~
20 декабря 2022 г., 06:56
Приторность утра медленно распространяется по периметру рабоче-жилого помещения. Теплые лучи подсвечивают усталое хмурое лицо с застывшим на нем выражением отрешенной тоски. По белкам полуприкрытых глаз расползаются ветвистые красные дорожки лопнувших капилляров, а бледная рука с неприлично красивыми, но изрядно покусанными пальцами плавно перемещается по клавиатуре. По завершении длительной программной обработки на экране одного из мониторов в очередной раз вылезает серия ошибок, за чем тотчас следует полный обреченности вздох и тихое покашливание.
Необходимость промочить горло ощущается явно.
Иван наверняка еще дремлет в своих покоях, а остальные потенциальные завариватели чая, по скромным прикидкам Федора, прохлаждаются на своих заданиях, поэтому готовить себе бодрящий напиток молодому человеку, очевидно, придется самому. Вопиющая несправедливость. Однако, невыносимые условия работы все же можно оправдать великой целью.
Разминая затекшие части тела по отдельности, Достоевский на негнущихся ногах крадется к чайнику, параллельно перебирая в голове примерные варианты дальнейших действий.
Сбор информации, вопреки ожиданиям, становится проблемой для весьма талантливого взломщика. Пока правительственные серверы падают в считанные часы, и все искомые данные оперативно расползаются по флэшкам, а на «ВДА» и прочую «мелочь» хватает буквально пары минут — о цифровой безопасности там, по всей видимости, даже не слышали — портовая мафия бдит о сохранности своих архивов. Сложно предсказать, сколько еще уйдет времени на проникновение в базу. И хоть пока детальной информации о членах организации у Достоевского на руках не имеется, ее директора он уже окрестил не иначе как стареющим параноиком.
Последний луч закатного солнца прячется за линией горизонта, и помещение вновь погружается в приятный полумрак. Проведенный за компьютером неизвестно какой по счету день в конечном итоге так и не дает результатов. Перспективы вырисовываются нерадужные, даже слишком. Достоевский приглушенно шипит и трет переносицу, поглаживая пальцами солидных размеров мешки под глазами. Голова трещит ужасно, того и гляди, расколется пополам.
Перебивая однотонный гул работающего на износ процессора, в коридоре раздаются звуки смутно знакомого происхождения. Осознание приходит почти сразу. Даже сквозь толстый холодный металл увесистой двери в свою скромную обитель, Федор улавливает приторно сладкие нотки восклицания, после чего тотчас машинально подрывается и бежит запирать замок. Может быть, если бы за последнюю неделю он спал чуть подольше, то вспомнил бы, что у эспера в плаще имеется сраный телепорт, и двери ему нипочем, и побежал бы сразу к окну. Но уже слишком поздно.
— Дост-Кун! А я к тебе с подарочком! — первой в портал просачивается голова с натянутой на лицо улыбкой. Следом идет еще одна голова. Отдельно от туловища. Измазанные в крови волосы зажаты в покрытой красной перчаткой руке.
— Что это такое? — Федор сдавленно шипит, и тень удивления на долю секунды озаряет его мрачное лицо, после сменяясь сдержанным раздражением, — Убери это. И мог бы ты привести себя в порядок?
Гоголь не особо то старается изобразить разочарование, разве что улыбка становится чуть менее широкой. Тело в перепачканной засохшей кровью одежде наконец полностью, а не по частям, материализуется в комнате.
— Как скажешь! — голова летит обратно в портал, а виновник импровизированного торжества уверенно шествует в сторону двери в ванную комнату. Его, Федора, ванную комнату. — Но после мы с тобой сыграем в игру.
Достоевский, кажется, скрипит зубами и дышит как-то слишком уж глубоко. Нет, тут без вариантов, работа откладывается на неопределенный срок, ибо отослать подопечного в настолько возбужденном состоянии чревато катастрофическими по своей разрушительности последствиями.
Не считающий производственной необходимостью пользоваться полотенцем мокрый Гоголь вылетает из ванной спустя десять минут в неполном комплекте одежды и с разбегу опускается на кровать. С видом напускной заинтересованности, Достоевский усаживается напротив, облокотившись на подушки.
— И во что бы тебе хотелось поиграть?
— Хочу, чтобы в этот раз выбрал ты, — Николай подбирается, уверенно глядя собеседнику в глаза, и достает из кармана пачку карт.
