Хрупкая язва

Фэн Синю кажется, что мир вокруг него трескается, и в щели пробирается холод — колючий, как шерстяной свитер, в который Му Цин кутается торопливо, но запоздало, натягивая рукава до кончиков пальцев. Тонкие полоски шрамов снова скрыты. Но Фэн Синя не проведешь так просто — он упрям, как сто баранов, как однажды выразился Му Цин. Тот самый Му Цин, который выразительно закатывал глаза и доводил его до белого каления едкими подколками. Тот самый Му Цин, который порой улыбался так, что бабочки в животе Фэн Синя взлетали в голову, трепетным крылышками сметая к чертям любой самоконтроль. Тот самый Му Цин, с которым они вместе окончили школу, дерясь и ругаясь каждый день; этот Му Цин казался непрошибаемой язвой. Тот самый Му Цин, который никогда не ездил с ним купаться на озеро и даже в жару носил одежду с длинными рукавами. Фэн Синь рывком дёргает их вверх — бесцеремонно, зло, не слушая яростное шипение, не обращая внимания на впившиеся в кожу ногти. Фэн Синь смотрит, не отрываясь. Руки у Му Цина красивые, как и сам Му Цин. Изящные длинные пальцы, будто созданные для игры на фортепиано (Фэн Синь помнил, Му Цин так и хотел, но у матери не хватило денег на музыкальную школу). Узкие ладони — всегда холодные, если только Фэн Синь не ловил их в свои, согревая. И запястья, исчерченные беспорядочными полосами шрамов. Фэн Синь бережно ведёт по ним кончиками пальцев. — Чего смотришь? — усмехается Му Цин. Сам напряжён, как струна, уголок губ нервно дёргается. — Забей. Давно зажило. Нет, не зажило. Иначе не смотрел бы так исподлобья со злостью раненого зверя. Внутри Фэн Синя поднимается буря. Глаза темнеют, как предгрозовое небо. В голове его прокручиваются пленочные снимки: дни рождения, походы, школьные уроки, кино... — Когда ты успел? — спрашивает он почему-то шепотом. — Мы же всегда были вместе. Му Цин дёргает уже другим уголком губ, отводя взгляд. — Не всегда. И Фэн Синя прорывает. — Почему? — рявкает он так, что стекла в окнах вздрагивают. Мельком думается, что соседи Му Цина не будут рады этому концерту. А потом забывается, когда Фэн Синь вскакивает на ноги. — Почему ты не сказал? — орет он, хватая Му Цина за колючий свитер и встряхивая так, будто душу собираясь вытрясти. — Пусти, придурок! — рычит тот, больно лягаясь в попытке вырваться. Пальцы Фэн Синя смыкаются крепче, и свитер остаётся у него в руках. Отскочив на другой конец своей комнаты, Му Цин — до одури красивый, раскрасневшийся, с горящими в бешенстве глазами — плюет ему в лицо. — А с хрена ли мне говорить? Чтобы что? Чтобы ты меня, — он кривится. — по-жа-лел? — Чтобы я мог помочь, дурная башка! — Фэн Синь с грохотом переворачивает стул, рванув к Му Цину, но тот уворачивается, обежав кресло. — Не нужна мне твоя помощь! — Врешь! — Фэн Синь даже не замечает, как перелетает через кресло. Му Цин, не ожидав подобной прыти, теряется на несколько секунд. — Зачем тебе вообще мне помогать! — А вот захотелось! — Фэн Синь ловит его за плечи и стискивает чуть ли не до хруста, не давая больше ускользнуть. Он яростно буравит взглядом лицо перед собой. Перехватив одну руку Му Цина, он подносит ее к лицу. Запястье в его хватке кажется до боли хрупким. Фэн Синю действительно больно смотреть на него — так больно, словно это его исполосовали чем-то острым, и не кожу, а глубже, намного глубже. — Прости, — глухо говорит он. — Прощаю, балда, — ворчливо отзывается Му Цин. Однако Фэн Синь по-прежнему держит его руку в своей, заставляя нервничать. Сердце гулко колотится в груди, опаляя щеки алым. Помолчав, Му Цин спрашивает с недоумением. — А за что простить? Фэн Синь не знает, что ответить. За то, что не догадался? За то, что не смог защитить? Он никогда не был хорош в словах. Зато он твердо знает, что хочет сделать, и никогда не колебался, прежде чем ударить первым. Или поцеловать. Губы Фэн Синя касаются чужого запястья. Му Цин вздрагивает всем телом. Лицо его полыхает, как закатное солнце, а сердце замирает где-то в горле, перекрывая ход глупым неуместным словам. Фэн Синь целует руку трепетно и нежно, прослеживая губами каждый шрам; кончик языка его то и дело обжигает кожу, словно ставя метку. Когда Му Цин пытался представить, как целуется Фэн Синь — случались и такие мысли в его голове, — это всегда была война. Столкновения зубами, страсть и ярость, знакомые с их детских тумаков. У Фэн Синя тяжёлый кулак и упертый нрав. Но... Но поцелуи, осыпающие его запястья сейчас, почти невесомы, пускающие под кожей щекотные искорки. Дразнящие до дрожи. Му Цин не выдерживает первым: обхватывает лицо Фэн Синя обеими ладонями и, зажмурясь, прижимается своими губами к его. Впервые он сам не провоцирует, но поддается на провокацию; и Фэн Синь подхватывает это предложение, целуя глубоко и жадно, обрушивая-таки Му Цина на кресло позади них и нависая сверху. Их зубы всё-таки сталкиваются; Фэн Синь и Му Цин отстраняются друг от друга с болезненным воем. В кресле вдвоем неудобно, тем более лёжа. Подлокотник больно впивается Му Цину под лопатки, и тот пытается выкарабкаться в другое положение. Однако ему этого не позволяют, сгребая в охапку и утыкаясь губами в макушку. Му Цин замирает, оглушенный жаром навалившегося и вслушиваясь в быстрый стук чужого сердца. — Теперь я всегда буду тебя оберегать, — бормочет Фэн Синь, сопя куда-то в изгиб тонкой шеи так, что у Му Цина мурашки бегут по ней. — Понял? Фэн Синь никогда не был хорош в словах, но если уж он говорит — слов на ветер не бросает. В глазах Му Цина щиплет, как от лука, и он жмурится, радуясь, что этого не видно. — Понял, — шепчет он, сплетая свои пальцы с чужими. И, усмехнувшись, добавляет с нежностью. — Мой придурок.