубашка Кавеха лёгкая, с пышными рукавами и вырезом на спине, развевается, следуя за его движениями. Кавех чуть запрокидывает голову наверх и улыбается. Возможно, в этом искусстве он может посоревноваться с самой Нилоу. Аль-Хайтам фыркает и раскрывает книгу. Что ему до танцев Кавеха, когда есть непрочитанный научный доклад о способах быстрой регенерации повреждённых тканей?

* * *

Пушпаватика танцует в свете костра и Дешрет не смеет отвести от неё взгляда. Отмечает, ловит каждое её движение, стараясь отпечатать в своей памяти. Запомнить так крепко, чтобы никакая эррозия не смогла эти воспоминания исказить. Пушпаватика улыбается. Ему и только ему. Ведь рядом больше никого нет. Мягко ступает по песку, кружится, легко и плавно взмахивая руками, танцуя под песни ветра и шорох песков. Она легко и мягко садится на колени Дешрета, счастливо сверкает глазами, обхватывает руками его шею и нежно целует. Дешрет почти невесомо обнимает её в ответ, боясь поломать в слишком крепких объятиях и она, понимая это, сама жмётся ближе. Дешрет вплетает в её волосы яркое, цветастое перо и Пушпаватика никогда с ним не расстаётся.

* * *

Аль-Хайтам не успевает договорить. Кулак Кавеха с силой, которую аль-Хайтам не мог в нём заподозрить, ударяет его по лицу. Слышится треск, аль-Хайтам чувствует вкус крови во рту. Кавех обхватывает его голову ладонями, дёргает вниз, навстречу своему колену и у аль-Хайтама темнеет в глазах и звенит в ушах. Кавех оттягивает голову аль-Хайтама за волосы, запрокидывая её назад и, подобный змее, шипит в его лицо: — Весь такой умный, а думать, прежде, чем говорить, так и не научился, — Кавех становится только злее и теперь аль-Хайтам правда верит его угрозам: — Ещё раз случится что-то подобное и я из твоих костей беседку построю. Приколочу над входом табличку «Для душнил» и буду радоваться.

* * *

Война грянула неожиданно. Дешрет не мог отлучится от своих людей, не мог прийти на помощь к Пушпаватике и защитить её. Ведь тонкие руки Пушпаватики созданы, чтобы нежно оглаживать лепестки цветов. Ведь её белые ступни должны мягко ступать в танце по песку, а не нести её через поле боя. Ведь сама Пушпаватика создана для танца, а не войны. Когда Дешрет приходит, то не верит своим глазам. Ведь Пушпаватика — богиня. И она защищает свой народ. Свою землю. Цветы, что распускаются по мановению её руки чёрные, словно безлунная ночь. Одни выпускают пыльцу, вдыхая которую, нападающие валятся наземь, захлёбываясь пеной, идущей изо рта. Другие испускают газ, от которого плоть сползает с костей. Тонкие руки Пушпаватики покрыты кровью и дрожат от напряжения, но из земли вырастают всё новые цветы, один за одним. Её белые ступни покрыты ранами, ведь она ступает по обломкам мечей и копий. Пушпаватика создана для танца. Но разве это значит, что она не может защитить свой народ? У неё в глазах мрачная решимость и глухое сочувствие к своим врагам. Она не отступила ни на шаг назад. И не отступит.

* * *

Кавех снова унёсся куда-то, разбросав свои вещи в гостинной. Аль-Хайтам садится на софу и берёт в руки книгу. А потом, прочитав её название, презрительно фыркает, откидывая её обратно на столик. Где же его книга? «Легенды о цветах и дюнах» остаётся лежать на столике, а «Вероятные методы экстренной реанимации после смерти мозга» поглощает всё внимание аль-Хайтама.

* * *

Пока шла война их встречи были коротки и быстры, полны горечи и тоски. Но сейчас Пушпаватика снова танцует. Снова улыбается. В её волосах то перо, в её руках сердце Дешрета. В уголках губ у неё тенями залегла горечь и тоска, принесённые войной. Дешрет смотрит на неё спокойно и нежно и, теперь, когда она протягивает руку, он не сомневается. Встаёт, под удивлёнными и недоумёнными взглядами других богов подходит к ней и танцует вместе с ней. Там, где они ступали, распускались необыкновенные, совершенно новые цветы. Пушпаватика вплетает в его волосы перо, улыбается, мягко целует и вместе с ним танцует дальше. Война их сильно изменила. Но их чувства друг к другу остались прежними.

