reflection

      это всё пустая лирика. верить собственному лихорадочному сознанию заранее проигрышный вариант.       в однокомнатной студии Артёма откуда-то сквозняк. Дима не привык жаловаться на холод — встаёт, проверяет окно.       нет, закрыто, пора прекратить параноить.       он возвращается на диван, перечитывает незаконченный текст, глубоко дышит, упорно делая вид, что ничего не происходит. глупейшая из идей — согласиться писать трек о тайных желаниях с человеком, который регулярно видится во снах.       это всё лирика. лишь лирика.       ох, у Димы самоконтроль на высшем уровне. ему совершенно всё равно; рядом сидит слегка смущенный, но порой теряющийся в нахлынувшем азарте, кусающий собственные губы и постоянно поправляющий чёрные шорты Артём.       было бы здорово почувствовать такие маленькие укусы на своих губах, — случайно думает Дима и тотчас встречает игриво-наивный взгляд, от которого хочется связать себе руки.       бред. нужно лишь сосредоточится. сны никогда не будут реальностью — вдохни, выдохни. прими, как таблетку. успокойся.       просто лирика, никакого подтекста.       Дима идеально контролирует эмоции. правда, сейчас его бросает то в жар, то в холод, но это временно, стоит только прийти в чувство. в голове вязко от тягучего предвкушения, поэтому кровь приливает к щекам.       Артём внешние перемены замечает, легко откидывает волосы с чужого лба, колеблется пару мгновений, а затем невесомо касается губами, проверяя температуру.       чёрт, голова не просто идёт кругом; воля, выдержка — один за другим внутри с оглушительным треском взрываются грани дозволенного, освобождая нетерпение.       — можем взять перерыв. сценарий дописали, с треком осталось немного посидеть, — голос у Артёма глухой, словно у самого внутри бардак хлеще цунами, — и давай, умойся там, в душ сходи, взбодрись.       когда он отворачивается обратно к мерцающему в полумраке ноутбуку, то жмурится и надеется, что Дима правильно понял. ведь если он сейчас не выйдет из этой комнаты, то лирикой на пару ближайших часов будут судорожные вдохи, просьбы шепотом и тихое «ещё».       нет, конечно, совместный трек тут ни причём. конечно, нет.       Дима сжимает одеревеневшими пальцами подлокотник дивана, ощущает нутром, что должно произойти дальше.       но ничего не происходит. их внутреннее табу, умноженное на два, слабо сдерживает от опасного срыва, от сильного риска. только терять, что есть тоже отчаянно не хочется.       — у нас так-то вся ночь впереди, — шепчет Артём, упрямо не отворачиваясь от экрана.       сон? боже, это же был сон?       в следующий момент хвалённый самоконтроль летит к чёрту; последний канат рвётся, хлёстко бьёт по внутренностям. Дима излишне резко вылетает из комнаты в ванную, хлопает дверьми. включает огненный душ, желая вытравить из головы все сны, все образы.       раскалённой лавой кипит нечто по венам; кровью это быть не может — свернулась уже сотню раз. кипяток приводит в чувство, выжигает символы здравомыслия красными пятнами на бледной коже.       когда руки прекращает ломать, то появляется возможность выползти на пол, одеться хоть как-то. Дима осторожно встаёт перед большим панорамным зеркалом; запотевшее, ничего не разглядеть — в своей квартире картина привычнее некуда, но не здесь, — он автоматически проводит ладонью по гладкой поверхности.       в ответ оттуда на него смотрят хищные, уставшие от внутренней борьбы собственные глаза. как же очевиден проклятый голод. грызёт его на месте, потому что не может позволить сладко впиться в несбыточные грёзы, корректирующие текст прямо за стенкой.       — Дим? — слышится за дверью обеспокоенный голос, нервные постукивания в запертую дверь, — Дима, все в порядке?       надо ответить, надо лгать. но что сказать, если в голове пустая лирика, обрывочные сны и отзеркаленные остатки самоконтроля?       Артём чертыхается, извиняясь, распахивает дверь. стоит их взглядам пересечься — правда повисает воздухе ощутимо, не вопросом — утверждением.       движение подобны щелчку снятого предохранителя; Дима не понимает, как оказывается сидя на тумбочке напротив, не чувствует чужие судорожные прикосновения к коленям, бедрам, сбивчивые объяснения, не реагирует на россыпь торопливых мимолетных поцелуев.       он вдыхает, когда вновь встречает свой взгляд в зеркале ещё затянутом легкой дымкой от пара, сохранившим след от его ладони.       там глаза медленно и верно наполняются осознанием, а руки сами ложатся на дрожащие плечи, притягивают ближе.       — не сон, — шепчет он, — не сон.