— Даже не знаю, — задумчиво тянет Федор, невольно засматриваясь на то, как ловко его оппонент перетасовывает карты, — Может, тогда в покер?
— Отличный выбор! — не прекращая шумных восклицаний, Николай изображает овации, — На что играем?
— Ну, играть на деньги было бы довольно скучно.
— Разумеется, — блондин усмехается, на пару секунд затягивая паузу, — Знаю! Сыграем на самую дорогую нам вещь, — и, немного подумав, добавляет, — В пределах штаба. Так, пожалуй, будет проще. А то сложности с доставкой, все дела.
Достоевский задумчиво обводит почти безразличным взглядом комнату, борясь со стремящимися предательски закрыться глазами. Не то чтобы он сомневается в своей победе, просто отчего-то хотелось подыграть и сделать настоящую ставку. Ничего особенно не бросается в глаза, однако умная мысль с заметным опозданием все же закрадывается в измученный бессонницей разум, и парень снимает свою шапку, кладя ее слева от середины импровизированного игрального поля.
— Пойдет, — проговаривает Николай и заговорщически щурится, — А самая дорогая для меня вещь в этом штабе — это твоя задница, поэтому я ставлю ее.
Не сразу сообразив что к чему, Федор с небольшим запозданием устремляет неверящий взгляд округлившихся глаз на загадочную ухмылку напротив. Тот никоим образом не меняется в лице.
— Ты не можешь играть со мной на мою же задницу, — переварив спорную затею, Достоевский хмурится, — Выбери что-то другое.
— Ах, я бы с радостью, правда! Но условия есть условия, и, увы, на данный момент это самая дорогая моему сердцу вещь здесь, — витиеватая череда восклицаний, словно отрепетированная постановка, так и льется с уст Николая. Чертов театрал, — Однако! Чтобы тебе не было обидно, можешь передумать и поставить, например, мою, — демонстративно проводит рукой по филейной части, — Смею предположить, она могла бы посоперничать за первенство с твоей шапкой.
О, безусловно, могла бы.
— От этого ситуация не становится менее сюрреалистичной, — брюнет устало трет переносицу. Подопечный не перестает его удивлять, — Вообще-то, в некотором смысле, так даже хуже. И ты все это затеял ради конкуренции с моей шапкой?
— Вовсе нет! Ведь это исключительно способ скрасить наш с тобой досуг, мой дорогой друг. Только и всего.
Федор устремляет мученический взгляд в потолок. Тот не внимает вселенской скорби и не спешит обрушиваться на Николая.
— Бог с тобой, меняй наши ставки местами и сдавай уже.
— Мне нравится ход твоих мыслей! — Гоголь объединяет два ровных столбика карт в один, перемешивая, и протягивает его Федору, — Сдавай ты. Только честно!
Вместо фишек Николай предлагает к использованию добытые из закромов своих одеяний разноцветные пуговицы. Их оказывается всего семь, особо не разгуляешься. Первый раунд блондин довольно быстро пасует, при этом со знанием дела внимательно изучает отсутствующую мимику лица напротив. Федор вновь вынужден удивляться, когда Гоголь демонстрирует свои карты — ему выпала неплохая комбинация, и он вполне мог оставить этот раунд за собой. Тот, кажется, понял свою ошибку и решил стремительно сменить тактику, так что в следующий раз пошел ва-банк. С двумя семерками на руках. По меркам Федора, это была одна из самых быстрых его побед.
— Ты мог хотя бы сделать вид, что пытаешься выиграть, — Достоевский приподнимает бровь, почти искренне недоумевая, — В этом ведь смысл игры.
— Ну Дост-Кун, я правда очень старался! — Николай выглядит крайне раздосадованным, — Вообще-то, я не умею играть в покер. Даже комбинаций не знаю. Наверное, стоило почитать правила прежде, чем садиться играть с тобой.
Федор молчит. Думает. В какой-то степени даже силится не засмеяться.
— Ты согласился играть с такими ставками, даже не зная правил?
— Отчего же! Изначально я ведь ставил твою задницу и был более чем готов к проигрышу, — Гоголь шумно выдыхает, медленно расползаясь по кровати.
— Даже не знаю, стоит ли мне обижаться, — фыркает в ответ брюнет.
— О! Я придумал новую игру! — не успев принять удобную позу, Гоголь вновь подрывается, но Достоевский вовремя перехватывает того за предплечье и притягивает к себе.