* * *

Кавех сидит в кресле в совершенно непонятной позе и читает. Он мягко улыбается содержанию книги и, в отличии от аль-Хайтама, читает ради удовольствия. Аль-Хайтам фыркает. Кавех в ответ раздражённо закатывает глаза, даже не посмотрев на него. «Легенды о цветах и дюнах». Какая же чушь. Кавех долго и пристально смотрит на него, неосознанно поглаживает перо в своих волосах, а потом серьёзно и сухо отвечает: — Даже Царь Дешрет умел любить. А ты — нет, — аль-Хайтам снова фыркает, пытается понять, почему он сказал это вслух, хотя не собирался, но в ответ лишь вежливо скалится: — И к чему их привела эта любовь? Она умерла, а он погубил свою нацию и погиб сам, пытаясь воскресить её. Кавех сидит, округлив глаза. — Откуда ты знаешь? И правда, откуда? Аль-Хайтам никогда не увлекался чувственной стороной историй богов. А причины падения цивилизации Алого Короля неизвестны и по сей день являются одной из загадок человечества. — Будет логичнее спросить почему ты этого не знаешь, — аль-Хайтам снова утыкается носом в свою книгу, но, в сравнении с пристальным взглядом Кавеха, «Некромантия: ложь или реальное ответвление медицины?» проигрывает.

* * *

— Дешрет! Остановись, — Руккхадевата тянет к нему руки, смотрит с тоской и ужасом и умоляет его: — Не делай этого! Это погубит всех нас! У Дешрета в глазах огонь безумия и боли. Он яростно ревёт в ответ: — Прочь! Пошла вон! Не можешь помочь, так хоть не мешай! Я верну её! — Это запретное знание! Его нельзя пробуждать! — Руккхадевата пытается убедить его, вразумить и спасти, но разве можно спасти того, кто не желает быть спасённым? — Прочь! — от этого крика Руккхадевата отшатывается назад, спотыкается и падает. Дешрета окутывает тьма и Руккхадевата правда бросается прочь, запечатывая за собой все двери, стараясь сдержать тьму.

* * *

— Что думаешь? — Кавех показывает свой новый чертёж и аль-Хайтам хмурится, внимательно рассматривая его. Неплохо. — Не так отвратительно, как в прошлый раз, — а, затем, не глядя на реакцию Кавеха, утыкается в книгу. «Гидро и Дендро, энергия жизни. Воскрешение при помощи элементальной энергии: будущее медицины или выдумка древних?». Кавех внимательно всматривается в чертёж, задумчиво проводит рукой по перу в своих волосах и кусает губу.

* * *

Дешрет корчится на полу своего дворца, силясь совладать с запретным знанием. Его сознание ускользает от него, он постепенно сходит с ума. Он крепче прижимает к груди перо, которое он когда-то вплёл в волосы Пушпаватики как символ своей любви. Тьма медленно подчиняется.

* * *

— Ты не видел моё перо? — Кавех суетливо бегает по дому, выискивая своё перо и спрашивает у аль-Хайтама, не ожидая ответа. — Зачем оно тебе вообще? — аль-Хайтам внимательно следит за каждым его движением. Кавех пожимает плечами: — Не знаю. Просто нашёл в одной из экспедиций в пустыне и забрал как сувенир. — Идиот, — аль-Хайтам ругается скорее по привычке. Кавех кивает: — Возможно, — а потом останавливается и внимательно смотрит в окно. На небо и цветы. Он тихо, скорее сам себе, говорит с непонятной тоской в голосе: — Просто мне кажется, что перо — это что-то важное, — он ещё пару мгновений смотрит в окно, а потом встряхивается и снова спрашивает: — Так ты видел? — аль-Хайтам пожимает плечами. Он точно знает, что каждый раз снимая перо, Кавех кладёт его в шкатулку. А вчера он эту шкатулку оставил в ванной, на полке с чистыми полотенцами.

* * *

— Прости, — Дешрет всхлипывает, прижимает перо к сердцу и горько плачет. — Прости меня, душа моя. Я не смог. Двери с грохотом распахиваются. Дешрет поднимает взгляд, смаргивает слёзы и горько, с искренней виной и раскаянием в голосе шепчет: — Прости, Ру. Надо было тебя послушать, — Руккхадевата кивает и сурово отвечает: — Надо было. Вставай. Надо укротить это бедствие. Дешрет кивает. Тихо, одними губами он шепчет: — Мы скоро встретимся, душа моя.

* * *

Кавех злой, как тысяча чертей. Он в ярости, в бешенстве, он несётся домой и надеется, что аль-Хайтама там нет. Что он сможет спокойно собраться и уйти танцевать, чтобы расслабиться и отдохнуть. Но, аль-Хайтам, конечно, дома. Он осматривает Кавеха с головы до ног, цедит что-то язвительное и Кавех взрывается.

