Коцит

      — Не мерзнете, Игорь Константинович?       Все пространство вокруг, куда ни падал взгляд, было заметено белым снегом. Всего несколько дней прошло с того момента, как осень вступила в свою третью треть, а зима уже заявила права и отступать явно не собиралась: будто хотела показать, что здесь, вдали от теплых краев, откуда прибыл Игорь, холод царствует неоспоримо и вечно.       Игоря, конечно, предупреждали о снегах и сугробах высотой почти в человеческий рост в самые холодные дни, однако слышать и видеть — вещи очень разные. Сейчас он наблюдал перед собой по-настоящему удивительное, бесспорно опасное, но до чего красивое явление: из окна, в теплом полумраке экипажа снаружи не было видно почти ничего, кроме хлещущего в стекло снега. Прибыв на место назначения и, наконец, ступив на промерзлую землю, стоило вьюге стихнуть, он мог лицезреть все.       Тучи разошлись. Рваные, растягивающиеся ветром в стороны облака прорезали солнечные лучи, и сияние, наблюдаемое в воздухе и под ногами, отсвечивающее искорками перед глазами от мелькающих и оседающих на землю снежинок, давало освещение лучше, чем редкие фонари уездного отдаленного городка. Впереди протоптанная, не вымощенная даже камнем дорога вела вглубь, к главной площади.       — Не мерзну, — все же ответил Игорь, и, чтобы не затягивать паузу, ступил, наконец, вперед. Раздался звонкий хруст от продавленного сапогом снега. Игорь немного лукавил: столичная одежда, пусть и сшитая с намерением утеплить в мороз похлеще, чем у них, все же спасала недостаточно. У портных не было даже представления, какие здесь температуры, а добротный шарф, пусть и закрывал шею и дома был бы удушающим, местами пропускал холодный воздух.       Но это ничего. Пустяки. В конце концов, их сюда послали не расхаживать по лесам, коих в местности… порядком больше. Городок практически утонул среди них, остался без нормальной связи с внешним миром, и императору такое категорически не нравилось. Дорога, пролегавшая отсюда в нескольких верстах, должна была вести до пограничного города на окраине страны, однако из-за постоянных метелей, зачастивших последние годы три сезона из четырех, до него было не добраться. Закрывался выход к морю и… Больше Игорь особо в бюрократию и политику не вдавался, если честно — ему было достаточно приказа приехать и проследить, чтобы здешний городничий взял этот участок дороги под контроль, наладил почту и станции и, ну в конце-то концов, начал выполнять свои непосредственные обязанности.       Именно так Игорь и оказался здесь, именно поэтому и будет куковать тут едва ли не до лета, пока не уладит проблему и император не убедится в том, что все действительно в порядке.       Звучит легко на словах — а на деле же Игорь не был даже уверен, что посланный сюда с месяц назад гонец вообще добрался и в курсе ли местные жители о его прибытии.       На улице они остались ненадолго. Димка, приехавший вместе с ним помощник, долго снаружи находиться не мог, щеками заалел, а от ветра его, поди, скоро должно было начать сдувать, так что Игорь не стал больше разглядывать пустые, одинокие и заметенные снегом дороги и окна домов, где редко-редко поблескивал огонек лучинки, и потащил его на постоялый двор, оставив лошадей и кучера на станции. Уже здесь, по реакции смотрителя, было ясно: если письмо и дошло, мало кого поставили в известность о приезде людей из столицы.       Бедная и убогая, гостиница пустовала, и Игорю не то чтобы следовало этому удивляться. За стойкой обнаружилась грузная женщина средних лет, бета, которая в самом начале, не успели они даже оттряхнуть снег с сапог, смерила их подозрительным, жестким взглядом. Вовремя Дима сумел развеять ее сомнения: раньше, чем Игорь ступил дальше, заговорил, разливаясь соловьем, о цели их приезда, и очень скоро взгляд ее немного потеплел, а напряжение в воздухе спало.       — Подготовим-с вам сейчас комнаты, — закивала она, довольно принимая увесистую тряпицу с монетами, больше расценок ночевки и еды за первые несколько дней, пока они не поговорят с городничим и не переберутся куда получше. — И ужин приготовлю, а сейчас отобедайте-с, согрейтесь у огня. Ближайшие часы на улицу, кстати, не ходите, — добавила она тише. — Это сейчас солнце-то вышло-с, господин, а недалече чем через час такая вьюга поднимется, что вашего омегу сметет как пить дать! Кстати, вам подлить, может, чего-нить?       Игорь проигнорировал ее жадный взгляд, брошенный на холщовую сумку, и мотнул головой.       — Дмитрий не мой омега, — поправил он ее, — нам, если что, комнаты две разные, — и не отошел, пока не получил недовольного, но согласного кивка.       — Ну тогда придется…       — Заплатим, не сомневайтесь. Можно нам уже обед и баню затопить? Мы сюда ехали от прошлой остановки два дня.       Димка, сколько бы ни старался, от хамства управляющей так и не смог скрыть румянца на и без того краснющих щеках; разве что кинул благодарный взгляд, и больше они к этой теме не возвращались. Дмитрию и без напоминаний разлука с домом и мужем была определенно болезненна, пусть и не такая длительная, как у Грома, пусть и вернется он уже к весне.       Вот потому Игорь и один. Тому, кто постоянно в командировках и разъездах, до стабильности, как до луны; нет ни времени, ни сил, и вечная тоска по оставшимся далеко мешала бы трезво думать и оценивать ситуации, а работа у них вовсе не плевая. Хотя, Димка вот не жаловался, стойко терпел все тяготы, преданный своему делу, и никогда ни словом не показывал слабости.       Как Олег его вообще куда-то отпускал, Игорь не понимал, но стойкости, любви и взаимоуважению (которые в их жалкое время редко где встречались) в этой паре стоило отдать должное. Кроме того, Олег Игорю доверял.       Федор Иваныч, правда, все капал на мозги — вот, бери пример, Игорек, ищи, давай, а то так и увязнешь в болоте где-нибудь в дороге один-одинешенек. Приятного мало.       В обстановке вокруг взгляду тоже было не особо разгуляться: бедное, давно одинокое, днем наверняка никем не посещаемое место сквозило, тепло было только у стола за разожженным очагом, еда была полуостывшая и пресная, не греющая изнутри, насыщающая желудок, но и это уже не радовало. Скрипящий под ногами пол резал уши, пока они не сели на продавленную, необтесанную лавчонку.       Отличное от увиденной красоты природы настроение пропало в тумане при взаимодействии с людьми: они улыбались, словами не показывали своего расположения, но смотрели пустыми, полными внутренней, холодной злобы глазами.       С городничим Игорь думал переговорить как можно скорее, как и приступить к работе. Вряд ли препровождение следующие полгода в этом городе принесет ему ожидаемого результата, теперь хотелось все сделать как можно скорее.       Даже доесть они, к слову, не успели — Дима, сначала искренне желавший найти плюсы в обеде и уплетающий похлебку методично и с упрямством горного барана, вскоре бросил это дело, а потом и вовсе подскочил на месте, когда услышал, как наверху, на втором этаже, раздался гулкий хлопок двери и выкрик:       — Сережа! А ну быстро сюда, ленивая зараза! Тут молодые господа ждут, а ты шляешься неизвестно где, скотина! Быстро, быстро!       Послышался звон, грохот на стороне, будто что-то с силой выкинули с окна, вскрик — и тишина. Еще через минуту входная дверь распахнулась, впуская и снег от вновь начавшейся метели (не обманули, занепогодилось так, что в мутных стеклах, и так плохо отражающих улицу, не видно стало даже ближнего), и холод с ветром. В комнату практически влетел, отряхиваясь на дощатый пол и стаскивая с головы шапку, юноша, взлохматил волосы и уставился на путников взглядом ярких голубых глаз.       А эти волосы, рыжие, как ведьмин огонь, до того сильно выделялись на фоне белоснежно заметенной улицы, что не обратить внимание было просто невозможно. Игорь поперхнулся медом и закашлялся, позорно, до унижения глупо выставив себя в первую же секунду знакомства.       — Я… извиняюсь, — проговорил парень быстро, облизнул с мороза алые губы и захлопнул дверь, возвращая зал в полумрак. Сверху послышались грузные, топающие по лестнице шаги. — С…сейчас все будет готово, — и скрылся он так быстро, только мелькнул огонек прядей, отблескивающий золотым от света огня, что ни Игорь, ни Дима ничего не успели сказать.       — Сережа! Сережа, а ну иди сюда, зараза! Вы не серчайте-с, добрый господин, куда этот несносный мальчишка снова подевался?! Еще и пол мне вытоптал, ну, я тебя поколочу, я из тебя гонор-то выбью, раз мамка не успела, Сережа! Кому сказала!       Сдавалось Игорю, эта его командировка действительно обещала быть необычной.

***

      Первый день календарной зимы не знаменовал собой ничего хорошего. Снова метель, начавшись вчера вечером, замела к утру всю улицу, так, что даже из дома выйти было практически невозможно.       Тонкий и маленький огонек лучины света давал мало, но иного выхода у Сережи не было; день наступит через несколько часов, долгих, темных и холодных, а дочитать следовало уже сейчас, чтобы потом, в рабочее время, Марья Ивановна не накостыляла по первое число за дурное занятие. Здесь, в узенькой маленькой комнате, выделенной ему после того, как опекунша забрала его из приюта, единственным плюсом являлось то, что продувающий ветер не просачивался через эти стены и, в целом, жить, пусть и с ужимками, можно было спокойно, не опасаясь замерзнуть. Вторым, но не по значимости, существенным преимуществом было то, что никто — буквально никто, кроме, разве что, самой Марьи Ивановны, не мог его здесь потревожить.       Однако чем дольше Сережа вглядывался в строчки и пытался понять сложный, с наклоном, витиеватый почерк, тем сильнее он чувствовал, как буквы плыли перед глазами и путались, соединяясь в бессмысленные предложения. Всю ночь проводить за книгой явно было ошибкой — сегодня, как назло, вечер обещал быть насыщенным, полным и отвратительным, а Марье Ивановне одной с толпой голодных, желающих выпить завсегдатаев, здоровых охотников-альф, было не управиться.       — Сережа! А ну вставай, негодник! Рассвет через пару часов, а ты еще дела не начал делать! — вывел из мыслей окрик, раздавшийся прямо за дверью. Сережа даже не вздрогнул: знал, что следом послышится громкий стук и новое ругательство, а потом оно стихнет, когда Маша отойдет, дав ему еще немного времени собраться. Медленно, книгу он все же закрыл, потушил лучину, отложил предметы на стол и поднялся со скрипящей лавки.       Сережа искренне ненавидел зиму, и особенно первую ее треть, потому как каждый год тучи сгущались над ними, над всем их городом, сильнее. Он погибал, мертвел на глазах, и ни старейшины, ни местные жители и думать не хотели о разумных выходах из положения. Живность в лесах редела, весны и осени зачастую выпадали малоурожайными, прокормить город, где почти не осталось молодняка, только дети да старики и не так уж много рабочих, становилось сложнее.       С каждым днем день продолжал сокращаться с неуловимой скоростью, солнца было все меньше и меньше, и все чаще Сережа начал замечать на себе внимательные, понимающие взгляды. Закончится это тогда, когда праздник пройдет и люди еще на год получат отсрочку в неминуемой своей гибели, надежду милость бога, на урожай и спад холодов. Сережа знал, что с ним должно произойти, уже несколько лет, но, чем ближе был Солнцеворот, отказывался оставлять все, как есть и покорно смиряться с судьбой.       Он не даст им житья, но они почему-то искренне верят в обратное.       — Сережа!       — Я иду! — все же отозвался он, затянув потуже пояс, завязав шарф и накинув теплую шерстяную накидку. В ней, по крайней мере, пока не стукнули сильные морозы, было… терпимо.       Привычный распорядок дня не менялся, запомнить его мог любой дурак, но Марья Ивановна из раза в раз любила, словно издеваясь, повторять, что он все делает не так, не по правильному порядку и не с умом. Молча снося оскорбления, Сереже обычно удавалось успешно дотянуть до обеда, уснуть на час, а потом продолжить в том же темпе до вечера.       Иногда, в перерывах, он получал, но в последнее время это было так редко, что даже перестало заноситься в план.       Весь их город жил так, кажется, с самого начала своего существования, не прерываясь и не внося ничего нового, вовсе не перенося эти перемены, как и чужаков. Тех, кто рисковал уйти, Сережа больше никогда не видел, а те, кто остались — пожилые и дети, еще даже не вступившие в шестнадцатилетие, жили здесь, забытые всеми и вся.       Кто знает, в какой момент боги решили повернуться к ним спиной и за какие грехи послали проклятие, но Сережа помнил все зимние обычаи почти с самого рождения, еще тогда, когда перед ним была крепкая, надежная спина мамы, не дававшей никому даже приблизиться к их дому. Потом она пропала — ушла и не вернулась, лес забрал ее так же, как и всех остальных — и в приюте, маленьком, тесном и убогом, на шестерых детей разного возраста на все их население, все кардинально поменялось.       Из них до совершеннолетия и дальше дожил один Сережа.       Он искренне ненавидел зиму и снег, ненавидел прожигающий, сковывающий тело мороз, от которого тянуло в сон, глубокий и плотный, как могильный саван. Но еще больше он ненавидел то, что ничего не мог с этим поделать.       Жить ему осталось меньше месяца.       — Сережа! Кричу тебя, кричу, горло уже почти сорвала!       Получив замах на подзатыльник и вовремя успев от него увернуться, Сережа ничего не ответил, перехватив из рук опекунши пустые ведра.       — И пошевеливайся! — вдогонку крикнула она, но звук ее голоса уже был прерван закрывшейся дверью и холодом, окутавшим сразу на пороге.       Тьма была, хоть глаз выколи. Ночная вьюга утихла, но сугробы, поднявшиеся сейчас почти до колен, мешали идти. Придется и дорожку к гостинице очистить, как вернется, думалось ему, а пока что путь до колодца превратился в непроходимую полосу. Если бы можно было еще один раз сходить… но нет, натаскать воды нужно было с запасом.       Солнце все не поднялось, слегка осветило небо издалека, превратив из темно-синего в затянутое тучами серое, увязшее в полумраке, когда люди, наконец, изредка начали попадаться на глаза. Там и тут Сережа видел знакомые лица: уходящие в лес охотники, несколько детей, укутанных матерями в одежду, как капуста, играли с санками, мимо с тяжелыми сумками на площадь направлялись торговки.       Когда рядом пролетел снежок, чуть не попав Сереже по лицу, пришлось приостановиться и постараться подавить в себе тоскливое, но теплое, давне-далекое чувство: все ведь у него тоже хорошо раньше. Но жаловаться на жизнь не стоило. Его больше не шпыняли, в приют вернуть не обещали, не примут уже, но и замуж пока тоже не выдавали никому — ну тут, хотя, ясно, почему. Все как будто спокойно, смиренно приняли тот факт, кто будет следующим в их череде даров на Солнцеворот, и, хотя Сережа не слышал никогда и ни от кого (но это — пока) в лицо этой простой истины, он тоже прекрасно все понимал.       Старейшины все решили. Хотя бы эти двадцать дней ему можно было пожить без насмешек и приставаний, как и весь месяц до того.       Занырнув в собственные мысли так глубоко, что взгляд перестал видеть дорогу вокруг, Сережа даже не заметил, как, свернув в сторону, с силой впечатался в человека напротив и чуть не сбил его с ног. Вернее, сам себя сбил и чуть не растянулся на земле, если бы чужие руки не успели перехватить его поперек и крепко прижать к телу, пока ноги безуспешно искали равновесие на ледяной скользкой земле.       Больно было смотреть, как едва набранная вода разливается по дороге и замерзает на поверхности.       — Не ушиблись хоть? — спросил Игорь Гром, и Сережа, отпрянув, замотал головой. Игорь отпустил его почти сразу.       — Нет, господин. Спасибо, я… простите. Такого больше не повторится, — ведро, отлетевшее в сторону, пришлось уцепить стальной хваткой, чтобы не выронить снова.       Только отдышавшись, Сережа смог поднять на собеседника глаза.       — Ну хорошо, — кивнул Игорь. — Ничего страшного. Так?       — Так, — Сергей закивал, безуспешно отводя взгляд и замечая неотрывный на себе самом. — Простите, мне… надо идти.       «Снова за водой и обратно, но другой дорогой теперь», — подумалось.       — Вам, может, помочь?..       — Спасибо, я справлюсь. Хорошего вам дня! — и он скрылся быстрее, чем Игорь успел бы настоять на своем.       Игорь Гром, приехавший сюда императорский посланец, жил в их городе, в выданном городничем доме, уже почти месяц; Сережа, конечно, не мог его забыть. С самого первого дня своего пребывания он запомнился всем, кто имел удовольствие с ним говорить, но, в отличие от агрессивно настроенных к чужаку местных, Сереже эта новость, новость приезда в город столичного офицера, была равна чуду. В месте, где никогда не происходит ничего нового, которое мерзнет и покрывается коркой вечного, ничем не растопить, льда, такое событие могло дать трещину по всей этой вековой поверхности.       Но надежда, вспыхнувшая так ярко, медленно угасала — прошло уже много времени, а Сережа не видел, чтобы что-то в кардинальном плане поменялось. Но несмотря на это, симпатии к Игорю Грому он испытывать не перестал.       Однажды он ведь даже прикрикнул на Марью Ивановну, схватившуюся за метлу, чтобы ударить Сережу, и приказал больше никогда и пальцем его не трогать. Сережа искренне был ему благодарен за это — хоть побои и не прекратились, они стали редкими, слабыми и больше «по привычке», чем от искренней злости. Потом, редко, но очень метко, с Игорем Константиновичем они пересекались на рынке и в доме городничего, если Марье Ивановне необходимо было что-то передать.       От Игоря всегда пахло чем-то приятным, теплым и надежным — но Сережа, когда это чувство расползалось в груди сильнее, прерывал его на корню: глупые надежды надо было пресечь, а не тешить себя ими. И то, что и сам Игорь Константинович (а Сережа замечал, не мог не замечать) подолгу останавливал в моменты их встреч свои взгляды на нем, стремился продлить разговор и спросить, как его жизнь — ничего не доказывало.       Городничему явно не нравилось, к слову, что Игорь Константинович прибыл сюда прямо перед Солнцеворотом, однако противиться воле императора он не мог, уж это Сережа, умеющий читать, понимал прекрасно. Игорь говорил, что он уедет, как выполнит свое поручение здесь, непонятно, правда, когда, хоть завтра — а они, и Сережа, и Марья Ивановна, и все остальные жители останутся дальше прозябать и, в конце концов, город превратиться в опустевший, заснеженный призрак самого себя.       А Сереже так и вовсе этого не видать, он уйдет гораздо раньше.       Но всякий раз, попадаясь на глаза в городе, Игорь как будто непременно желал разговора с ним — или Сереже так только казалось.       В отличие от него, со вторым гостем, Дмитрием Дубиным, Сереже удавалось поговорить часто: тот любил приходить к ним на постоялый двор и общаться с проезжающими изредка мимо одинокими путниками, которые подолгу в городе не оставались, но рады были рассказать свои истории. Сережа и сам обожал их слушать, жалко правда, что редко это бывало — но после их знакомства с Димой обилие рассказов о других краях стало непомерным.       Дима делился многим: рассказывал о столице, о других городах и селениях, где снег если и был, то очень, очень редко или одной зимой, и при фантазиях о тех далеких местах это светлое, золотисто-горячее чувство отнимало всю тревогу о собственном будущем. Одновременно с тем оно подселяло жгучее, до слез по ночам от прекрасных снов желание когда-нибудь самому их увидеть. Собственными глазами. Тогда… тогда, наверное, уже и жизнь не страшно было бы отдавать.       Если бы Марья Ивановна узнала о том, о чем он думает! О, она бы точно прибила его, не став церемониться, кричала бы, что за своими фантазиями он не делает ничего стоящего… добавила бы, и правда — единственное полезное, что он может сделать, так это в день Солнцеворота отдать себя на благо других людей.       От таких мыслей потом начинало трясти.       Если бы… нет, думать об этом было страшно, дико и больно — но если бы у Сережи был альфа, если бы он не был один, то никто бы и не подумал его отдавать. Но здесь такого уже не найти — даже если бы Сережа хотел, то ни среди молодых охотников, ни среди других он не нашел бы того, кто согласился забрать его себе.       Все понимали, что он остался один, и этот год — последний, когда они будут просить милости у зимы не губить их в ближайшее время. Сережу просто обсмеют ведь, если он попытается что-то сделать, и закроют где-то, так, чтобы он не сумел выбраться. Никто не возьмет замуж бесприданника, обреченного на жертвоприношение.       Раньше надо было думать — но раньше и при одной мысли о грязных лапах альф, об их сальных взглядах и мерзких словах передергивало и заставляло подолгу запираться у себя в комнате, не слыша ни ругательств опекунши, ни пьяных криков с главного зала. Раньше они просили выпивки и увидеть омегу, а может, даже не только увидеть — Сережа никогда к ним не выходил.       Это закончилось сравнительно недавно, с наступлением осени. Альфы скользили по нему взглядом не то чтобы равнодушным, но понимающим — теперь трогать нельзя, как бы ни хотелось. Как же просто они все для себя решили.       Сережа так мечтал уехать отсюда, но не мог. Ни одна повозка бы не вывезла его из этих мест, конюх не отдал бы своей лошади, у Сережи не было ни денег, ни пропитания даже на первые дни, чтобы взять их с собой и сбежать — что уж говорить о местах, о которых он и понятия не имел.       Никогда и никто из приезжих также не предлагал уехать с ними.       Отрадой последних дней оставались лишь рассказы Дмитрия, редкие встречи с Игорем Громом и затишье перед бурей, когда Сережа был предоставлен сам себе. Он думал, оставались считанные дни, которые хотелось провести хотя бы не так тоскливо, как всю остальную жизнь — пока все не решил случай.