— Окстись, ты еще предыдущий карточный долг не выплатил, — рука Федора плавно опускается на линию острой ключицы, мягко оглаживая выступы, — В твоем волшебном кармане, я надеюсь, найдется все необходимое для проведения транзакции?
— А то, — Николай ухмыляется, поудобнее устраиваясь на чужом плече, и достает невесть из каких закромов тюбик смазки и смятую пачку презервативов.
В ответ на этот жест Достоевский тянется к застывшим в бесконечной улыбке губам за глубоким сладостным поцелуем. Продолжая изучать донельзя холодными руками не оказывающее признаков сопротивления тело, постепенно перемещается для занятия более выгодной позиции сверху. Явно готовый к такому повороту событий Гоголь чертовски горячий и, пожалуй, чрезмерно активный для человека, только что настолько стремительно проигравшего свои честь и достоинство. То и дело перехватывает инициативу как в поцелуе, так и во всем остальном, прикусывает чувствительную кожу и больно хватается за все подряд, а Федор слишком уставший, чтобы оперативно реагировать на столь многочисленные посягательства.
Избавившись от обеих рубашек, он ласково, насколько это вообще возможно, перехватывает чужие запястья и закрепляет их у изголовья кровати при помощи своего же ремня. Николай исключительно для вида протестует с заметным опозданием — он всегда ведется на эту приторную мягкость — и бегло целует эстетично выступающую линию челюсти, не забывая шумно дышать.
Достоевский открыто любуется этой картиной, и уголки его губ непроизвольно ползут вверх, отчего блондин, кажется, даже немного смущается. Свет в помещении приглушен, единственным его источником являются мониторы компьютера, на котором продолжает без устали трудиться какая-то автоматическая программа. Николай извивается и призывно стонет, выгибаясь в спине и подталкивая к активным действиям. Тот факт, что его дорогого друга неимоверно возбуждают убийства, а сегодня он их совершил предостаточно, брюнету давно известен, так что процесс взимания платы не займет много времени. Федор медленно приближается к чужому уху и опаляет кожу горячим дыханием.
— Перевернись на живот, будь добр, — его тихий чарующий голос звучит до ужаса привлекательно. От одного только этого тембра Николай готов кончить без каких либо фрикций и даже убийств, но, помня о долге, все-таки сдерживается.
Обычно в такие моменты Гоголь предпочитает быть сверху. Однако после подобного рода взаимодействий с реализацией его спорных постельных предпочтений Достоевскому, как правило, требуется затяжной отпуск с последующей реабилитацией. Учитывая болезненное состояние Федора, на данный момент это неосуществимо, а текущий расклад вполне можно назвать почти искренним проявлением заботы со стороны блондина.
Достоевский морально не готов к затяжным прелюдиям. Он наспех проводит растяжку, так, чтобы боль от проникновения была терпимой, будучи в полной уверенности насчет того, что Гоголю это даже нравится, надевает презерватив и входит в подрагивающее тело одним уверенным движением. Снизу раздается недовольное мычание, однако Николай не отстраняется, только напрягается чуть сильнее.
Брюнет двигается плавными размашистыми толчками, не позволяя себе лишнего, и его партнер довольно скоро расслабляется полностью и начинает движения в такт. Его руки все еще связаны, поэтому Федор сам тянется к чужому члену, сходу задавая довольно быстрый темп. Распаленного многочисленными событиями минувшего дня Гоголя хватает буквально на несколько минут такого интенсива, следом за ним кончает и Достоевский.
Блондин без особого труда освобождает свои руки от весьма неумело сделанных пут, переворачивается и утаскивает, кажется, полностью обессиленного партнера в нежные объятия. Тот падает вниз безвольной куклой, позволяя чарующей мягкости обступить со всех сторон, и без колебаний сдается ей в плен. Утыкается носом в манящее теплом плечо, зарывается пальцами в шелковистые волосы и бормочет что-то бессвязное насчет того, что ему нужно работать немного поспать.
Звенящая тишина теплого атмосферного момента не успевает даже толком установиться, как ее грубо отпихивают куда подальше.
— О, Дост-кун, идея! Ты обязательно должен вписать в свой план открытие казино, — Николай честно старается излагать мысль не так шумно, но выходит не очень, — Что думаешь? Правильный ответ: отличная мысль, обязательно сделаем!
— Да, хорошо. Только спи, пожалуйста.
Примечания:
Кхем...