* * *

— Душа моя, — Дешрет держит на руках Пушпаватику и из последних сил сдерживает слёзы. Он сипло, горько и отчаянно умоляет: — Прошу, не покидай меня. — Пока есть луна, Дешрет, я буду перерождаться и ждать тебя. — Я не хочу следующей жизни, — Дешрет горько взвыл, утыкаясь своим лбом в лоб Пушпаватики. — Останься со мной в этой. — Живи будущим, Дешрет. И тогда ты узнаешь меня.

* * *

— Ты! — Кавех наступает на аль-Хайтама, спокойно приподнявшего брови: — Бессердечный! Чёрствый! Бесчувственный! Отвратительный! Расчётливый человечишка! — аль-Хайтам со смехом в глазах вскидывает брови и собирается что-то ответить. Кавех хватает его за грудки, тянет на себя и целует. Зло, отчаянно, кусаче. Оторвавшись от поражённого аль-Хайтама, Кавех зло и хрипло шепчет: — Как ты, Бездна тебя дери, меня в себя влюбил? — и, не дождавшись ответа, поцеловал его снова, толкая аль-Хайтама назад, заставляя облокотиться на спинку софы, седлая его. Кавех за волосы оттягивает голову аль-Хайтама назад, под его хриплый стон. Он чувствует сильные руки, сжимающие его талию, покрывает поцелуями и укусами шею аль-Хайтама, наслаждается вкусом и запахом его кожи. Он позволяет рукам аль-Хайтама мять свои бёдра и ягодицы, притирается своим пахом к его, выгибается, ловит губами ещё один хриплый стон и валит их обоих на пол. Он всё ещё сидит верхом на аль-Хайтаме. Они оба пьяно смотрят друг другу в глаза, тяжело дышат и пытаются понять, когда же всё-таки они влюбились в тех, кого считали невыносимыми. Кавех наклоняется к аль-Хайтаму, аккуратно и нежно целует его, а потом шепчет в губы: — Люблю тебя. Делай с этим, что хочешь. Аль-Хайтам не совсем понимает, что он хочет сделать с этой любовью. Сейчас он просто целует Кавеха, касается его тела, раздевает его и позволяет раздеть себя. Аль-Хайтам поражённо ахает, когда Кавех мнёт и кусает его грудь, когда, оставляя дорожку поцелуев, он спускается ниже, вылизывает пресс и берёт в рот член. Аль-Хайтам забывается в ощущениях, путается пальцами в волосах Кавеха, смотрит в его мутные от возбуждения глаза, видит слюну, стекающую по его подбородку, и свой член в его рту. Аль-Хайтам отчего-то был уверен, что он будет сверху. Он понимает, что сильно ошибался, когда Кавех проталкивает в него третий палец, массируя и растягивая аль-Хайтама изнутри. Аль-Хайтам громко и протяжно стонет, впиваясь ногтями в спину Кавеха, когда чувствует, как в него входит член. Кавех толкается быстро и глубоко, но аккуратно. Он целует аль-Хайтама везде, оставляет засосы на его шее, слизывает слёзы удовольствия и с упоением рассказывает, какой же аль-Хайтам внутри восхитительно узкий и горячий. Кавех делает всё, чтобы они кончили одновременно. У аль-Хайтама оргазм настолько яркий, что он вскрикивает, расцарапывая спину Кавеха, выгибается, закатывает глаза и заляпывает своей спермой весь свой торс. Кавех чувствует, как аль-Хайтам сжимается на его члене, чувствует дрожь его тела, чувствует его сумасшедшее удовольствие, толкается глубже и кончает внутрь, ехидно улыбаясь. Аль-Хайтам своими восхитительными сильными руками прижимает Кавеха к себе, укладывая на своё тело. Он поглаживает его спину, перебирает его волосы, пока сам Кавех наслаждается этим теплом и этой лаской, вслушиваясь в постепенно успокаивающееся сердцебиение аль-Хайтама. — Я знаю, что буду делать с твоей любовью, — Кавех вскидывается, чтобы посмотреть в глаза аль-Хайтаму, но тот абсолютно спокоен. — Буду любить тебя в ответ, — Кавех тихо и устало смеётся, легко чмокает его в губы и ложится обратно на его грудь, довольно улыбаясь. Сердце аль-Хайтама бьётся неспокойно. — Тогда завтра ты идёшь со мной на танцы. И танцуешь со мной, — Кавех говорит с весельем в голосе, а аль-Хайтам недовольно фыркает. — Лучше устроим танцы дома. В саду. Кавех согласно кивает. Сердце аль-Хайтама бьётся быстрее.