***

      Городничему не нравилось, когда что-то идет не так, как он запланировал — это правило знали все, и даже приехавшим чужакам оно доводилось до сведения в кратчайшие сроки. Разве что, как Сережа мог заметить к своему удивлению и внутренней, странной радости, одному Игорю Константиновичу, кажется, плевать было на любые правила, которыми его обвешивал Вадим.       Игорь Константинович просто продолжал делать свое дело упрямо и методично, всякий раз с ним рядом был Дима, и, при новых встречах, быстро уклоняться от разговоров и сбегать, ссылаясь на дела, мало получалось. Так Сережа, благодаря, опять же, Дмитрию с его дружелюбием и попыткой поговорить всякий раз при новом пересечении, немного общался и с Игорем — и снова каждый раз жалел о том, что не сбегал и теперь.       Потому что страшное все-таки произошло: единственный человек, к которому он начал испытывать симпатию, единственный, кто обращается к Сереже подчеркнуто на Вы (вначале это сильно резало слух, но до чего приятно!), понятия не имеет ни о чем и вскоре уедет, может быть, к своей семье, в столицу, забудет обо всем том, что происходило тут. В памяти у него, если останутся, разве что перебранки с Вадимом — тот был категорически против восстанавливать работы на дороге сейчас, перед Солнцеворотом, говорил, что за дело примутся к концу зимы. Игоря такое не устраивало. Дима делился: они оба искренне не понимают, в чем же кроется проблема. Сережа знал, но сказать не мог.       А тем временем день неумолимо приближался, Сережа видел, как все меньше и меньше пустых, не зачеркнутых палочек осталось на листе, где он считал количество в собственноручно сделанном календаре. Чем дальше — тем сильнее его пробирало осознание полного отчаяния. Раньше он не думал, что будет так тяжело. Смотреть на равнодушные чужие взгляды, ловить на себе чужие внимательные и следящие за каждым движением — они понимали, что он знает. Думали, сбежит?       Сережа мог бы, но в чем разница — замерзнуть после ритуала или в попытке выбраться из лесов в поисках другого поселения?       Отчаяние, которое подступило к середине месяца, сводило с ума и заставляло сильнее запираться в себе, чтобы не делать глупостей: иначе и правда не поймет, как обнаружит самого себя в десяти верстах от города без еды, сменной одежды и денег. Сережа искренне считал, что времени у него на то, чтобы придумать, что делать, полно — а на деле же его не оставалось вовсе.       Пока вечером, в тот самый момент, когда Сергей почти зашивался на десять столов в таверне — подавали горячую птицу, привезенную вчера охотниками, и суп из нее же — его не вытащила из толпы в отдаление Марья Ивановна со слезами на глазах и не приказала в спешном порядке переодеться и подойти к ожидающему на улице Вадиму.       Мозг сразу сообразил: ничего хорошего ждать от этого разговора не стоит. Сердце забилось в серьезном, частом и громком, почти что болезненном, стуке, в голове пронеслись сотни возможных вариантов событий, и Сережа так и замер с подносом в руках, не успев донести его до кухни.       — Ну чего стоишь?! — прикрикнула на него опекунша, подтолкнула к выходу рукой, а потом вдруг, выругавшись, схватила за плечо и потащила сама, будто опасаясь, что Сережа вырвется и сбежит. — Господин ждет, такой шанс тебе предлагает, остолопу, сам, что ли, головой не думаешь?!       Уплывающим и не до конца поспевающим за событиями сознанием Сережа понял, что ведет Марья Ивановна его в собственную комнату, затем — запирает дверь, быстро движется и раскрывает шкаф, чтобы вытащить оттуда немногочисленную одежду.       — Что вы… делаете?..       — Ну как что?! Помогаю тебе, совсем мозги отшибло? М-да, дуреха, — цокала та, отбрасывая свитера, все темные и заношенные, в стороны. — Вот потому и мужика у тебя нет, какой из тебя омега… На-ка, надевай, — и швырнула ему вещь, о которой Сережа и забыть позабыл. Длинная белая рубашка с оборками, такая тонкая, какую тут носить даже летом не пристало, почти прозрачная и легкая.       — Вы что, с ума сошли?..       — Ты еще тут спорить со мной будешь и хамить! Ничего, потерпишь пару минут, все равно не на улице стоять будете. Сережа, шевелись! Не заставляй господина ждать, ой, я тебе!..       Подчиниться все же пришлось — с фингалом под глазом Сереже выйти никуда было бы нельзя. Из причитаний опекунши, практически не полных, не дающих какой-либо информации, становилось, напротив, ясно почти все: Вадим отчего-то хотел с ним говорить и даже специально прибыл сюда в экипаже для этого. За окном уже не было солнца, оно село с час назад, и, чем темнее становилось, тем сильнее опускались заморозки и усиливался ветер. Ночью так и пурга поднимется, опять все заметет — когда же, наконец, хоть день без нее наступит?!       — Во-от, так гораздо лучше, — цокнула опекунша, оглядев его со всех сторон. — Кожа да кости, и волосы эти твои… но ничего, — она аж разулыбалась. — Сейчас как понравишься, и он нас с тобой к себе заберет в господский дом, а уж что там с остальными на Солнцеворот, это уже не наше дело, да, Сережка? Пусть попы с попадьями сами думают.       «Сейчас как понравишься…»       »…нас к себе заберет…»       Сереже показалось сначала, что слышал он лютую, глупую несусветицу, которую никто в здравом уме и сказать не может — но, даже попросив повторить, ничего путного так и не получил.       — Вот говорила я мамке твоей, от черта эти книжки, ух, ума от них никакого! Пошел! И веди себя прилично! От тебя зависит все, сам знаешь! Нет, нет, вон через черный ход выйди, шоб тебя никто не видел, да… Да чего ты рыпаешься, юродивый?       Сережа не хотел. Конечно же, он прекрасно знал, что сейчас будет — пусть это и было для него неожиданно. Вадим никогда, в отличие от остальных альф, не уделял ему внимания, они и виделись если, то когда он приезжал к Марье Ивановне поговорить по делу или на площади в центре города, когда градоправитель давал указания на сезон, а больше… больше и нет.       В тонкой рубашке на голое тело, в надетой поверх теплой, но теперь мало греющей без свитера под собой накидке, Сереже неловко и страшно было стоять на улице, спускаться по ступеням крыльца черного выхода вниз и видеть, как недалеко остановился экипаж с призывно приоткрытой дверью. Подул ветер, Сережа зябко поежился и попятился.       — Куда? — рука оттолкнула его ударом в спину обратно. — Иди, иди!       — Я не хочу с ним разговаривать.       — Ну да мало ли, что ты не хочешь?! Я хочу! Тебе совсем мозги отбило, такой шанс упускать?! — Опекунша схватила его за руку. — Или сейчас идешь, или в Солнцеворот тебя отдадут, ты этого хочешь?!       Она захлопнула дверь прямо перед его носом, и Сережа, не сдержавшись, со злым вскриком ударил по ней кулаком. Несправедливо! Как же все это…       — Тепло ли тебе, солнышко? — раздался над ухом чужой спокойный, явно веселый голос, и Сергею, на секунду закрывшему глаза, чтобы справиться с подступившим к горлу удушающим комом, захотелось заколотить в дверь изо всех сил.       Глава города смотрел на него, и ничто в нем не выдавало неуверенности или неловкости от встречи. Вадим был полным хозяином положения — даже запах, тяжелый, давящий и прижимающий к земле, становился все сильнее. Так близко они еще никогда не оказывались.       Сережа кивнул, не поднимая взгляда.       — А ведь не врали про твой цвет волос. — Он даже наклонился, головой загородив свет уличного фонаря.       — Вы хотели поговорить, — спешно перебил Сережа, двинувшись в сторону. Чужая тяжелая и большая рука мягко остановила от дальнейших действий, перегородив путь с последней ступеньки на землю. Даже так Вадим возвышался, смотрел сверху вниз со скрытым пренебрежением, умилением и явной снисходительностью.       — Хотел, но явно не здесь, Сережа. Составишь мне компанию, отужинаем вместе у меня. — Звучало это вовсе не как вопрос; Вадим двинул рукой, и в тот же момент вместо того, чтобы перегораживать, поставил ее в жесте приглашения ухватиться послушно за локоть и ступить в пару.       Сережа сдержал порыв замотать головой.       — У меня много дел, — он уклончиво отвернулся, отступил назад, чтобы схватиться обратно за ручку двери и слегка потянуть. Не получилось. Закрыта. — Прошу вас, я…       — Это просто ужин, Сережа. Отдохнешь от своей работы. И разговор, между прочим, очень важный, он касается и выгоден в первую очередь тебе самому. — Вадим перестал улыбаться, но голос его, пусть и посерьезневший, звучал так же мягко. Сережа опомниться не успел, как оказался притянут к тяжелому, теплому телу и двинулся, ведомый, к экипажу.       Не садиться в него стучало в голове звоном тысяч церковных колоколов, однако отступить и вырваться из хватки, обманчиво легкой, не представлялось возможным.       Всего несколько минут отделяли их от дверей в дом управителя. Резные, высокие колонны, бросающие темные, почти черные тени из-за света фонарей вокруг, массивные дубовые двери — все тут было сделано добротно и дорого, в отличие от любых остальных домов даже здесь, в центре, не так уж и далеко от главной торговой площади. Ковры, привозные декоративные статуэтки и картины на стенах, позолота и приборы, не серебряные, конечно, но и не простые — все пылало своей показной дороговизной и статусом, которые Сереже опротивели сразу на входе. Все эти предметы, как Вадим коротко сообщил ему, когда они без всяких проблем и церемоний вошли в просторную гостиную и уселись на покрытый бархатом диван, были привезены давным-давно, собирались прошлыми хозяевами дома, собраны самим Вадимом после поездок в другие края, когда дела в городе еще не шли так паршиво.       От одного рассказа уже становилось не по себе. Сережа только сейчас начал особенно ощущать их разницу в возрасте и чувствовать чужие намерения, явные и серьезные, хоть и никоим образом не читающиеся на лице. Вадим умело знал, как скрывать эмоции, но внутреннее чутье и запах, особенно он — не подводили.       Стоило им пересечь порог дома, оказаться на его, Вадима, территории, Сережа чувствовал, как задыхается — аромат упоения собственной властью над всем, в том числе и над человеком сейчас, был до того ярок, что слезились глаза.       А потом Вадим, разлив вина по бокалам — Сережа отказывался, — присел рядом, почти касаясь коленом колена, и, наконец, заговорил:       — Сразу хочу прояснить, Сережа, зачем же я позвал тебя сюда. Ты ведь умный мальчик, наверняка слышал новости?       Пришлось кивнуть, давя в себе тупую боль от самоистязания: как ты, Сережа, вообще позволил привести себя сюда? Или где-то глубоко внутри и правда отчаялся настолько, что решил, что хуже не будет, и предал самого себя? Продал.       — Ты все прекрасно понимаешь, — кивнул Вадим удовлетворенно, поставил бокал, едва отпитый, на стол и вернул руку на подрагивающее худое колено. Сережа дернулся, но хватка сильно пригвождала конечность к полу. — Но тебе ведь ничего не говорили, да? Давай мы с тобой будем откровенны друг с другом, — вдруг предложил он. — Мне, как и тебе, это все категорически не нравится.       А вот последнее, прозвучавшее так уверенно и правдиво, заставило встрепенуться и удивленно посмотреть тому в глаза. Однако еще через фразу надежды снова были разбиты в пух и прах. Вадим широко улыбнулся, обнажив белые зубы и облизнув языком нижнюю губу, и продолжил:       — Никто не хочет верить этим отбитым, помешанным сумасшедшим, правда? Вот и я не верю уже давно. Несправедливо, если такой красивый, невинный и одинокий, никем даже не тронутый омега так просто будет отдан непонятно кому и непонятно за что, правда ведь?       От чужих слов хотелось скривиться, как от прокисшего молока.       — Вадим…       — Знаю, тебе страшно, — пальцы медленно, по кругу, продолжали выводить узоры на колене, поднимались выше, на бедро, скользили к внутренней стороне и тут же возвращались. — Мне же вовсе кажется это кощунством. У тебя еще жизнь вся впереди, ну и что, что не меченый? Так даже лучше. Какое жертвоприношение? Сказки и вымысел стариков.       И Вадим продолжал говорить, не останавливаясь — как ушел в эту тему с головой, не заметил (или просто ничего не сказал), как в какой-то момент, не сдержавшись, Сережа отбросил чужую шарящую по ногам ладонь в сторону и попытался отсесть. Если первое, правда, получилось, то со вторым возникли проблемы. Теперь рука Вадима, другая, медленно, но уверенно подбиралась и в застывшую, короткую секунду обхватила талию и прижала к себе.       — Вадим, отпустите меня, — голос на мгновение сорвался. Сережа зажмурился и замотал головой, от унижения хотелось выть. Он не барышня-омега ведь даже, которая и слова от смущения не могла вымолвить, он мог, мог постоять за себя, вдарить по лицу когтями, рассечь кожу острым и отпинаться, недаром ноги для своего роста относительно длинные, ударить четко по паху и, вырвавшись из хватки, выбежать и в ночь поплестись пешком до постоялого двора — но он, по какой-то причине (к сожалению после самоанализа, вовсе не неведомой), не делал ничего из вышеперечисленного.       Он просто терпел — потому что Вадим единственный, кто предлагал выход. Терпел, потому что глубоко внутри уже начал, с гневом и отчаянием, принимать происходящее.       — А разве я держу? Дверь открыта, Сережа, — вдруг Вадим пошел на попятную, так, что Сережа громко вздохнул, стоило руке на талии перестать сжимать так сильно. — Можешь идти, и тогда все останется, как есть. А ведь осталось совсем мало времени… Но все ведь может быть иначе.       Сережа, бросивший взгляд в сторону двери, сжал губы в одну тонкую полоску. Не было никакой гарантии, что эти слова не окажутся ложью и что его не схватят, когда он попытается встать.       К тому же изнутри противный, чуждый голос продолжал ядовито шептать, заглушая все вокруг, остаться и послушать, а в нос, так, что дышать приходилось через рот, забивались тяжелые, мешающие думать запахи. Вадим медленно, прождав всего несколько секунд, не минуту даже, удовлетворенно и довольно хмыкнул и опустил голову. Оказался так близко, что Сережа кожей шеи мог ощущать горячее дыхание и этот долгий, протяжный звук.       — Переедешь сюда, никто и слова лишнего сказать не сможет против, будешь в безопасности… — продолжил Вадим почти на ухо, двинулся, носом проезжая по шее с напором. Потом — тут уже не то, что среагировать, даже понять, как быстро это произошло, не было возможности — Сережа почувствовал, как он опустился ниже…       …и горячий язык скользнул по коже в том месте, где могла бы быть метка.       Ударило, как током; дернувшись, Сережа отвернулся в сторону, но рука, вовремя подставленная за спину, помешала отстраниться дальше.       — Я же ничего не делаю, ну, успокойся! — зарычал Вадим, встретившись взглядом, и от чужого жара, подступившего так не вовремя, колотящееся сердце почти болело, а разум с каждой секундой ослабевал. Вадим как будто знал, как сделать, как надавить так, что собственное тело начнет поддаваться и предавать. — Пока не делаю, — он широко улыбнулся. — Скажи-ка мне, Сережа, неужели ты хочешь пойти на Солнцеворот?       — Не… не хочу, — выдавил тот из себя пересохшими губами, мотнул головой и, вскинув руку, прикрыл ладонью горящий участок шеи. Вадим все не отпускал.       — Так надо что-то делать для этого, зайка, — осклабились ему в ответ. Вадим вдруг, ни с того ни с сего, коротко и быстро щелкнул Сережу по носу. — А не сидеть и ждать у моря погоды.       Разум катастрофически отказывался верить, что контроля нет и никогда не было, и все, что Сережа делал до этого, лишь тешил себя завтраками, надеждами, что обойдется и пролетит на «авось». Авось не тронут, авось передумают… Жить в своем придуманном мире было удобно, так здорово, когда не волновали ни внешние раздражители, ни тревоги будущего. Сережа уходил от реальности и попросту потерял счет времени — а теперь оглядываться и пытаться что-то изменить было поздно. Он заберет его с собой, а если и нет, если Его на самом деле нет и это действительно страшные сказки, домыслы суеверного духовенства, которое не желало принимать правды… он в любом случае умрет, просто замерзнет от температуры и ночной заметающей пурги.       — Останься со мной. Вариантов у тебя немного, на самом деле. — Голос Вадима, если бы Сережа его не знал, показался бы ему сочувствующим. Притворством там сквозило, по правде, на несколько верст вокруг. — А я уж тебя не обижу, и тревожить не буду, редко так…       Вадим не останавливался. Судя по всем движениям, по уверенной, довольной улыбке, ему было действительно все равно на то, что скажет сейчас Сережа или не скажет; казалось, он для себя решил и отступать не намерен, давил сильнее запахом, медленно, плавно, как хищник, подбирался к своей жертве, словно от укуса и яда в крови уже ничего не соображающей, и в конце концов просто, не договорив, медленно опустил руку на вздрогнувшее бедро.       Усилием воли, таким тяжелым, что заболела голова и заплясало звездами перед глазами — пришлось задержать дыхание, чтобы немного начать мыслить, — Сережа, вскинувшись, перехватил ладонями чужие плечи и постарался отстранить. Изо рта вырывались, один за другим, звуки, то протест, то попытка снова начать разговор, вывести на диалог и остановить, попросить подождать и потерпеть еще минутку, но Вадим, которому такое в конце концов осточертело, прервал поток бессвязного, не складывающегося в памяти словоизлияния одним простым, но пробивающим до ужаса действием.       Чужие губы настойчиво впечатались в его, а рука, как Сережа мог чувствовать, уверенно двинулась выше, накрыла промежность, надавила, вырвав протестующий вскрик и жалкую попытку свести ноги, и тогда, в последний момент, до Сережи дошло, чего он на самом деле хочет.       Все, что угодно, но только не сейчас и не с ним — и ни с кем бы то ни было. Уж лучше смерть, чем вот так, чем чувствовать, как неприятно ощущались грубые прикосновения, как заполошно билось сердце и от унижения, от подпирающего страха, боли, пока даже не физической, злости отключался мозг. Чужая власть над собственным телом ранила.       — Отпустите меня! — слишком громко прозвучал в замершей тишине пустой гостиной его голос. Еще громче — звук оглушающей пощечины, следом — горящая боль в ладони от удара и кровь на выступивших от эмоций когтях.       Кровь на чужой щеке, несколько длинных, пусть и не глубоких, но видных царапин-полос.       Вадим смотрел на него так, что мигом все внутри, и злость, и чувство страха сжалось в один комок и исчезло, и на место этому прибыл яркий, всепоглощающий ужас от чужой выливающейся наружу ярости. Вадим был очень, очень зол.       — Ну можно же было по-хорошему, — процедил он, опаляя горящим драконовым жаром огнем. Взгляд резал хуже ножа.       Следующие несколько секунд Сережа мог бы вспоминать в кошмарах, их — и дальше, если бы не совершенная, невозможная случайность. Когда Вадим кинулся на него, едва ли не придавил собой, сжимая в диван, не слушая ни просьб поговорить и остановиться, ни последовавших мольб, перехватил за руки, крепко удержав за запястья, чтобы второго удара не случилось, вклинился коленом между не успевших свестись ног, Сережа начал думать, что это конец. Голова пока плохо осознавала весь масштаб, все в целом было резко, неправильно, больно и быстро, любые попытки отбиться, удары пресекались сильнее с каждым новым разом — а потом все и вовсе померкло, продолжило виднеться, как издалека, со стороны, когда собственная щека начала гореть от ответной пощечины.       Все прекратилось незаметно — может быть, через час, а может, в следующую же минуту, но единственное, что Сережа понимал отчетливо, так это как чужая ладонь перестала прикрывать рот, громкий выдох вырвался наружу, руки прекратили сжимать и в целом тело оказалось свободно от хватки. Механически и не думая, Сережа отполз в сторону, поправляя на себе сбившиеся рукава и подол рубашки.       Он и не замечал, что дрожал, когда смотрел, как Вадим переводит тяжелый взгляд с него на посмевшего отвлечь градоправителя от дела слугу, который стоял сейчас в приоткрытых дверях и, прикрывая ладонью глаза, извинялся:       — Вас ожидают. Я не посмел бы вас отвлекать, но Господин Гром…       — Я же сказал никого не принимать, — прорычали в ответ. Сережа помалкивал, бешено скользил взглядом по закрытому, ни с одной стороны не намекающему на запасные выходы, залу. Разве что окна, но ведь теплые вещи остались внизу… — Передай, чтобы приезжал с утра.       — Господин настаивает, — слуга съежился, не хотел говорить, но и не мог не. — Передает, что если вы сейчас не выйдете, завтрашний отчет о происходящем все же будет…       Вадим, резко поднявшись, одним движением руки заставил бедного слугу испуганно замолкнуть. Оглянувшись на Сережу — который сидел ни жив, ни мертв, не сдвинулся ни на долю и чувствовал, какой холодной кажется побледневшая кожа, — он, хмуро и громко вздохнув, проговорил:       — Хорошо. Так и быть. Но передай, что не надолго. Я сейчас спущусь. — И, дождавшись, когда слуга выйдет, добавил. — Я скоро вернусь, и мы продолжим, Сережа. Не думай, что мы на этом остановились.       Он задержался в гостиной для того лишь, чтобы стереть платком остатки капель крови с щеки, пригладить одежду и волосы, и вышел вон. Сережа был один, тяжело дыша, попытался подняться, но между ног эфемерно, не по-настоящему горело, и он повалился обратно.       На нем даже осталась вся одежда, нетронутая и не снятая, такое отвратительное, болезненное состояние накатило всего-то от касаний поверх, но и этого хватало. Унижение, повторялось звоном в голове, унижение и внутренняя, расцветающая вина перед самим собой. Сережа вел себя, как…       Нет, — перебил внутренний голос, на этот раз близкий, кажущийся разумным и правильным, — это не ты. Ты ни в чем не виноват. Такое могло случиться и раньше.       Такое случится, продолжится неумолимо сейчас, если Сережа останется сидеть и ничего не придумает.       Не проворонь хотя бы это, кричало изнутри, и Сережа, дав себе всего пару минут на то, чтобы успокоиться, подорвался с дивана и двинулся к дверям. Он понятия не имел, что делать — но в прояснившейся наконец голове вдруг ярко всплыли слова слуги, знакомое имя, от которого забилось сердце теперь уже в разгорающейся надежде. Если Игорь там… Он не обязан, конечно. Более того, Сережа частью сознания понимал, что вполне могло статься так, что Игорь Константинович откажет в помощи, не станет ссориться с Вадимом, просто уйдет.       И тогда будет еще хуже, чем если бы Сережа остался ждать здесь, потому что Вадим такой выходки, рисковой и дерзкой, подрывающей все его положение, не простит. До сих пор прокручивалось и чувствовалось призрачными касаниями в голове чуть не произошедшее минутами ранее. Он решил попытаться — в надежде, что Игорь поймет и поможет, не оставит его одного. Сколько ведь раз они говорили, сколько раз Игорь сам предлагал свою помощь в чем-то?       Двери поддались, к несчастью, не сразу: как будто что-то удерживало и тянуло назад, заставляло руки трястись и останавливаться в неуверенности. Вспыхнувшее картинками неудачной попытки сознание рисовало страшное, держало в зале, как цепями; и все же когда Сережа смог пересилить себя и выйти, свет, казалось, на мгновение ослепил.       Чужой увлеченный разговор, развивавшийся в приемной, замолк так резко, что осталось небольшое, но гулкое эхо. С таким же грохотом за Сережиной спиной захлопнулись двери, огласив всем и вся о его приходе.       Вадим был здесь; смотреть на него было тошно. Он вскинулся, старался ничем не выдавать своего удивления, но смотрел цепко, яростно, и становилось понятно — не будь тут Игоря Грома, Сереже настал бы конец.       А Игорь… Игорь как раз и держал слово, замолк на середине фразы, уставившись на Сережу так, что хотелось не то, что закрыться — и без того унижение и позор накрывали с головой — но и просто выбежать прямо так, в одной растрепанной рубашке и штанах, без верхней одежды, на улицу. Игорь смотрел, и в его взгляде эмоции неумолимо чередовали друг друга: от былого нахмуренного выражения лица не осталось и следа, оно сменилось растерянностью, удивлением, затем — боже — он словно принюхался…       — Я же сказал тебе ждать в гостиной, — голос Вадима был ровный, но с явно очерченной сталью. Он звучал, как приказ: извинись и вернись обратно сейчас же. Сережу от такого наоборот пригвоздило к месту.       — Сережа, с вами все в порядке? — почти вровень, с небольшой лишь задержкой, второй голос звучал совсем иначе. И сразу, без всякой заминки, Сережа поспешил выпалить:       — Игорь Константинович, — он сделал шаг и тут же остановился от чужого тяжелого взгляда. — Я… как раз уже уходил, вы… вы не могли бы проводить меня, на улице темно и метель поднимается, я боюсь, что…       — Сережа, мы же договаривались, — перебил его Вадим.       — Подождите, — вмешался Игорь, и Сережа, чувствуя, как трепещет от облегчения сердце, не смог сдержать нервной, кривой улыбки. — Дайте ему договорить.       Он начал хмуриться; сразу, как принюхался, сделал неосознанный шаг вперед, будто даже не заметил напряжения, которое тут же подскочило в воздухе, когда Вадим выпрямился и уже засобирался тоже подойти к Сереже.       — Я… — Сережа облизал вмиг пересохшие губы, а потом дернулся: смотреть на Вадима и на то, как тот хочет приблизиться, было невозможно.       Ну пожалуйста. Ну пусть хоть что-нибудь в его жизни однажды будет хорошо, хотя бы на один день.       — Слушайте, это какое-то недоразумение, — Вадим заулыбался, притворно и добродушно, и одним махом преодолел все разделяющее их расстояние; стало невыносимо чувствовать крепкие руки на плечах, сжимающих на грани с болью. — Сережа, возвращайся к ужину, мы же с тобой хотели поговорить, ты помнишь?       И вдруг тяжелый, как металл, голос прорезал комнату и заставил даже Вадима на секунду — из-за близости это чувствовалось очень ярко — отступить. Игорь впервые на памяти Сережи рычал — оскалив слегка клыки, стоя прямо, как готовясь к схватке, но страха от такого не было ни капли, в отличие от любых, даже самых ласковых, действий других.       — Я думаю, Сергей достаточно явно выразился, что хочет покинуть это место, — проговорил он на первый взгляд спокойно, но усилившееся в воздухе чувство злости, направленное на Вадима, и желание защитить, запах силы, уверенности, заставили начать дышать полной грудью. К Игорю захотелось броситься и оказаться рядом, просто чтобы окутать себя этим ароматом. — А мы с вами договорим в следующий раз.       Все перебивалось, перекликалось и вступало в конфликт, смешивалось и билось, как в агонии — Сережа чувствовал: начинает плыть в голове от обилия и силы ощущений и ярких, выливающихся наружу с запахом эмоций, которые метались здесь вспышками электрических молний. Стоять меж двух огней с каждым мгновением становилось труднее. Еще немного, чувствовалось, и пружина лопнет, и Вадим — он думал об этом со страхом — вполне может не уступить и бросить вызов.       Не хватало еще, чтобы из-за него началась бойня.       Но в следующую секунду возле уха послышался вкрадчивый, чеканящий каждое слово голос:       — Мы с тобой еще вернемся к разговору, зайка, — Вадим мазнул пальцами по талии, и, — Сереже больших усилий стоило не выдохнуть облегченно — отпустил его. — Конечно, Игорь Константинович, я с вами согласен, — сказал тот громче, — к тому же, и правда совсем стемнело. Буду вам крайне признателен, если вы в целости и сохранности приведете его домой. Холодает, в конце концов.       Он отплыл, отступил, снова, как хищное животное, не сдавшись, но решив выждать — это читалось и по походке, и по взгляду, и по ощутимым намерениям в запахе. Разочарование, злость, желание, оно чуть ли не картинками всплывало. Не будь здесь Игоря, не реши он помочь… Все могло закончиться гораздо, гораздо хуже.       Он не помнил, как собирался — потом, уже в экипаже, сидя напротив Игоря Константиновича, который методично и, казалось, равнодушно прочитывал записи в дневнике и совершенно не ждал хоть каких-либо объяснений, осознал, что кинулся к верхней одежде почти бегом, споткнулся на ходу, дрожащими руками застегивая пуговицы, и из дома вышел, не надев шапки. Игорь догнал его у самих ворот, предложил руку — Сережа к тому моменту еще не мог ее принять — и не стал настаивать, даже когда внимательно наблюдал, как Сережа без посторонней помощи взбирается по ступеням.       Он ведь и адреса не назвал, вспомнил Сережа, когда они подъезжали к противоположной стороне города: там, за окном, в темноте были видны недалекие фонари выданного Игорю Константиновичу дома, в котором они жили вместе с Дмитрием.       — Я… — пришлось откашляться, что Сережа и сделал, прежде чем продолжить. Игорь отложил тетрадь практически сразу же, и в памяти пронеслось, как в самом начале дороги он словно не знал, куда деть руки, только смотрел и смотрел, собирался с мыслями и хотел что-то спросить, но так и не стал, дав необходимое время.       Вблизи и в полумраке не верилось, какие яркие у него глаза и как же сильно и надежно от него веет спокойствием.       — С вами все в порядке? — спросил Игорь. — Вы сам не свой.       Никогда и никто к нему на вы не обращался, оттого диссонанс, возникший в голове, мешал здраво переносить вопросы на себя. Но Сережа старался — иначе с его стороны было бы невежливо поправлять альфу и требовать чего-то. А еще ясно было, что Игорь не договаривал — он видел куда больше, чем произносил вслух, и словно уже знал, как читал мысли, что произошло. Сережа поежился и, отведя взгляд и прикусив губу, помотал головой.       — Игорь, простите меня. Я не хотел, чтобы из-за меня вы вступали в… конфликт, — слабо проговорил он. Вернуться бы в свою комнату и забыть обо всем, как о страшном сне.       — Не надо, — вдруг ошарашил его Игорь, Сережа даже не сдержал удивления и на лице. — Не надо извиняться. Вы попали в беду. И я это видел. Кто знает, что было бы, не реши я заехать, я даже думать об этом не хочу, Сережа, и если вы не хотите, не буду и у вас спрашивать о случившемся. Просто скажите мне: с вами все в порядке?       Судя по всему, Сережа не отвечал слишком долго, и Игорь снова заговорил:       — Мы сейчас едем ко мне, останетесь на ночь, Дмитрий за вами присмотрит. Не думайте ни о чем плохом, хорошо? Здесь вы в безопасности.       В безопасности.       Всего лишь на какое-то короткое, но такое нужное ему время. Сережа чувствовал, что от эмоций пережитого дня может заплакать прямо перед Игорем. Какой же он хороший. Какой же он сильный, и смелый, и благородный, и сейчас не трогал, старался не расспрашивать, хотя явно хотелось, клокотало запахом яростного любопытства вперемешку с теплой заботой и искренним волнением.       Сережа сумел кивнуть.       — Я в порядке, — все же выдавил он из себя через какое-то время. — Ничего… — он лукавил, конечно, — ничего не успело… произойти. Спасибо вам.       Практически — ничего действительно не успело, думал Сережа всю оставшуюся дорогу до дома, пока Игорь разумно дал ему еще время побыть одному хотя бы в своих мыслях. Однако то, что ничего так просто не закончится, не давало успокоиться — ни тогда, когда они приехали и Дмитрий, вышедший им навстречу, почти сразу заподозрил неладное и увел Сережу в столовую, ни тогда, когда, напоенный горячим сладким напитком, таким дорогим, наверное, что не сосчитать, он лег спать в просторной гостевой комнате. Она была похожа на комнату дворца, хотя и во дворце Сережа никогда не был.       Во сне ему снова привиделся Вадим. Он обещал, что просто так ничего не оставит — и не оставлял весь сон напролет, хотя Сережа и проснулся, едва ли не с криком, в середине ночи. Кроме Вадима там было еще что-то — очень холодное, но невидимое, ощущаемое одним телом, страшное и опасное. Оно ждало его и хотело получить как можно скорее.       У Сережи не было выбора. Он провел у Игоря Константиновича и Дмитрия два дня, вернувшись домой — к явному неудовольствию первых, которые яростно уговаривали его остаться — лишь к следующему вечеру, проигнорировал дерзкие, требующие точного и честного ответа требовательные вопросы Марьи Ивановны, и завалился спать на свою неудобную, узкую и очень твердую в сравнении кровать, закрыв комнату на ключ изнутри.       Вадим вернется и потребует свое, понималось ясно, как день — и даже если нет, Сереже все равно была уготована смерть. Что из этого лучше, он не знал и знать не желал. Вся проблема была в его чертовой, не сдавшейся ему ни капли, невинности, от которой и шло все зло. Не будь ее…       И тогда тот постыдный голос, шумящий искушением в голове, тот, что теплил в нем надежду всякий раз, как они с Игорем встречались взглядами, снова заговорил с ним, предлагая по самой своей сути совершенно безумную, ужасную, но до дрожи в коленях манящую идею.       Кто угодно, думал Сережа, — только не Вадим. И из всех «кого угодно» единственным человеком, с которым действительно бы хотелось, с которым это не казалось страшным, с которым можно было верить, что сильной боли не будет — оказался Игорь Гром. Он ведь все равно уедет — но так Сережу не будут трогать никто и никогда, ни сейчас, в Солнцеворот, ни после. Он останется, и ни один альфа не захочет взять себе уже помеченного.       В конце концов, если Игорь окажется не против, все может наладиться. Осталось мечтать и надеяться, что Сережа хоть немного в его вкусе и… он не побрезгует и не ужаснется.

***

      Игорю не нравилось это место так сильно, что время будто специально тянулось медленно, как нагруженная телега. Всего месяц, или около того, чуть больше, прошло с момента их с Дмитрием приезда, а бесконечные метели, снегопады и заморозки прорубили внутри огромную, обледеневшую язву. Никакой красоты впервые увиденного, залитого солнцем города, сияющего тысячами цветов-отблесков от снега, уже не осталось.       Осталась грязь, злые, так и не принявшие их появления люди, вечные споры с упрямым градоначальником, тянущим работы, как кота за… и изредка скрашивающие происходящее встречи.       Единственным светлым человеком в этом замороженном, как природа вокруг, городе, теплым, искренним и вызывающим внутри странные, знакомые по не такой уж и давней молодости чувства, был Сережа. Кроме имени Игорь не знал о нем, к сожалению, ничего — даже отчества.       С самого начала их знакомства он приковывал собой взгляд, и увести его удавалось с большим трудом. Может, долго думал Игорь, дело просто в том, что он не видел никогда, за все годы своей жизни и странствий, хотя бы отдаленно похожего; но дело было вовсе не в этом, и даже не в невинности и чистоте, которая чувствовалась при одном взгляде на него.       Внешние характеристики здесь отступали на второй план, хотя и наружностью своей Сережа был очаровательно, невероятно красив: он отличался от всех остальных жителей города выделяющимися, яркими рыжими волосами, которые в обилие серого, белого и черного вокруг приковывали к себе внимание. Отличался и веснушками, непривычно и нехарактерно для этого края разбросанными по всему лицу, шее и рукам. Блеклые от малого количества света солнца, но тем не менее видимые крапинки не оставляли Игоря равнодушным. Тонкие руки, вовсе не нежные, как у столичных омег дворянского происхождения, наоборот, умелые, сильные и натруженные, но от того не утратившие свою природную изящность. Угловатая фигура, рост, нескладность тела подчеркивали все растущую юность, но одновременно с этим явно было видно в нем уже не ребенка, а умного молодого человека, просто слишком, неправильно, по Игоревым меркам, худого, все от, увы, недостатка пищи и большой физической активности.       О запахе… о запахе его, чистом, свежем и неприкрытом литрами притворных искусственных ароматов, Гром вообще старался не думать, хотя и, в укор себе, нарушал собственное же обещание и снова и снова возвращался к этому мыслями.       Нет, дело было вовсе не во внешности, хотя Игорь позорно, беспросветно замечал за собой, как залипает. За годы жизни у него было много пассий, с которыми, к сожалению или к счастью, никогда не удавалось выстроить полноценных отношений: и с альфами, и с бетами, и, не так часто, даже с омегами. Что-то, напротив, обрывалось у Грома внутри все сильнее, когда они с Сергеем говорили. Когда он видел, как усердно и тяжело тот работает, не получая ни капли благодарности взамен, мерзнет в своих плохо согревающих, старых одеждах; как, никогда не показывая своей слабости, продолжает делать то, что должно, что требуется от него в таких обстоятельствах. Игорь видел, как трудно тому приходилось, и без лишних слов, но помощи Сережа не принимал, отказывался, убегал, делясь с ним крохотными крупицами информации о себе. Напрасно Игорь думал, что мнение его переменится или чувства успокоятся со временем: чем дольше они были знакомы (уже месяц как, достаточный срок, чтобы начать разбираться в себе), тем внутренние его ощущения росли и крепли.       От новых встреч начинало биться сердце, от разговоров болела душа и возникало глупое, малодушное желание предложить хоть что-нибудь… Одно, конкретное, чувство зрело, становилось сильнее, сколь Игорь бы ни зарывал его в себе доводами рассудка о том, что он не останется тут навечно. Он понять не мог — как в городе, и так не избалованном наличием омег и, вместе с тем, обладающем переизбытком альф, Сережа мог оставаться один, никем не заинтересованный. Как никто им не заинтересовался.       Не будет красивым говорить, но, если отбросить этику, воспитание и чувство высокого благородства и уважения, которые останавливали даже от таких мыслей в его сторону… словом, если обратиться в суровую, жестокую и неправильную реальность, в которой они все, к сожалению, жили, особенно здесь, в далеком от цивилизованного общества городе, то действительно поражало, как такой омега, как Сергей, мог до сих пор ходить невинным — а сквозило и чувствовалось это от него, даже если бы он пытался это скрыть, с огромной силой. Игорь уверен, знал по жизненному опыту, что многих не останавливало бы и отсутствие приданого. В столице такого красавца бы разобрали с руками и ногами, не глядя ни на какие факторы. К тому же, последние десятилетия среди дворян (Игорь говорил об этом сухо, с неодобрением) появилась мода на «благотворительность», хотя в жены и мужья все так и продолжали брать себе лишь выгодные партии.       Скорее всего, здесь такое тоже практиковалось: поглядеть только на градоправителя, упивающегося роскошью своих владений и ни йоту не желающего подумать дальше того, что касалось его благополучия.       Когда Игорь, войдя в дом тем вечером, почувствовал этот стойкий, сильный и знакомый запах, отпечатавшийся на чужом теле второй кожей — он первые мгновения не знал даже, как сдержать эмоции на своем лице. Он не собирался заезжать сейчас, по правде, думал завтрашним утром просто постфактум указать Вадиму на то, что отчет уже отправлен и на пути к Императору, но… черт дернул.       Возможно, оно было к худшему. Возможно, нужно было не слушать внутреннего голоса, советовавшего предупредить и потратить время на разговор, и просто ехать дальше — тогда не чувствовалось бы такой тяжести на сердце, вспарывающей грудную клетку боли от странной, эгоистичной и неправильной несправедливости, как будто бы они с Сережей что-то друг другу обещали. Как будто они вовсе общались больше, чем просто знакомые. И винить Сергея было нельзя, конечно, и Игорь не винил, но…       Но такие мысли занимали его голову лишь первые минуты, ушедшие на попытку успокоить внутреннего, бушующего зверя; эмоции были порождены собственничеством и инстинктами, а не разумом. Потом, когда Игорь смог внимательно приглядеться и увидеть свежие, только что оставленные полосы ногтей на чужой щеке — они выделялись покраснением и почти кровили — то на смену ревности пришла злость и предчувствие неладного.       А потом помещение окутал страх.       Он был настолько явный и густой, что Игорь чуть не подорвался с места. Пелена перед глазами помешала увидеть сначала, как, с громким грохотом дверей, в комнате оказался Сережа и оглядел их растерянным, совершенно напуганным взглядом.       Рукава и ворот его рубашки, такой тонкой, что просвечивала даже тело, были сбиты и помяты, волосы он словно постарался пригладить, но получилось неважно; и тогда, сложив два и два, Игорю наконец стало все предельно ясно. Сам Сережа был единственным, что помешало ему в тот же момент вызвать Вадима на дуэль или, не задумываясь, вбить кулаком промеж глаз. Если бы не это…       Видеть его потом, уже в экипаже, укутанного в собственную шинель, растерянно смотрящего на происходящее за окном, было невыносимо. Внутри клокотала ярость, желание защитить, вернуться, чтобы довести дело до конца и все же исполнить то, о чем он думал. Первостепенным, однако, было убедиться, что с Сережей все в порядке и Игорь… мог успеть до того, как стало совсем плохо. На Сереже не было ни метки, ни сильного, впитавшегося запаха, так, легкий и поверхностный, но кто знает.       Всю ночь Игорь не мог сомкнуть глаз, и даже Дмитрий, вернувшийся с гостевой комнаты с пустым подносом и чайными чашками, не смог заставить его подняться к себе в покои.       — Он уснул, — добавил Дима. — От того, что ты сейчас будешь мучить себя фантазиями, лучше не станет. Игорь, — позвал он второй раз, и Игорь встрепенулся. — Иди. С утра поговорите, если он захочет. Но, бога ради, не дави.       С утра они не поговорили. Сережа делал вид, что все в порядке, повторял, что ничего не произошло и срывался на благодарности, а больше узнать ничего и не получалось. Он если и рассказал кому, так Диме — но Дима молчал, не сказал бы Игорю ничего, даже если бы тот попросил. В конце концов, Игорь не альфа Сережи, чтобы что-то требовать и принуждать рассказывать, но… Но.       В следующие дни одного Сергея он оставлять не хотел. Теперь — во избежание повторений — крутился всегда рядом, с самого утра приезжая на постоялый двор и работая там, ожидая ответного письма от Императора и пересекаясь с Сережей. Тот смотрел благодарно, но не подходил, держался в стороне от всех, делал свое дело, но иногда, задумавшись, выглядел… таким грустным, одиноким, потерянным и отчаявшимся, что Игорь едва сдерживал себя, чтобы не подойти и не расспросить, что происходит.       Он не мог не заметить, что краски сгущались. Вадим держался от гостиницы подальше, Игорь замечал, когда они пересекались, что он даже не смотрит в сторону. Но дело было совсем в другом: не Вадим теперь его беспокоил, хотя и он тоже, а то, как озлобились, ожесточились люди еще сильнее, чем короче становился день. Не радовала и погода: подолгу на улице оставаться было невозможно, температура понижалась все сильнее, а дорога, когда Игорь решился в один день отправиться туда и посмотреть, как идут дела, и вовсе не проглядывалась. Сережа с каждым днем таял на глазах, бледнел, в кровь искусывал и без того израненные губы, горбился, как от огромной тяжести на собственных плечах, грозя переломиться тростинкой, и однажды Игорь все-таки не выдержал.       Он остановил Сережу прямо посреди коридора, поймал одного, когда никто не мог их ни подслушать, ни отвлечь: после полудня в гостинице вообще было мало людей.       — Объясните мне, что происходит, — просил он, понижая голос почти до шепота. — С вами что-то происходит. С городом что-то происходит. На нас смотрят, как будто ждут, чтобы мы уехали восвояси и не возвращались, а вы избегаете меня, будто я сделал вам что-то плохое, Сережа.       — Вы ничего мне не сделали, — Сергей мотнул головой яростно и честно, искренне смотрел ему в глаза, но Игорь чувствовал, видел и ощущал там затаенную правду. Он скрывал что-то. — Игорь…       Игорь терпеливо ждал ответа. Сережа, облизав губы и, словно решаясь, как нырнул с головой в воду:       — Игорь, поймите. Скоро… праздник, — на этом слове голос его дрогнул. — Все на нервах, все в работе. Дело совсем не в вас. И…       Солнцестояние, да — Игорь помнил. Вадим об этом упоминал. Все еще дико для него было, что здесь люди почитают и празднуют этот день, когда в столице, да и во всей стране в целом, о нем давно забыли, да так, что даже сам Гром мало разбирался в его традициях. Обычно люди к празднику готовятся и радуются, к слову — а не ходят как в воду опущенные.       Как будто кому-то суждено в этот день умереть, и никто ничего с этим не может поделать.       — Вы же не боитесь меня? — спросил он, поделившись одной из своих догадок. Ответа, как оказалось, Игорь мог даже не ждать, все говорило вмиг изменившееся Сережино лицо: он округлил глаза и замотал головой, а потом вдруг — у Игоря на мгновение перехватило дыхание — порывисто схватил его руки.       — Нет, конечно, я… — и покраснел так очаровательно, так ярко и красиво… — Простите. — Он опустил руки, завесил лицо прядями волос и, как будто подумав о чем-то ужасном, даже запах его изменился, Игорь, правда, не успел распознать, на какой, и, быстро откланявшись, сбежал.       Оставил его в коридоре одного в полном смятении ощущать лишь шлейф аромата, яркого, как у всех молодых омег, эмоционального и почти даже окрашенного.       А потом Сережа потряс его еще сильнее — уж такого развития событий Игорь даже в самых дерзких мечтах и раздумьях не мог ожидать.

***

      Он постучался к ним в двери в начале третьей декады декабря — в ночь перед праздником, которого местные жители так ждали и определенно, Игорь видел, боялись.       Дима к тому моменту уже третий час не выходил из своей комнаты, сказал, что клонит в сон; Игорю же не спалось. Он разбирал документы, сидя в кресле перед камином в гостиной, когда услышал, как гулко в ночной тишине звучит уличный стук в двери, словно неуверенный, оборвавшийся через пару ударов. За ними — он не успел уйти, Игорь поймал прямо перед моментом, как чужая нога в большом ботинке ступила с крыльца — обнаружился Сережа.       Он явно дрожал; заметенный снегом головной убор он держал в руках, оттряхивал и собственные волосы, уже успевшие покрыться белым и слегка намокнуть. На ресницах застыли льдинки.       — Что вы тут… Боже, — Игорь тут же отступил в сторону, пропуская Сережу вперед, перехватил его руку, когда тот, неуверенный, замешкался. — Холодно же, Сережа, вы что, совсем… — он осекся. — Давайте скорее. С вами все в порядке?       С Сережей не все в порядке — читалось и по его заторможенным движениям, и по молчанию, и по стойкому, стоило им войти в тепло и немного отогреться, запаху страха. Не того, какое было в доме Вадима, оно было другим — но не менее ощущаемым. Нужно сделать что-нибудь, кричало сознание.       На Сереже Игорь с удивлением обнаружил ту самую, что и в тот день, рубашку — вот, почему ему было холодно и он весь дрожал. Заболеет же так — он даже не сдержался и выпалил это, посадив не сопротивляющегося Сергея на диван, откинул в сторону ставшие обузой документы и приказал взбеленившемуся слуге быстро сделать чай или хоть что-то горячее.       Рубашка, не застегнутая на верхние пуговицы, оголяла ключицы и шею; на нее, словно на картине маститого художника, падали искусно уложенные, пусть и потемневшие от талой воды и тепла пряди волос, и тени от огня, только они, напротив, еще сильнее подчеркивали чистоту и нежность кожи с малыми, разбросанными и уходящими под ткань еле заметными крапинками. Игорь не понимал, что происходит — он с силой отводил взгляд, смотрел прямо в безучастные глаза, ожидая хоть каких-либо объяснений.       Сережа заговорил, когда слуга, откланявшись, затворил двери гостиной и оставил их наедине. Поздно Игорь подумал, что, может, было бы лучше просить разбудить Диму.       — Игорь, — тонкие пальцы его крепко сжимали чашку. Сережа увел взгляд и нахмурился, потом зажмурился и помотал головой. — Я пришел просить вас.       — О чем? — тут же отозвался он. Запах чувствовался стойкий, к исчезнувшему по неведомой причине страху (скорее даже, это было предвкушение чего-то страшного, оттенок отделить было сложно) прибавилось и стало ярче ощущаться то, что Игорь, как ни старайся, определить не мог. Внутри сворачивалось чувство доселе незнакомое, прорезался обонянием тонкий цветочный аромат духов, не истинного запаха, а искусственного. Он надушился?       Пусть Игорь сидел рядом, почти касаясь коленом чужого колена, придвигаться дальше он не стал и не думал, ему и так было все прекрасно видно и слышно. Сережа сглотнул, повернул, наконец, голову, чтобы посмотреть ему в глаза, а потом…       Игорю сначала показалось, что он ослышался. Или фантазия, неправильная, спрятанная глубоко внутри, каким-то образом превратилась в реальность, подменила ее собой и обманула. В то, что Сергей действительно сказал то, что он сказал, Игорь поверить не мог.       — Я… — голос сорвался. — Я хочу провести с вами ночь.       Игорь переспросил. Усилившейся чужой запах теперь начал дурманить голову — не Сережин, это был, Игорь готов поклясться, не Сережин запах.       — Я просто… — поспешно добавил он, начал крутить пальцами, то заламывая их нервно, то царапая ногтями кожу. — Это… это звучит странно, знаю, но я…       — Я вас правильно услышал? — спросил Игорь тихо. — Вы хотите провести здесь ночь? — уточнил он на всякий случай. Пусть он имеет в виду это. Меж тем молчание затягивалось. Сережа смотрел на него, поджав губы, а потом медленно покачал головой.       — Нет, Игорь. Я хочу, чтобы я… м-мы… — и рука его опустилась на руку Игоря, холодная, мягкая и подрагивающая. — Мне нужно. Пожалуйста, мне не у кого больше просить.       Его глаза блестели. Игорь чувствовал, что то, что последует дальше, будет звучать как грохот молота, ломающего кости.       — Возьмите меня, — проговорил он быстро, красный, как маков цвет, и резко, закрыв глаза и не задумываясь, подался вперед и мягко прижался губами к губам Игоря. Перехватил ладонями его лицо, едва ощутимо касаясь кончиками ледяных пальцев, двинулся вперед, неумело впечатываясь вплотную…       Игорь отпрянул резко, как вынырнул из омута, почувствовав, что вторая Сережина рука опустилась, схватила его и в неловком, недвусмысленном жесте положила себе на живот, повела ниже, чтобы Игорь мог ощутить тепло тела на внутренней стороне бедер даже через ткань.       — Вы что делаете?!       Он отстранился, убрал руки назад, как ошпаренный кипятком, отсел подальше, смотря на Сережу во все глаза — тот, всхлипнув и словно поняв, что сделал, замотал головой и прикрыл рот ладонью.       — Простите, простите меня, я просто… Игорь…       Справившись с первым шоком и задвинув чувства и инстинкты взбеленившейся внутренней сущности, альфы, которому не надо было ничего, кроме как намека, Игорь прерывисто выдохнул и мотнул головой. Охватившее его разочарование было совсем не к месту. Он думал, он ведь чувствовал, что Сережа не такой, как все те столичные омеги, но произошедшее перечеркивало это жирным крестом. И тем не менее стойкий запах страха, ужаса, отчаяния и вины не давал убедиться, никакого возбуждения, кроме самого примитивного, физического, Игорь в нем не чувствовал.       Здесь было что-то не так, здесь все было не так, и нужно очень хорошо подумать, что именно. А времени нет — омега едва не рыдал перед ним, надо было с этим решать скорее.       — Сережа, — проговорил он хрипло, — объяснитесь. Что происходит?       Сережа бросил на него взгляд, полный такого стойкого, сильного отчаяния, что шестеренки громко начали крутиться в голове и ломаться, ломаться, но продолжать.       — Игорь, если не вы… я не знаю, к кому идти, я… я не хочу. — Он мотнул головой, прикусил в истерике губу и тут же прикрыл лицо ладонью. Попытался подняться, но Игорь вовремя вскочил и остановил его, схватил за плечи, заставив посмотреть на себя. Сейчас он не отпустит, нет. — Они сказали… у меня нет выбора.       — Кто сказал? — он все еще ничего не понимал, но то, куда развивался разговор, заставляло холодеть и бежать мурашкам по коже. — И что?       — С…солнцеворот, — выдавил Сережа. — Им… нужен н-невинный… им нужен омега без метки и альфы, они сказали, им буду я, а я не хочу, и Вадим сказал… он хотел…       Сейчас он просто расплачется и донести ничего связного не сможет, понял Игорь. Сказанное уже напоминало спутанный, отрывочный набор слов, лишенный всяческой логики, он правда пытался, но так и не сумел собрать все воедино.       — Сядем, — перебил он, поднял руку и позволил себе коснуться пальцами волос, чтобы убрать их с чужого лица. После перехватил мягко за подбородок.       Губы до сих пор кололо, они горели от поцелуя, альфа желал большего. Игорь снова послал его куда подальше.       — А теперь давайте успокоимся. Вы здесь в безопасности, помните? — он держал чужие плечи, Сережа кивал, отпивая подостывший чай, и шмыгал носом. — Кто сказал вам такое? Сережа, я все еще плохо все понимаю, объясните, и мы придумаем, что делать.       Я увезу его, вдруг для себя понял Игорь. Такая уверенность, четкая, твердая и нерушимая, возникала редко, но никогда не оказывалась пустой. Увезет, заберет с собой, что бы тут ни происходило. Даже если Сережа не захочет быть с ним, просто поможет уехать тогда и… встать на ноги не здесь, где его так ненавидят.       — Я говорю правду, — успокоившись, Сережа тихо продолжал, сначала вперив взгляд в собственные колени, а потом несмело поднимая глаза. — Старейшины. Здесь… вы… разве не слышали про обряд?       Игорь мотнул головой.       — Каждую… зиму, — коротко начал Сережа, — они выбирают одного из омег в городе, чтобы… отдать. Ему нужен невинный, он забирает его с собой, и потом оставляет город еще на год жить спокойно. В последние… годы у нас были проблемы, неурожаи, голод, старейшины думают, что он зол… и это снова хотят повторить. Как в прошлом, как и раньше…       — Кто этот он?       — Мы… никто не знает, — Сережа неопределенно повел плечом. Ткань, хорошо не удерживаемая, сползла еще ниже. — Никто о нем не говорит и имя не называет. Он просто есть и он… требует жертву. И тогда день возвращается, и весна приходит раньше. И… город живет.       Чем дальше он говорил, тем сильнее Игорь холодел и бледнел, неверяще смотря на него. Это звучало, как сумасшествие — Игорь прожил тут больше месяца, как он мог не заметить, не узнать… Люди были недружелюбные, люди не хотели разговаривать, но нигде, ни на одной встрече об этом даже не проскальзывало.       Сережа все продолжал, облизывая губы нервно и часто, и хотелось вскочить, заходить по комнате, чтобы немного успокоить биение сердца.       — Они выбрали меня. Потому что я… ну, вы знаете, — он прикрыл глаза. — А Вадим предложил выход, но я… я не могу. Не с ним. И не с кем-нибудь еще.       У Игоря что-то катастрофически не складывалось в голове.       — Почему вы не сбежали? — спросил он, сам же слыша, как глупо звучит его голос. И это вот первое, что он спросил? Не что-то еще другое, например, почему все так верят этим фанатикам и неужели никто не пытается бороться, или… Нет, Игорь спросил вот это. Молодец, Игорь. Сережа горько улыбнулся.       — А какой с того прок? — он не сдержал смешка. — Я дороги не знаю. Потеряюсь в лесах и все равно замерзну. А если… если даже у меня получилось бы найти выход, то кем бы я там был, а, Игорь? — он смотрел на него, и Игорю совсем не чудились слезы в его глазах. Он не плакал, нет, но глаза блестели, красные, полные боли. — Один, без партнера, я… я помню, что было, пока Старейшины не приказали меня не трогать. Если бы не они, кто-то вроде Вадима…       Игорь не верил, нет — но и не мог не верить. Эта пугающая, ужасная правда о мире, к которому Игорь никогда не хотел бы иметь отношения. Он за годы повидал многое, но вот такое, то, что происходило сейчас с человеком, который… был ему дорог, да — Игорь не преувеличивал — было одним из худших. Сколько погубленных понапрасну жизней, сколько страха, сколько ужаса пришлось пережить Сереже, до чего надо было его довести, чтобы он пришел к Игорю просить о таком…       — Я дотянул до конца, знаю, — Сережа улыбался, — надо было думать раньше. Но, Игорь… если я хоть немного вам нравлюсь…       — Я увезу вас, — сказал, перебив, Игорь то, на чем поймал себя ранее. Сережа замолк. — Всего пара дней, я найду экипаж, соберем вещи и сразу поедем. Отвезу вас к себе…       Сережа покачал головой, и голос упал. Его глаза потемнели, он сам словно уменьшился в размерах, просел, стал таким маленьким, что, казалось, мог исчезнуть прямо из рук. От него исходила стойкая, густая горечь и разочарование.       — Не получится. Я… я никуда не поеду, Игорь, — он поджал губы. — Ритуал завтра. Вадим не даст нам уехать. Это во-первых, а во-вторых… я все еще один, без копейки денег, я не приму их от вас, — резче добавил, прежде чем Игорь успел возразить. — Я буду там никем. Я не знаю тех мест, а здесь… — он снова помотал головой отрицательно. Потом, открыв глаза, продолжил совсем другим тоном:       — Завтра утром меня заберут, чтобы подготовить. На закате все случится. Я… простите, что я ввязал вас во все это, — он дернулся в попытке подняться, но Игорь снова не позволил. — Игорь…       — Можно же что-то придумать, — упрямо возразил он. — Сережа, я не буду против вашей воли вас… — и прикусил язык, чуть не сказав грубость. Брать — какое мерзкое, отвратительное в контексте Сергея слово.       — Но я же сам к вам пришел, — голос Сережи опустился едва ли до шепота. Игорь сглотнул. — Если… если с кем бы я и хотел, то из всех кандидатур… — и прикусил губу, очаровательно, но до боли и сочувствия Игоря к бедным Сережиным губам. — …я выбрал бы вас. И я… выбрал, — но руки его остались неподвижно лежать, он словно смирился и погас, и Игорю невыносимо было видеть эту тьму на месте горящего огонька.       От чужих слов внутри же все переворачивалось и гудело, альфа кричал соглашаться и дать ему то, что омега просил. Игорь хотел сделать хорошо, сделать лучше, приятно, хотел защитить и спасти.       Сережа выбрал его? Сережа хотел… с ним?       — Вы уедете, и у вас об этом никто не узнает, — между тем продолжал Сережа, и слова ударили, как о твердую землю с разбега. Игорь пораженно моргнул. — Никто и слова вам не скажет. А я останусь, и никто не посмеет меня и пальцем тронуть, потому что… потому что на мне будет ваша метка, — уперто добавил, как будто это уже случилось или по меньшей мере было решено. — Я… я так не хочу жить, постоянно оглядываясь по сторонам и переживая, что кто-то может что-то сделать, Игорь, — глаза Сережи снова заблестели.       А потом он замолк и выпрямился.       — Простите. Я… я не должен был, наверное, так приходить и нагло просить, почти требовать… Я поступил как эгоист.       Игорь мотнул головой, но его даже не увидели.       — Я не хотел заставлять вас, если вы… если вы не хотите, если я вам противен…       — Сережа.       — …я понимаю, что я совсем не красавец, я просто… — снова укус губы, уже почти до крови. — Мне, наверное, лучше уйти.       — Сережа, — Игорь в третий раз не дал, посадил того рядом с собой и смотрел, нахмурившись, совсем не так дружелюбно. В груди начинала клокотать ярость — совсем не так, не так он хотел! Вадим, повернутые колдуны-язычники, этот чертов сумасшедший мир, заставляющий омег страдать от собственной же чистоты. — То, что я испытываю к вам… нельзя назвать просто симпатией.       Как же Игорь не любил говорить о своих чувствах — самому бы разобраться, а тут еще объяснить!       — … и ваше предложение для меня да, дико и странно, но не противно, — он очень старался сдерживать себя в руках. Сережа положил ладонь на его, чуть сжал, а он уже плыл. — Но то, что это происходит не по вашему желанию, а по принуждению… По необходимости…       — Игорь, я хочу вас, — перебил его Сережа, резко, порывисто, тут же раскрыл глаза и покраснел, будто сам не ожидал от себя таких слов. Выброс эмоций вместе с запахом — затягивающееся горячее чувство, смущение, неловкость, желание… все вместе как яркий букет пробуждало то же и у Игоря. — Я… хотел бы и без всех подробностей. Я готов.       «Я выбрал вас», звучало без слов вместе с тем, читалось во взгляде. «Выбрал из сотен человек вокруг».       Но это все еще было неправильно. У них не было времени, не было выбора и возможности — и Игорь понимал, что не сможет отказать теперь, зная всю правду, веря ей беспрекословно. Это случится, прямо сейчас, но мозг лихорадочно думал, как же можно было сгладить, немного улучшить их положение… и не мог.       — Я не хочу вас принуждать, — прозвучало из уст Сережи так, как будто он вытащил это у Игоря из головы. Кто еще кого принуждает, хотел сказать он с усмешкой.       Вместо этого он, стараясь держать тон голоса ровным — а он подло подводил, звучал хрипло, как после сна или крика, — проговорил:       — Тогда нам нужно подняться в спальню. Если вы правда готовы.       Черта с два он позволит каким-то сумасшедшим сделать с ним то, о чем Сережа говорил. Черта с два он позволит Вадиму или другой мрази взять его силой. У него не было иного пути — Игорь выбрал это ограничение и не желал даже думать о любом другом исходе.       Разум еще не до конца верил, что все произойдет вот так быстро, не по правилам, не как в цивилизованном, современном мире.       С этим Игорь обязательно еще разберется, потом будет себя корить за поспешность, ведь можно было придумать другой вариант… Нет, нельзя — сейчас единственным верным, единственным относительно правильным был этот, а времени на новый у них нет. Может, если бы Сережа сказал раньше…       — Хорошо, — спокойно, но с заминкой проговорил Сергей, сглотнув и едва заметно выпрямившись. Моргнул. Эмоции, Игорь чувствовал, захлестнули его с головой. — Я… тогда… мы пойдем?       — Сначала нужно принять ванну, — сумел выдавить из себя Гром. Сергей сделал презабавное лицо, но смеяться, даже улыбаться Игорь не стал.       — Я… я уже… подготовился, если вы об этом, — он отвел взгляд, скрывая покрасневшие щеки.       — Я еще и про себя, — Игорь поднял брови. Он ведь с самого утра… Сережа тоже посмотрел на него удивленно. Погодите… — Душа моя, вы даже не знаете, что нам обоим нужно принять ванну?       Вопрос остался без ответа, но это же молчание им и послужило. Господи боже…       — Та-ак, — он кивнул будто бы сам себе. Спокойно, Игорь. Все в порядке, ты же знаешь, что делать. — Пойдемте.       Он подал Сереже руку; Сережа мягко вложил свои пальцы в протянутую ладонь и поднялся, поправляя второй слетевший ворот большой рубашки. Специально надел, думал теперь Игорь — понятно было и без контекста. Красивая, конечно, но при взгляде на нее единственное, что он вспоминал — совсем другой вечер. «Потом куплю ему еще» — мелькнула мысль, машинально и неосознанно, и Игорь едва не споткнулся прямо на лестнице, пока вел Сергея выше, вперед к дверям спальни. Он не верил. Сережа ведь наверняка тоже не осознавал; держался хорошо, спокойно, делал сразу то, что Игорь говорил, но взгляд и запах все равно выдавал и смятение, и нотку страха.       — Я дам вам время еще раз подумать, хорошо? — остановился Игорь, пустив Сережу в темную, освещенную всего несколькими свечами комнату. Кровать была еще даже не расстелена. — Когда я вернусь, то спрошу снова. Вы пока… располагайтесь, — и рукой мягко, едва ощутимо скользнул по талии, прежде чем отпустить.       Следующие несколько минут по ощущениям превратились в часы. Игорь даже не знал, обнаружит ли Сергея в комнате, когда вернется. Старался не думать — и уж тем более не фантазировать в голове, не представлять, как слетит тонкая, едва прикрывающая тело, ткань рубашки и он останется перед ним нагим.       Нет, Игорь не думал — в груди, прямо за внешним возбуждением и желанием, поселилось темное, неприятное чувство: кроме неправильности там присутствовал и страх, и злость, и непонимание происходящего вокруг, в этом проклятом городе. Но он старался не думать — единственное, что он сейчас мог, пересилить себя, забыть о тревогах и насладиться, подарить Сереже то, что он по-настоящему заслуживал. Сделать ему хорошо так, чтобы эта ночь запомнилась если не самой, то одной из приятнейших, а не полных страха и горечи перед следующим днем.       Игорь хотел, чтобы на время они оба обо всем забыли, как будто все на самом деле правильно.       Когда он вернулся, вышел из комнаты обратно в свои покои, смежные с ванной, Сережа обнаружился там, где Игорь его оставил — сидящим на краю кровати. Единственным отличием было то, что брюки его, как и почти вся остальная одежда, были аккуратно сложены рядом, на стуле. Одна лишь чертова рубашка — единственное, что теперь его прикрывало.       Игорь хотел разорвать ее к чертям.       — Не изменили своего решения? — спросил он, слегка улыбаясь. Сейчас никаких больше разговоров о внешнем, решил он. И Сережу надо тоже отвлечь.       Сережа сглотнул и помотал головой. Красивый, вкусно, одуряюще пахнущий, сидящий на его, Игорева, кровати… Он сдержал рвущийся наружу гортанный рык и подошел еще ближе, медленно, шаг за шагом, оттесняя Сережу к спинке.       — Говорите со мной, хорошо? — попросил Игорь. Опустился медленно, коснулся чужого худого, острого колена. Сережа втянул воздух сквозь сжатые зубы. — Ничего не бойтесь.       — Я не боюсь вас, — тут же последовал ответ. — Я просто… Игорь… можно попросить вас сделать все… быстро? — он поднял голову, и Игорь в ступоре замер. Чего? — Я знаю, это будет больно.       — Кто вам такое сказал, солнце мое? — Игорь слегка улыбнулся, стараясь разрядить обстановку и не злиться. Сережа же почувствует, подумает, что на него… — Что больно не будет, это я вам ручаюсь. — Мягким движением одновременно с этим он приподнял чужую коленку, пока Сережа не успел закрыться, и раздвинул ноги, становясь между ними. Сережа только секундой после расширил глаза и напрягся, но было уже поздно. — Не будет, не будет, — повторил Игорь. — Но вот что быстро, это, увы, не ко мне.       Глядя, как все шире раскрываются глаза при этой фразе, сказанной почти шепотом, Игорь поспешил добавить:       — Эй, все хорошо. Все будет хорошо. Когда ты хочешь, больно не бывает. И мы не сразу приступим к основному, ладно?       — Не сразу? — переспросил он, неосознанным движением оттягивая рубашку ниже. Стойко повеяло возбуждением, через искусственные, уже выветрившиеся духи прорезался Сережин настоящий, живой запах. И он туманил разум.       Игорь погладил коленку приподнятой ноги и кивнул. Надо перестать залипать и пялиться на эти ноги так явно, еще ведь больше времени потратят… Тонкие, белые, с покрывающими бедра веснушками — боже, они и здесь, видны даже в полумраке — они не давали покоя. Игорь не стал себя останавливать и склонился, чтобы прикоснуться губами к холодной коленке. Надо было его все-таки утащить с собой в ванну, может, начать уже там, расслабить…       — Сначала надо, чтобы вы и думать забыли про все остальное. Это приятно, — в доказательство он мягко погладил пальцами, едва щекотя, внутреннюю сторону бедра и улыбнулся, когда услышал тихий выдох. Вот так.       — Мне говорили…       — Забудьте все, что вам говорили, — сказал Игорь, нависнув над ним и опершись на вытянутую ладонь. Темный, поплывший взгляд смотрел на него неотрывно. — Вы имеете право делать все, что хотите. Но сначала вот это, — медленно и без резких движений он двинул второй ладонью выше, забираясь под рубашку и ощущая кончиками пальцев кожу поджатого живота, — давайте снимем.       Его бесила эта чертова рубашка. Еще немного, и Игорь не сдержался бы. Сережа кивнул, передвинулся чуть, впрочем, ни сводя ног, ни уходя от положения и позы, только положение более удобное и расстегнул быстрыми движениями остальные пуговицы. Игорь посторонился и сел на пятки, положив ладони на его коленки. Красивый, какой же он красивый.       — Мне ее полностью снять? Или… — спросил он, уже выбираясь из второго рукава, невовремя, конечно, но Игорь только улыбнулся и кивнул — и затем перехватил тонкую ткань и выкинул ее в сторону, куда-то в темноту комнаты.       Опустив руки на белые, не прикрытые теперь ничем бедра, Игорь придвинул одним слитным движением его к себе, навис и поцеловал куда-то в область шеи.       Прерывистый вдох.       — Не больно ведь пока? — уточнил он, поцелуями покрывая ключицы, прикладываясь к груди и медленно спускаясь ниже. А потом внутри все сделало кульбит — Игорь ощутил, как рука мягко забирается в его волосы, пальцы проходят между прядями, не тянут, но словно ищут опору, и едва не замурчал от удовольствия, мурашками прошедшего по коже.       — Приятно, — ответил Сережа, опуская руку Игорю на плечо и точно так же легко, без нажима, удержался за него. — Только… колко немного, но это…       Игорь тихо рассмеялся и, словно извиняясь, мазнул языком по попавшемуся под губы соску.       Сережу как подменили; так громко в тишине прозвучал его стон, его движение тела, словно в желании одновременно и уйти от прикосновения и наоборот прижаться ближе. Игорю пришлось даже слегка его придержать: за талию, чтобы он окончательно не отстранился, когда он продолжил ласкать ореол губами и языком, медленно, дождавшись, пока первые эмоции схлынут, перешел ко второму, и все началось по новой. Все у Сережи вновинку — держал Игорь у себя в памяти, — и ласка эта, и чувства, и любые его движения, мягкие и осторожные, вовсе не грубые, как у тех, кто хотел заполучить его себе без остатка. Нет, здесь такого не будет.       И, кажется, заставить забыть обо всем остальном у Игоря тоже получалось, потому что дальше почти ничего, кроме стонов и срывающегося голоса он от Сережи не слышал. Опускаясь ниже, задерживаясь подолгу на сосках, потом — на животе, Игорь старался не представлять и не смотреть ниже, хотя и чувствовал этот яркий, сильный умопомрачительный запах желания и выступившей смазки. Руками помогая Сереже раздвинуть ноги чуть шире, гладя подрагивающие бедра, целуя тазовые косточки, он думал только о том, как не сойти так с ума: вроде обещал ведь, что быстро не будет, а сам…       А у самого звенело в голове от одних только картинок, что будет, когда он войдет.       — Игорь… — позвал вдруг Сережа. Тот быстро поднял голову: глаза у него были закрыты, он дышал через рот, облизывал снова и снова губы, как котенок, и где-то внутри, за всеми остальными чувствами, у Игоря защемило в сердце. — Что вы…       — Посмотри, — ответил он просто. — Просто взгляни.       И сам все поймешь.       И Сережа несмело повернул голову, открыл глаза, посмотрел — в тот момент когда Игорь, опустившись, коснулся губами ниже, поцеловал у самой границы с пылающим жаром, перехватил поудобнее чужие ноги, чтобы закинуть себе на плечи, и опалил дыханием кожу.       — Иг… чт. — и следующая фраза потонула в стоне гораздо более громком, чем все до этого.       Сережа дернулся; Сережу пришлось крепче держать руками за бедра, чтобы он не сомкнул их, не сжал голову Игоря между, мешая двигаться, мешая приникать языком и чувствовать вместе с запахом еще и чужой вкус; не отстраняясь, вдыхая носом воздух, Игорь вжался сильнее, проходясь круговыми, меняющими направление с каждым разом движениями, и точно попадая прямо по чувствительной, пульсирующей точке.       Вскрик — Сережа зажал рот ладонью, выгнулся в пояснице, но было уже поздно: на секунду Игоря мотнуло назад, в страх, что их могут услышать, но он пропал так же резко, как и появился.       Плевать. Сейчас главным было другое.       — Игорь…       — Все хорошо, — он облизнулся, вернулся выше, чтобы заглянуть в чужие затуманенные, ничего не выражающие, кроме желания, глаза. Передвинул бедра, снова взяв удобнее, приподнял и склонился, не собираясь прекращать все так скоро. Сережа вкусный, красивый, как же он сам этого не понял? Тут даже дело не в невинности было, она как яркая, пусть и пикантная, но необязательная лично для Игоря деталь, а в той самой истинной внутренней красоте человека несмотря на все другие условности. Игорь мазнул языком, поцеловал в сторону, не останавливаясь и не слыша за шумом в голове стонов (они этот шум и создавали и подпитывали), а потом, рискнув, надеясь, что уже все в порядке, аккуратно двинулся языком глубже и проник внутрь, чувствуя лишь бархатистость стенок, стекающую смазку и вкус еще более яркий и насыщенный. Толкнулся — раз, другой, на сколько хватало, вышибая новую и новую дрожь, и потом, понимая, как ненароком подводит к раннему пику оргазма, после которого может стать неприятно, отстранился и аккуратно собрал языком остатки смазки, избегая попадания и излишней стимуляции.       — Как вы? — голос его звучал более хрипло, чем обычно. Собственное тело подводило, само было на грани, альфа внутри требовал ускориться и перейти к основному. Сережа не смог ему внятно ответить: цеплялся, царапал пальцами плечи и спину, расслабился абсолютно, как можно было видеть. Из головы его вылетели все мысли. — Сережа?       — Я… хо-рошо, — он слабо закивал. Сглотнул, мотнул головой из стороны в сторону, а потом, попробовав свести ноги, быстро отказался от этой затеи и со стоном повалился спиной обратно на подушки. Игорь широко, довольно улыбался. — Я просто…       — Это не все, — Игорь наклонился и поцеловал открытую шею. Кожа, девственно чистая и нетронутая, так и манила приблизиться, что Игорь и сделал, не прикусывая даже, а намечая слабое, скорее щекочущее прикосновение. Меж тем он не останавливался: слишком надолго все затягивать в его планы не входило, потянуть — да, но уж точно не мучить.       Пальцы Сережа принял так свободно и легко, будто даже сам не заметил, пока Игорь не толкнулся чуть глубже и не провел внутри, задевая и посылая удовольствие так. Новый вскрик — Игорь снова зажмурился, ругая себя, что не проверил даже, насколько хорошая здесь, в доме, слышимость, и медленно добавил второй, вскоре разведя их внутри ножницами. Рот Сережи приоткрылся в неслышимом стоне, Игорь поцеловал шею, уткнулся в нее носом, стараясь не слишком сильно думать ни об ощущениях, которые чувствовались подушечками пальцев, ни об упирающемся в чужое бедро стояке.       — Пальцами… вам так же нравится, как языком? — чтобы отвлечь и себя, и его, спросил Игорь. В ответ в первые секунды, пока Игорь двигался, проникая все глубже и вынимая почти до конца, он слышал только тяжелое дыхание и сдерживаемые стоны. Какой чувствительный…       — Мне… мне все…       — А что больше? — вопрос на самое ушко. — Язык или пальцы?       — Я-я… хочу вас… — и новый вскрик, когда Игорь толкнулся чуть сильнее, чуть резче, несколько раз.       «Правильно, лисенок, — думал Игорь. — Не думай ни о чем, ни о том, что будет завтра, ни о будущем. Сейчас здесь есть только мы с тобой. Сейчас только я и твое прерывистое дыхание, твое желание большего, твое подрагивающее, извивающееся тело».       Игорь остановился, сначала замедляясь, а потом и вытаскивая пальцы, чтобы все не было так резко и сильно. Сережа с недовольным, жалким стоном крепко обхватил его ногами, вцепился коготками в плечи и засопел, как обиженный.       — Ну-ну, сейчас, — пообещал Игорь. Сам только… только отдышится немного, и…       — Поставьте… — сначала он даже не услышал, что Сережа вообще что-то говорил. — Поставьте метку… мне… мне метку… пожалуйста. — И, следом за тем, как ухнуло у Игоря все в груди, он выгнулся, открывая беззащитную теперь шею, вцепился рукой Игорю в затылок и с такой силой потащил к себе, что можно было ошалеть и позавидовать.       — Сереж… нет, стойте, пого…       — Пожалуйста, — взмолился он почти, не отпуская, и Игорь носом мазнул по открытой, подставленной коже. — Пожалуйста, Игорь…       Вплавиться, он думал, невозможно настолько– но Сереже удалось, он с такой силой схватился за него, не отпуская, что можно было испугаться. Совсем плохо дело? Настолько разморило, что Сережа перестал думать головой вовсе, включив одни инстинкты? Неужели Игорь переусердствовал, и надо было поменьше, надо было полегче… Альфа внутри зарычал, и Игорь не сразу осознал, что и сам не может сдержаться, уже облизывает шею, готовя, уже подстраивается, чтобы войти…       Нужно было сохранять холодный разум, но Сережа вдруг дернулся, вскрикнув, подался бедрами вперед, впуская Игоря в себя так правильно, так легко, и как узко в нем стало в следующую же секунду вместе с тем, как Игорь в голос застонал, проталкиваясь глубже.       Какой узкий… пальцами так не казалось, хотя до этого язык хорошо расслабил стенки, но теперь…       — Не больно? — хватило его лишь на одну законченную мысль, а тело все продолжало делать само, взяло за чужую руку и, переплетя пальцы, завело Сереже за голову. Второй продолжая держать, Игорь смял его ягодицы, уткнулся носом в шею и задышал, задышал, задышал, медленно продвигаясь до конца и чувствуя, как Сережа помогает, насаживается в силу возможностей своего положения.       — Н-нет, Иг…-ах! — и снова стон. Рука, крепко держащая Игоря за затылок, чуть расслабилась, перестав прижимать к себе, Игорь повернул голову, чтобы не испытывать такого уж сильного искушения, потому что клыки, готовые, уже выдвинулись, осталось только… Он не выдержал и зарычал тихо, когда, войдя до конца, медленно вышел почти полностью и тут же толкнулся снова в горячую тесноту, Сережа сжался, замелькали перед глазами искры…       Главное ведь — только не кончить внутрь, думал он, и тут же эта мысль ускользала, и Сережа продолжал стонать на ухо, двигать бедрами, как опытный, как не в первый раз, но вместе с этой раскрепощенностью неумелый, жадный до ласки и испуганный возможностью того, что все скоро закончится. Толчки становились быстрее, Игорь менял темп, подбирая нужный, чтобы не было больно, не было… и в итоге действовал по наитию, так, как уже сам Сережа ему подсказывал, как выстанывал хрипло, срывая голос.       — Игорь… Игорь, пожалуйста… прошу тебя, я тебя прошу, метка, оставь… сделай, — и это послужило последней каплей.       Укус — и следом за ним такой взрыв эмоций, желания, чувства всепоглощающей, искренней и сильной любви, что отрываться не хотелось; Игорь облизывал, извиняясь за неизбежную боль, укушенную шею с наливающейся красным меткой, такой выделяющейся на бледной коже, и не испытывал ничего, кроме сплошного, полного ощущения радости.       Это его омега, его омеге с ним хорошо так, что, только Игорю удалось немного прийти в себя, он почувствовал, как дрожал Сережа, сжимаясь на его члене, как тяжело дышал, выгибаясь, как его трясло как в лихорадке, а из горла вырывался уже не стон, а прерывистое, нарушаемое хрипящим «а» с закатанными кверху глазами. Несколько долгих секунд — и Сережа, выгнувшись и дрогнув последний раз, упал обратно на подушки, растянулся расслабленно, перестал сжимать руками и царапать кожу, только все еще дышал, как после забега.       Игорь медленно, аккуратно вышел, чтобы не тревожить и без того трясущееся тело — боялся, что без дискомфорта, правда, все равно не вышло. Всего раз к себе прикоснувшись, он кончил на белые бедра и повалился вниз, лишь в последнюю секунду успев отклониться и не придавить Сережу своим весом.       Не сразу до него дошло, что все случилось, и они лежали — непонятно который час, или день, или вечность — в объятиях друг друга, сонно поглаживая пальцами и выводя круги на коже. Игорь смотрел в ясные, раскрытые так искренне глаза Сергея и, не сдерживаясь, целовал его — впервые, по-настоящему, долго, без перерывов на вдохи и выдохи. Поцелуи, такие нежные, но вместе с тем глубокие, казались ему интимнее, чем все, что происходило до того.       Сережа… он разрешил ему поставить метку — это грело, это возносило куда-то настолько высоко, что взглянуть вниз было страшно.       Это пугало — потому что Игорь боялся, что все может исчезнуть, как сон. А Сережу он отпускать не планировал теперь уже никогда.       Они уедут вместе, понимал он, целуя его и проникая языком в рот, вышибая не страстные, но все такие же приятные тихие стоны. Призывно раскрытые ноги, тело, мягко подающееся на касания, спокойно принимающее в себя пальцы для второго раза ими одними, тихий шепот на ухо с бессвязными теплыми фразами…       Игорь не удержался и спросил:       — Могу я хоть знать ваше полное имя? — он целовал распухшую, все еще сильно красную метку, вел языком, снимая жжение на коже, когда его вдруг поразил этот вопрос. — Сергей, это да, но отчество? Фамилия?       — А зачем вам? — хихикнув, Сережа вернул его голову обратно к себе, тронув кончиками пальцев за подбородок. Игорь смотрел в голубые глаза и забывал, кто он вообще такой.       Волшебный. Волосы рыжие, как ведьмин огонь, он отмечал это не раз, кристальные глаза, мягкая улыбка и золотые крапинки на щеках. Таких в реальности существовать не могло, не могло найтись здесь, вырасти в этой обмороженной, безжизненной почве из злости, ненависти друг к другу и эгоизма.       — Хочу знать, — Игорь улыбнулся, — иначе как мне вас замуж звать, как не по полному имени?       Вопрос, кажется, привел в тупик. Сережа посмотрел на него, моргнул несколько раз и увел взгляд — и у Игоря все перекрутилось в ту секунду, упало внутри, больно резануло такой сильной, неисчерпаемой тоской… Не может же быть, чтобы все закончилось так просто, что и эта ночь, и метка…       Сережа сглотнул, снова посмотрел на него и, мягко улыбнувшись, погладив по щеке, сказал:       — Знаю только мамину. Кто отец… — он замялся, нахмурился, будто вспоминая, — она не часто говорила… Виктор, кажется. А сама она… в девичестве Разумовская.       Он закусил губу, рассмеялся тихо, прикрывая глаза — пока Игорь лежал, не двигаясь и не моргая, и смотрел в одну точку — а потом продолжил, будто не замечая:       — Такая фамилия длинная… у нас ни у кого такой нет. Вот и сказали в приюте помалкивать. Но вам… вам можно. Игорь… — смех оборвался. — Игорь, все хорошо?       Опомнившись, Игорь сам улыбнулся и кивнул — подался вперед, поцеловал в губы, в нос, в щеки и скулы, поднялся ко лбу и снова опустился к губам, сцеловывая крапинки, но никак не в силах собрать их все. Кивнул.       — Конечно, все хорошо, Сергей Викторович. Все прекрасно. Ложитесь спать, и не думайте ни о чем, хорошо? Не уходите никуда утром, останьтесь здесь. Со мной. Никто вас не заберет.       И он обнял его, и Сережа удобно, облепив его всеми конечностями, устроился в этих объятиях и заснул очень быстро, и вправду не став морочить себе голову тяжелыми мыслями. Игорь, только поцеловав его макушку, лег на подушку и пролежал без сна еще несколько часов, после забывшись легкой дремой.       Сергей Викторович Разумовский поражал его снова и снова, и с каждым разом все сильнее.

***

      Первым, что Сережа почувствовал, проснувшись, было тепло.       Оно окутывало со всех сторон, прижимало к постели и не давало подняться, убеждая забыть про все, повернуться, вжавшись в горячее тело всем своим, и продолжить спать. Впервые за долгое время ему не снилось никаких кошмаров, ни льда, ни яростных выкриков, ни злых взглядов и действий Вадима, ни даже темных провалов между ветвями деревьев в лесу.       Он спал, как никогда до того, ощущая, что его обнимают теплые, крепкие руки, как, пусть и тесновато, но так удобно лежать на постели закутанным в одеяло и чувствовать ровное, спокойное дыхание в шею. Метка же… на удивление, когда Сережа окончательно проснулся и пришел в себя, минут с десять недвижимо оставаясь на месте, он не испытывал даже боли.       Не заметил он ее и тогда, когда, поднявшись — целым испытанием для Сережи было выползти из-под чужого тела так, чтобы не разбудить Игоря, — он понял, что единственным, что напоминало о ночи, было только тянущее, вовсе не болезненное, скорее даже приятное, если задуматься, ощущение внизу живота и, собственно, на шее. Коснувшись кончиками пальцев горячего укуса, он только поджал губы, чтобы не улыбнуться широко: метка тоже не болела, напротив, посылала странные, но нежные искорки по телу.       Он был абсолютно гол, как и Игорь, прикрыт одним тяжелым одеялом, и только ступив ногами на холодный пол, Сережа ощутил приливающее к лицу смущение, от которого даже в висках заколотило. Он… не осознавал до этого момента — но все случилось. Теперь…       Еще один короткий взгляд в сторону спящего Игоря, и Сережа быстро отвернулся обратно, зажмурился и покачал головой. Сердце подскочило, бросившись в пляс, эмоции грозили начать зашкаливать, а воспоминания, почему это все вообще случилось, вернулись не по его желанию.       Стыдно-то как. Он просто пришел к Игорю и потребовал такое, разжалобил, заставил… пусть тот и говорил, что нет, пусть и их разговор после, такой приятный и невероятный, говорил об обратном, сейчас казалось, что все то было на чистых эмоциях, неискренним, готовым разломаться в щепки, когда Игорь откроет глаза и увидит Сережу у себя. Сережа ведь прекрасно понимал все — кто он, а кто Игорь, и что Игорь уедет… Он должен был действовать по уже продуманному плану, сегодня, пока ярко горело солнце на улице, впервые не закрытое тучами, у него был последний шанс остаться нетронутым.       Когда старейшины, когда Вадим увидят метку, они уже не смогут ничего ему сказать — потому что как минимум на время у Сережи появился человек, который, пока не уедет, не позволит этого. А дальше… а дальше давно уже совершеннолетний и помеченный омега перестанет быть нужным кому бы то ни было, у Сережи будет время поднакопить денег и, наконец, уехать самому, куда глаза глядят.       Он уже не смотрел на Игоря, когда собирался, когда, извинившись коротким поцелуем ему в губы, стащил у него теплую, не в пример своей, рубашку и спустился тихо вниз. Остановился только в том моменте — и тут же укорил себя за глупость — когда столкнулся на выходе, прямо в гостиной, с Дмитрием, который… видеть его определенно не ожидал.       — Я… здравствуй…те, — пролепетал он глупо, остановившись, и, не отводя взгляда, поправил ворот свитера чуть выше. Метка и без того была скрыта волосами, Сережа только лишний раз привлек внимание.       Дмитрий выглядел растерянным, ошарашенным и явно смущенным такой внезапной встречей. Сережа, кляня себя, что надо было остаться наверху и немного подождать, стоял под чужим взглядом, как прикованный к земле кандалами, и не мог сдвинуться с места, понятия не имея, куда себя деть. Кажется, он снова покраснел — по взгляду Дмитрия, по его выражению лица конечно же было ясно, что он все понял. В конце концов… от замужнего омеги такое не скрыть, особенно когда он вышел так открыто.       — Сережа… — Дима закашлялся, а чашка чая в его руках подрагивала. Он быстро опустил ее на журнальный столик и, сняв очки, протер их рукавом. — Не… не ожидал вас тут…       Сереже не хватало только охапки собственных вещей в руках, чтобы опозориться еще сильнее. Он неопределенно повел плечом.       — Я уже ухожу. Простите… что отвлек вас. Доброго дня. — И, не зная, что еще сказать, быстро двинулся к выходу. Скорее, скорее, пока…       — Сережа… Сереж, подождите! — Дима явно поторопился и поднялся следом, побежал за ним. — Может, завтрак? Как вы себя вообще чувствуете, вы в порядке?       Нет, я совсем не в порядке, хотелось закричать Сереже в ответ. Ему хотелось остановиться и по-детски, по-глупому разреветься от новых, чуждых ему ранее эмоций, что он желал бы вернуться обратно к Игорю, в тот кокон безудержного спокойствия и защиты, а не ступать сейчас по холодной деревне, видеть, как пялятся ему во след сочувственно или радостно, зло или пораженно местные жители, а потом говорить с Вадимом. Судя по тому, что уже светило солнце, его наверняка обыскались.       Судя по тому, что светило солнце, ритуал должен был начаться скоро, и Сергей планировал не дать ему это сделать. Хватит с него сумасшествия полоумных стариков, которые не ставят ни во что людские жизни.       Он вышел из дома, не отвечая Дмитрию, и направился вперед быстро, не разглядывая даже дороги; мысли его метались от одного к другому, от воспоминаний о такой приятной, невероятной ночи — Сережа не мог себе даже представить, как сильно отличались страшилки знакомых замужних омег здесь от случившейся с ним реальности — до предстоящего разговора с теми, кто обязательно захочет с него спросить за все.       Теперь они над ним не властны. Теперь Сережа может сделать все, что захочет, сможет защитить себя и наконец зажить нормально. Главное решить все одним днем.

***

      Первым, что Игорь почувствовал, проснувшись, была боль в спине.       Она звенела фоном, несильным, но причиняющим дискомфорт жжением, и, сначала ничего не поняв и даже не просыпаясь, Игорь только перевернулся набок, подтягивая к себе одеяло, мотнул по пустой, остывшей поверхности второй половины перины рукой, и открыл глаза. Остатки приятного сновидения, постыдных, но таких горячих мечтаний до сих пор мелькали в голове. Чужие срывающиеся стоны, как настоящие, тело в руках — выгибающееся навстречу прикосновениям, подающееся вперед, цепляющееся острыми коготками прямо в спину в моменты сильных, резковатых, но таких необходимых толчков…       Воспоминания вчерашнего дня нахлынули не сразу, но когда со вспышкой осознания Игорь, наконец, понял, что все произошедшее было не сном, то подскочил так резко, что в спине снова загорелись полосы царапин.       Это был не сон. Игорю ничего не приснилось. Это все взаправду.       Он повернулся, покосился на лопатки и спину, сколько можно было увидеть при таком положении, и потом, выругавшись, помотал головой. Не только сама ночь и разговор после произошедшего, но и первый, тот, который ко всему привел, наконец оформились и осели твердо в памяти. Но Игорь поверить мозгом не мог, что все разрешилось таким образом. Чем он сам вчера думал?       Замерев, Игорь сглотнул и едва сдержался, чтобы не ударить по лицу ладонью, потер переносицу и выругался.       — Какой… к черту… солнцеворот, — хрипло проговорил он вслух, поднимаясь. Рядом с кроватью, аккуратно сложенная и убранная на стул, обнаружилась тонкая прозрачная рубашка, от которой все еще пахло запахом Сережи.       Игорь нахмурился, помотал головой и быстро принялся одеваться. Сережи в спальне не было, Игорь пропустил момент, когда тот уходил — вот только понять не мог, зачем? Он же говорил ему, просил подумать и не спешить, разве что… Но подозрение, неприятным осадком засевшее внутри, он предпочел проигнорировать. Нет, Сережа уж точно не мог его обманывать.       Сергей Разумовский, боже. Это открытие ночью чуть не заставило подскочить на кровати и разом, не сдерживаясь, вывалить на Сережу всю правду, которая, Игорь был уверен даже без подтверждений и долгого анализа, была бесспорной. Он знал старого князя Разумовского, знал, что дочь его, Наташа, бежала много лет назад, когда он сам еще мальчишкой был… Игорь поверить не мог, что сумел обнаружить продолжение этой, казалось бы, короткой авантюрной истории вот так — и вот здесь.       Он быстро спустился, не став заморачиваться над собственным внешним видом — не до того было, тревога в сердце трубила и трезвонила по всему телу, заставляя кровь кипеть, — и надеясь, что сможет поймать Сергея на постоялом дворе, наверняка ведь тот пришел именно туда с утра. Через окна в гостиную, куда Игорь спустился, во всю светило солнце, в своем коротком дне уже клонилось к закату, и это ему совершенно, катастрофически не нравилось.       Сережа говорил, что его заберут с утра. Кто…       — Какие, на хрен, старейшины, — проговорил он себе под нос, первым делом хватая шинель с вешалки, и уже порывался выйти. Что-то подстегнуло ничего не откладывать, лететь изо всех сил туда, где он мог бы хоть что-то сделать. Страх за своего омегу — Игорь не мог после метки думать иначе, язык попросту не поворачивался — перевешивал все. Конечно, он верил, верил его словам беспрекословно, но и эта самая вера давала понять, что ничего хорошего, если Сережа попадется этим сумасшедшим, не будет.       Какой, к черту, злой дух? Что эти мрази делают с омегами? Почему Игорь не разобрался раньше, почему не подумал о возможных вариантах помощи Сережи вчера, пока он был рядом, пока не сбежал?!       Но винить себя он будет позднее. Сначала разобраться и найти его.       — Игорь! — раздался такой громкий, высокий и яростный голос позади, что Игорь сначала и не понял, что говорил с ним Дима.       А в следующее мгновение весь воздух вышибло у него из груди и вновь загорелось в спине, когда Дима — хрупкий, тонкий на вид — со всей своей недюжинной силой впечатал Игоря в стену. От удара клацнули зубы и зазвенело в голове.       — Дим…       — Ты что натворил, Игорь, — процедил он, не опуская рук, и Игорь не двигался, ошарашенный больше этой силой и яростью.       — Дим, погоди, давай мы…       — От кого-кого, но от тебя я совсем не ожидал, — продолжил он, глядя ему прямо в глаза. Казалось, еще немного, и Димины пальцы выпустят когти и прорежут Игорю ткань рубахи, до крови расцарапав плечи поверх уже начавших подживать прошлых царапин. С такой ненавистью всегда добродушный, веселый, искренний Дима никогда на Игоря не смотрел, и внутри что-то гулко перевернулось и подскочило: видеть разочарование на лице друга было неприятно, непривычно и дико, к тому же, Игорь понятия не имел, чем оно было вызвано.       — Дима, — попытался он в третий раз, а потом, поняв, что времени на препирательства, как минимум сейчас, у них нет, осекся и сменил тему, перехватил его руки и отстранил от своих плеч. Нужно взять на заметку, что с ним шутки, конечно, плохи в будущем. — Дима, сейчас не до этого. Скажи мне, где Сережа? Ты его видел? Куда он ушел, он не говорил?       Звук пощечины, а следом боль, яркая и сильная, разорвали тишину после данного вопроса.       — Ты еще спрашиваешь? Что ты с ним сделал, Гром? Ты головой вообще думал, когда это творил? Ладно ночь, но метка! Ты уедешь через полгода, а с ним что? Ты ему всю жизнь испортил, Игорь…       Так. А вот с этого момента им точно нужно было остановиться.       — Сережа в опасности, — перебил он резко, и Дима, перестав тараторить, тут же замолк, вытаращив на него глаза. — Дим, Сережа вчера приходил ко мне, просил о помощи, я хотел вывезти его. Так, — он вздохнул и помотал головой. Как сумбурно, непонятно получается, но начать разглагольствовать на три часа он не мог себе позволить. — Там, Дим, — он кивнул на улицу, — язычники, которые под нашими носами устраивали здесь свои жертвоприношения. И Сережа мог стать одной из них, потому что, как он сам сказал, девственник. Он пришел ко мне вчера…       Никакого смущения между ними уже не было, Дима все знал, наверное, получше Игоря в этом плане — потому они и сработались несмотря ни на какие мешающие этому обстоятельства. Поэтому можно было говорить, как есть.       — Я не знал, что еще делать, я как вчера узнал…       — Какие язычники, Игорь? Какое жертвоприношение? — неверяще спросил Дима тихо.       — Я не знаю! Он сказал, что утром за ним придут, я понятия не имею, Дим, что они делают с омегами, мы с тобой жили здесь больше месяца и не замечали, что творится.       Сердце снова болезненно забилось. Куда он убежал, вот куда? У Игоря было ужасное, отвратительно гадкое предчувствие, а его чуйка зачастую не обманывала. Он понимал, что с людьми в этом городе что-то не так, но даже представить не мог, насколько….       — Нам надо его найти. Мороз, не мороз, мистика, духи, полоумные священники, это вот все сейчас не так важно, — он мотнул головой. Словно говорил это сам себе. Плевать на все, и вправду, когда самая главная задача перед ним стояла одна конкретная — все остальное просто сопутствующее.       Если бы только Сережа не ушел…       Дима, наконец, сумев взять себя в руки — хотя по лицу и было видно, что он еще много что хотел сказать, и раздражение и злость в его глазах при взгляде на Игоря поубавились лишь ненамного, — кивнул и указал на выход.       — Он ушел пару часов назад, не стал меня даже слушать. Я… надо было идти за ним. — И вид его сделался настолько виноватым, что Игорю стало совестно.       — Ты ничего не знал, — поспешил он добавить, — и я не знал. Мне… мне тоже надо было поступить совсем по-другому.       Только вот как — не было понятно до сих пор. Разве что силой схватить в охапку и увезти той же ночью, но Сережа был прав — далеко бы они в спешке не ушли. Но это нисколько не умаляет того, как Сережа повел себя утром! Просто сбежал разбираться со всем сам!       — Может, у нас получится его пойма… Стой, Игорь, погоди, ну куда ты убегаешь! Нам нужно подумать, что делать, если эти старейшины…       — Плевать, — оборвал его Игорь, на ходу думая, куда ему лучше идти. Накинув на плечи верхнюю одежду, он вышел, шагая через за ночь наметенные сугробы, в сторону. Думай — говорил он себе вместе с тем, как седлал коня, не ожидая больше никого, и несся вскоре через весь город к постоялому двору.       А тем временем небо все скорее темнело, солнце стремительно опускалось ниже, и без того не видное за серыми, почти черными тучами, и впервые — так можно было судить по тому, что не зажигались фонари нигде, даже на главных улицах — город грозил потонуть во тьме.       Игорь катастрофически не успевал, хотя понятия не имел, куда податься и с чего начинать. Времени оставалось все меньше.       …А потом перед Игорем разверзнулся ад на земле — самая холодная, промерзшая и низшая его часть.       До постоялого двора он добраться не успел, все решилось гораздо быстрее, чем стоило того ожидать. Лошадь, занервничав уже на подступах к площади, резко остановилась, едва ли не встала на дыбы, громко заржав — и Игорь, выругавшись, только в последний момент успел удержать равновесие и успокоить животное.       — Тихо, тихо, — повторил он, всматриваясь в то, что происходило в нескольких метрах от него.       И похолодел.       Снег с каждой минутой сыпал сильнее, хлопья становились плотнее и тяжелее, грозили в кратчайшие сроки накрыть собой всю, и так заснеженную, землю. Ветра пока, к счастью, не было, но что-то Игорю подсказывало, что продлится это не долго.       В первые дни здесь, в городе, ему казалось, что красивее места он не видел — все белое, пушистое и переливающееся тысячами оттенков, сияющее и светлое. Так сильно он никогда не ошибался — вечерний город в сумерках становился похож на неуклюжего, чудовищного своей реалистичностью монстра, грозящего схватить тебя и переломить надвое.       В центре площади стояли люди в одеждах, которых Игорь до того не наблюдал. Больше — ни одного местного горожанина, и они сами, занятые приготовлениями, не смотрели по сторонам и, казалось, даже не замечали происходящего вокруг. Игорь подобрался, готовый уже двинуться дальше — Сережи среди этих людей не было, не мелькали золотом волосы, дающие отблеск от единственных источников света — пламени факелов, расставленных по кругу, как вдруг остановился, как вкопанный.       Язычники готовились к обряду — и Игорь прекрасно понимал, к какому.       Так бывает, когда выходишь на улицу без верхней одежды или забыв шарф — от ветра промораживает изнутри, и ни связно говорить, ни думать не получалось. Сейчас Игорь чувствовал эти же проявления, не внешне, а в груди, от холода шпарило, как от руки, сунутой в пламя костра. Это было больно — а еще было страшно.       Не за себя.       Он не двинулся дальше, замер, пригвожденный к месту, там, откуда его не могли увидеть люди на площади из-за ослабевающего с каждой минутой обзора. Только сейчас Игорь смог разглядеть — люди обступили объект, которого раньше, он готов был поклясться, не было. Его установили этим утром или ночью, пока он даже ни о чем не подозревал.       Почему, почему он не догадался раньше?!       Огромный, в два метра ростом, деревянный столб с вырезанными на себе письменами вначале просматривался плохо, но, стоило сдвинуться и, спешившись, отойти в более незаметную точку, его можно было наблюдать во всей красе и вблизи.       Идол был ужасен.       Игорю не верилось, что это все происходит на самом деле.       Он молча, с выше подступающим к горлу душащим чувством видел, как постепенно людей то становится больше, то убавляется; все еще без единого горожанина, язычники творили здесь, что им вздумается, под чутким руководством и защитой Вадима.       Тот оказался тут же, следил за исполнением всего, как главный организатор — и Игорь не сдержал ругательства при взгляде на него.       Он вырвет ему кадык. За то, что произошло в тот вечер, за то, что происходило сейчас и не заканчивалось с его же одобрения.       И только потом, еще даже не село до конца солнце, он наконец увидел единственное желанное здесь лицо — и снова обомлел.       Сережа катастрофически отличался от себя самого, которого Игорь видел еще ночью. Которого так исступленно целовал, которому бормотал на ухо глупости, которому поставил метку. Сейчас, бледный, в таком холоде одетый в одну легкую, белую рубашку до лодыжек, ни черта не защищающей ни от температуры, ни от ветра, он походил на жалкую тень себя, и от такого ударило под дых. Что случилось, стало понятно и без лишних предисловий — он, глупый, думал, его не тронут, сбежал утром с этой уверенностью и оказался неправ.       На деле же им было плевать на все — лишь бы найти козла отпущения.       Игорь готов был кинуться и перегрызть всем глотки сразу, дернулся уже, чувствуя, как поднимается снизу гортанный, громкий рык — если бы не вцепившаяся в его плечи рука, оттянувшая назад, обратно в тень домов.       — Игорь, стой, — позвал его Дима. — Игорь, подожди пожалуйста! Ну подумай ты головой, Гром!       Он схватил его за плечо и потащил назад, обратно за угол дома в тот самый момент, когда Игорь дернулся, не думая уже ни о чем, вытащить Сережу из лап ведунов.       — Послушай меня, — надавил Дима, понизив голос, и кивнул в сторону толпы. — А теперь посмотри туда и попробуй представить, что сейчас будет, если ты туда сунешься или если они даже узнают, что мы здесь.       А Игорю и никаких кивков не надо было, он не мог физически отвести взгляда от происходящего от них всего в нескольких метрах — и одновременно так далеко. Дима был, несомненно, прав: если он влезет туда, в толпу, он ни Сереже не поможет, ни себя не вытащит, и тогда ни о чем больше разговора не могло идти. Лезть в драку с дюжиной человек было глупо до очевидного — Игорь буквально видел перед собой моменты, как их замечают, как мелькает в свете факела вытащенный из-под пол мантий кинжал и как лезвие вспарывает его кожу, видел, как Сережа, вскрикивая, валится вперед, но чужие крепкие руки удерживают его на месте и заставляют смотреть.       Если он сейчас туда пойдет, никто тогда Сереже не поможет.       Думай, Игорь, думай, твердил он себе, но мешало чертово бьющееся сердце и инстинкты, говорящие забыть про все и попытаться разобраться прямо сейчас. Он даже не слышал, о чем там говорили, мешала завеса усилившегося ветра со снегом, только наблюдал: как Вадим что-то обсуждает с колдуном, как Сереже, продрогшему и замерзшему — сволочи, сволочи, чтоб вам всем передохнуть от холода — кто-то, «смилостившись», скинул на него теплый полушубок.       — Давай подождем, — перебил его мысли Дима. — Подождем, а потом просто заберем его.       — И что, оставим все как есть? — зло хмыкнул Игорь. — Чтобы эти мрази еще омег сгубили? Будем стоять и смотреть?       — Нет, — взгляд Димы посуровел. Он второпях даже очки надеть забыл, но смотрел все так же обжигающе. — Заберем его, вернемся и сделаем все по закону. Пусть об этом узнает Император…       Игорю захотелось смеяться.       — И что же он сделает?       — Ну как минимум больше, чем мы с тобой тут наворотим! Сунемся сейчас — еще больше людей пострадает, догадайся ты уже наконец. Игорь, — позвал он опять.       Свербило внутри чувством отвратительным, прожигающим и болезненным. Игорь смотрел, понимая, что сейчас, в данную минуту, ничего не может сделать, любые представления в голове развития событий казались безумием, граничащим с глупостью, и ни одно из них ничем хорошим не кончалось.       Они смотрели, не выходя из тени и только чувствуя: с каждой прошедшей минутой становится все холоднее и снежнее. Развивалось происходящее дальше. Вадима Игорь больше не видел — непонятно как, но он умудрился скрыться незаметно, пропал из виду, и остались на площади одни колдуны, обсуждавшие в кругу что-то, определенно, чрезвычайно важное — иначе объяснить то, почему никто из них так и не разошелся, нельзя. Игорь хотел сорвать с них маски, узнать, какая тварь прячется за каждой из них, не оставить безнаказанным никого — но Дима держал крепко, говорил потерпеть еще немного, повторял, что ничего они точно Сереже не сделают, если их не спугнуть.       Когда окончательно стемнело, площадь опустела — Игорь, замерший, как ледяное изваяние, и не заметил, как быстро люди разошлись, явно не желавшие быть свидетелями того, во что они верили и чему были виновниками. Только в центре, у идола, посреди и тьмы, рядом с несколькими оставленными зажженными факелами удавалось разглядеть все такие же яркие, только потемневшие, волосы — все остальное сливалось по своему цвету со снегом.       Стоило ночи вступить в свои права официально, а метели усилиться, Игорь сорвался с места, больше не сдерживаемый. Пробирался по снегу, спотыкался — идти было всего ничего, а намело так, что пройти становилось трудно — и, только добравшись, упал на колени перед замершим, недвижимым телом.       На секунду его окатило ледяным, замораживающим внутренности холодом. Потом Игорь увидел, как вздымается чужая грудная клетка, а на плечи все так же наброшен полушубок, то ли забытый в запале, то ли оставленный специально. Без него… Нет, Игорь не будет об этом думать.       Стянув шинель и не поморщившись от тут же забравшегося под одежду ветра, он набросил ее на Сережу, достал нож, быстрым, коротким движением разрезая путы на холодных руках и ногах, и только тогда — не позже и не раньше — встретился с мало понимающим, плохо осознающим происходящее взглядом.       — Игорь? — его губы разомкнулись, но звук вышел такой тихий и слабый, что Игоря кольнуло виной. Он стоял, смотрел, видел, и ничего не сделал, чтобы этому помешать.       — Сейчас, сейчас будет тепло, потерпи, — Игорь кивнул, улыбнулся — не мог иначе, надо было заставить Сережу прийти в сознание, и слитным движением поднял его на руки, перехватил поудобнее и снова кивнул Диме, уже подошедшему с лошадью.       — Я думал, что сработает, — шелестел Сережа, и звук его голоса перебивался ветром. Услышать было слишком трудно. — Я думал…       — Не засыпайте только, поняли? Дим, — попросил Игорь, когда нужно было быстро (времени у них было опять мало, очень мало) поднять и посадить Сережу на коня.       Вдруг запястье его перехватила ледяная рука, и Сережа в запале затараторил:       — Игорь, он хочет забрать… он теперь ведь не оставит просто так, он не заберет меня, но тогда будет мстить, Игорь…       — Никто вас не заберет, — твердо сказал Игорь, поцеловав его ладонь и холодные, бледные пальцы. Заболеет, верно, заболеет… Ничего, у Игоря есть прекрасный знакомый врач.       Со всем они потихоньку разберутся.       — Игорь, давай быстрее, — поторопил Дима, придерживая Сережу, который, в свою очередь, стойко пытался самостоятельно держаться в седле и одновременно при этом не выронить теплой одежды из рук.       Игорь кивнул. Медленно, вдыхая освобожденной от тисков грудью воздух, повернулся и смерил деревянный истукан тяжелым взглядом. Несколько секунд он смотрел на него — и из темноты и при неярком свете казалось, что вырезанные глаза идола глядят прямо на него зло, ненавистно, с желанием…       Игорь мотнул головой: привидится же. Схватил с подставки факел, задумался на секунду, наблюдая, как ветер едва не тушил бешено бьющийся огонь. Не слыша ни вопроса Димы, ни испуганного окрика Сережи, он бросил его прямо вниз, к постаменту.       Пламя начало распространяться медленно, нехотя — но вскоре стало охватывать деревянную поверхность. Теперь времени у них было еще меньше, и позволять себе залипать на то, как во тьме все сильнее разгорается свет, нельзя.       — Зато теперь будет тепло, — сказал Игорь, резким движением взбираясь на коня и крепко, рукой обхватывая за грудь, не отпуская, прижимая к себе Сергея.       Нет никаких духов, знал он прекрасно. Людская ненависть, суеверия и страх, который годами, десятилетиями копился здесь, в запертом в снегах месте у черта на куличках — вот и все. Больше такого не будет.       Игорь дернул поводья и развернул коня к дороге к имению. Недолго им тут оставалось пробыть, вопреки приказу и работе. Гораздо важнее стало совсем другое, то, что к службе не имело никакого отношения, и он не собирался это оставлять.

***

      Когда Сережа пришел в себя, в глаза ему ярко, до одурения, светило солнце.       Холодно больше не было. Последние воспоминания прямо перед чередой бессвязных, туманных, густых, как патока и больше похожих на сон, были о том, как жалил снегопад и ветер не закрытые участки кожи, как сильно впивались веревки в запястья и лодыжки и как больно, больно было слышать чужие оскорбления, смех и злобные, ехидные упреки.       — Ты правда думал, что провернешь все это, и тебя оставят в покое? — ухмылялся Вадим. Он был оскорблен: было видно по его суженным глазам, стойкому запаху злости и задетого самолюбия. — Нет, ну, если бы ты выбрал правильно, то какие вопросы. Я ж тебе говорил, Сережа, — и качал головой, смотрел, как на неразумного, малодушного ребенка.       А потом бросил:       — Подстилка. Посмотрим, на что ты годен хотя бы сейчас.       Им было все равно, кого отдавать — Сережа читал по равнодушным, отчаявшимся взглядам. Все равно, потому что никого другого они бы не нашли, а прекращать это безумие не собирались, надеялись на «авось», что дух примет жертву и не станет так сильно бушевать в новом году.       Он ведь никогда никого не оставлял — до Сергея всех всегда находили в одном и том же месте.       Воспоминания о холоде, о страхе и о мыслях, что пора бы уже смириться, были прерваны совсем другими ощущениями, которые даже в маленькой мере не давали утонуть в прошлом опять. Такое было в новинку, ведь у Сережи обычно никогда не возникало с этим проблем.       Сейчас ему было тепло, и думать о холоде не хотелось ни телом, ни разумом. Что-то мягкое и тяжелое прижимало его к постели, матрас по своему удобству чувствовался каким-то парящим облаком, и Сережа даже двигаться не хотел — впервые он ощущал себя настолько комфортно.       Что было потом, он и вправду не мог вспомнить, даже когда последние остатки сна спали и в голове разлилась спокойная бодрая тишина. Он не в первый раз просыпался — разве что это осело, но и то с большим трудом. Просыпался… кто-то кормил его? И давал питье, помогал переодеться, потому что то в жар бросало, то в холод, мелькали в моменты этого полубодрствования тихие, спокойные разговоры о нем…       И снова темнота, неяркие сны, пробуждение — знакомый и до боли приятный голос, что-то просивший, теплое прикосновение на руке… Мокрая повязка на голове, когда жар не желал спадать, касания холодных губ ко лбу, щекам, скулам и векам, чужие тихие просьбы остаться и очнуться, наконец… Вновь сонное забытье.       Ни холода, ни лихорадочного жара больше не было. Под одеялом было просто комфортно, Сережа перелег набок и, завернувшись в него покрепче и не заметив даже крупицы боли, закрыл глаза, но спать уже не хотелось.       А потом, совсем поздно, когда Сережа услышал, что открывается с тихим щелчком дверь в комнату, он, наконец, понял, что понятия не имел, где находится. Это определенно не его маленькое жилье на постоялом дворе, маленькое, узкое и со страшным, замутненным окном, через которое никогда почти не проникали лучи солнца; но это и не комната Игоря, потому как обстановку его покоев Сережа запомнил очень хорошо.       Место было незнакомое, большое и просторное, как целый зал; много солнца проникало сквозь не прикрытые шторами окна, огромные, проходящие во всю стену. Там, за стеклом, кружился снег, как в танце — вовсе не с той интенсивностью и частотой, как дома, не заметающе беспрерывно толстым опасным покровом. Нет, не так, скорее как-то… по-доброму.       — Сережа? — голос, раздавшийся в стороне, отвлек его от созерцания остального убранства комнаты, и он рывком, все еще завернутый в одеяло, развернулся.       — Игорь, — и заулыбался, как самый настоящий дурак. Конечно, он сразу понял, кто его спас, это не мог быть никто иной. Сергей прекрасно помнил, как, разлепив замерзшие ресницы, вглядывался в чужой беспокойный взгляд и чувствовал, не из-за метки даже, а внутри, разливалось тепло. — Где мы?       — Вас лихорадило почти неделю, — проговорил Игорь, а потом, замешкавшись, быстро отставил поднос, который до того держал, в сторону и преодолел разделяющее их расстояние. Присел на край, потянулся рукой к ладони — Сережа перехватил ее в этом движении и переплел пальцы. Руки Игоря были теплые, почти горячие, нагретые то ли горячей чашкой чая, то ли в целом своей собственной температурой. — Господи, я уже не знал, что и думать. Как вы себя чувствуете?       — Прекрасно, — ответил Сережа, не задумываясь. После недолгой паузы снова мягко улыбнулся и, не выпуская рук, уселся по-удобнее. Тут же Игорь — надо же, как быстро — помог ему, услужливо подставив вторую подушку под спину. Теперь, полулежа, было еще приятнее. — Я себя чувствую прекрасно. Но вы так и не ответили…       Он нахмурился и вновь огляделся. Это место и вправду не было похоже ни на одно в городе, которое Сережа знал. Но ведь не могло же быть, что…       — Мы… забрали вас, — тихо ответил Игорь, так, что Сережа явственно почувствовал, что он точно не ожидал услышать в ответ на такое заявление ничего положительного. — После того, как… Вы заболели почти сразу, и я вывез вас сначала в ближайший населенный пункт, а потом, не став ждать еще дольше, поехал дальше. Мы сейчас в другом городе, Сережа. И… я думал держать путь до столицы. Врачи здесь, конечно, хорошие, но я бы лучше вызвал своего знакомого, мало ли что…       — Подождите, — попросил Сережа, растерянно моргнув. — Мы… мы не дома?       Игорь нахмурился — и все лицо его в тот же миг приобрело отстраненное, грустное-грустное и вместе с тем суровое и уверенное выражение.       — После всего, что они с вами сделали, я не мог оставлять вас там. Уж простите, Сергей, но это решение принял я за вас, и отступать от него не собираюсь.       Прозвучало, как грохот грома в чистом небе, если уж совсем вдаваться в сравнения. Сережа сглотнул, мягко отстранил руку из чужой слабой хватки и кивнул. Пока что он даже не знал, как на такое реагировать.       — А что… с городом? Со всеми остальными? Мы просто оставим их там? — спросил он, не особо надеясь на ответ.       Игорь, тем не менее, к удивлению Сергея ответил спокойно, не придумывая ничего:       — С этим мы разберемся. Не волнуйтесь, я не забыл. Император уже должен быть в курсе и… в общем, все будет хорошо. Теперь точно.       Он улыбнулся, и Сережа выдавил улыбку в ответ. Это… обнадеживало, конечно.       Но от других мыслей не избавило.       Он думал… думал, что все, что было сказано в ту ночь, было лишь в запале чувств и эмоций. Сережа и сам ведь наговорил тогда… всякого. Он ощущал это тяжестью на душе, но не потому, что это ложь, а потому, что это была самая, что ни на есть, чистая правда, которую он боялся признавать. Он влюбился, как глупец, в того, в кого влюбляться не стоило — думал, что Игорь уедет, оставит его, и между ними будет всего одна ночь. Сережа старался не надеяться на большее, готовил себя к тому, что так и случится, и не был в обиде — просто не за что было обижаться.       И тут такое… Игорь смотрел, и хотелось смотреть ему в ответ, заверить, что все хорошо, что Сережа готов поехать с ним куда угодно, забыв обо всем остальном.       Но он не мог.       — А… что потом? Я…       Он не планировал все то, что произошло. Он сглупил, и правда — когда Сережа вернулся в гостиницу, он никак не ожидал увидеть там Вадима и старейшин. Не ожидал он и того, что, только завидев его, все замерли в ступоре, не зная, как реагировать — чувствовали ведь все, прошлая ночь не могла выветриться так скоро.       А Вадим вдруг засмеялся. Подошел, схватил за руку — и, резким движением оголив кожу, отодвинув ворот свитера в сторону, придирчиво уставился на метку.       — Ну надо же, — он улыбался так гадко, что мигом стало не по себе, — наш гадкий утенок приглянулся кому-то. Ты правда думаешь, что он заберет тебя с собой?       Сережа не думал. Старался, по крайней мере, придерживался выдуманного плана, того, в котором он, помеченный, оставался один и копил денег на переезд. В котором приезжал в столицу — не важно как, однажды он хотел это сделать — и зажил бы нормально, несмотря ни на чьи презрительные взгляды.       Да, его бы считали неправильным, но не висело бы над головой груза, что тобой может воспользоваться, кто угодно. А он бы продолжил делать свое дело без оглядки.       Весь план обрушился, как карточный домик — Игорь смотрел на него, говорил эти слова, и в груди поднимался ужас. Он не был готов.       — Игорь, я… — он отвел взгляд. — У меня нет денег. Я не смогу оплатить ничего из того, что вы сделали. И… вы, наверное…       — Вам ничего не надо мне платить, — перебил Игорь. Смотрел он хмуро и одновременно озадаченно: будто до него что-то начинало медленно, но верно доходить, будто он брал и вытягивал нить за нитью мысли из Сережиной головы, и это чувствовалось очень живо и явно. — Сережа, вы мне ничего не должны.       — Это вы мне ничего не должны, — Сережа мотнул головой. — Это я пришел к вам, втянул вас в это…       «А теперь понятия не имею, что делать дальше и куда идти. Не в самом же деле Игорь исполнит то, о чем говорил, ну это же бред».       — Вы правда думали, что я вас оставлю? Да даже если бы вы не пришли, к лету я бы все равно позвал вас с собой.       Игорь вдруг поднялся, и стало холодно. Сережа поежился, вскинул взгляд, думая, что Игорь — почему-то обиженный, как если бы Сережа задел его до глубины души — уйдет и не вернется. Ему этого не хотелось.       Но он просто отошел к окну и приоткрыл его слегка, чтобы в комнату хлынул свежий воздух и можно было бы вдохнуть полной грудью.       А потом Сережа замер. До него дошел смысл сказанных слов.       — Что?       — Просто ответьте мне на вопрос, — вернулся Игорь, но остался стоять в нескольких шагах от постели. Сережа поджал губы и только потом понял, что даже дыхание затаил, ожидая, что сейчас все окончательно покатится к чертям.       Вместо этого Игорь спросил:       — Просто скажите, и я приму любой ваш выбор, — он сделал шаг, резко остановился, смекнув, нахмурившись и дернув головой, присел, в этот раз прямо перед кроватью и смотря снизу вверх. — Вы пойдете за меня? Если нет, — поспешно добавил он, прикрыв глаза, — то я приму и… не пойму, конечно, но приму. И помогу вам обосноваться в столице, зажить, как вы сами хотите и…       После вопроса Сережа даже не слышал, что последовало дальше.       Не было порывом эмоций, значит, — вихрем закрутилось в голове. Не было, Игорь серьезен был, когда и про полное имя спрашивал, и улыбался, словно полушутя, когда обнимал и целовал…       — Но мы с вами уже связаны, Сережа, по крайней мере на ближайшее время, и я, в свою очередь, здесь уже как бы вы того ни хотели, вас не оставлю. Не сейчас, — повторил Игорь, продолжил говорить и говорил много, Сережа уже потерял самую нить разговора. Он все еще остался там, на первой же фразе.       — Игорь, — позвал он тихо, опуская руку на чужое теплое плечо.       — Или мы можем подождать, — предположил он, не останавливаясь.       «Не оставит ведь, и вправду», подумал Сережа с расползающейся на лице против воли улыбкой. Не оставит, — и Сережа не хотел, чтобы они расставались. Просто не мог поверить.       Он не привык говорить о своих желаниях так просто, никогда не было повода, не кому — но с Игорем такое получалось раз за разом.       — Я хочу, — начал он, прикусывая губу. — То есть… Да, я… пойду, — он кивнул для собственной же уверенности. В животе скрутило странное чувство перемен, до этого не ощутимое, а сейчас вдарившее со всей силы. Сережа попробовал еще одно: — Пойду за… за тебя. Ничего, что я на ты?       Он кивнул еще раз, посмотрел в чужие глаза и улыбнулся самыми уголками губ.       — Ничего, — пробормотал Игорь на удивление, впервые, тихо и высоко, как будто неверяще. — Ничего, ничего… все хорошо.       Когда Игорь поцеловал его, он не был готов к этому. Игорь просто, услышав ответ, как с цепи сорвался: поднялся и подался вперед, впечатываясь в губы губами, продлевая поцелуй не надолго, но вопреки этому чувственно. Через пару мгновений уже Сережа во всю зарывался пальцами ему в волосы и тянул на себя, самозабвенно отвечал, не ощущая ни истощения, ни усталости, только то, как мягко и правильно держат руки на талии и опускают на подушки, как они перемещаются, как Игорь приподнимается и забирается сверху, оказываясь на кровати целиком.       Потом, отстранившись и отдышавшись — и все не отлепляясь, все не двигаясь, так и замерев в одной позе, слишком открытой для все-еще-пока-что-не-супругов, но такой приятной, — Игорь потянулся, с громким звуком чмокнул в область шеи, едва ли выше метки, и приподнялся, удерживаясь на руке.       — Не сбежишь больше?       Сережа мотнул головой.       — Я и не сбегал. Я просто думал…       — Думать иногда вредно, — хмыкнул Игорь, потом — вдруг — пробурчал себе под нос: «чего тут думать вообще?» и наклонился, чтобы увести в новый поцелуй.       Действительно, чего тут вообще думать.