Кровавый футбол.

Кёниг готов был расстрелять того офицера, чьё дежурство сегодня было на КПП штаба Штрайткрафте. За окном валил снег, во всей столице не было света. Только в штабе и ещё паре зданий были запасные генераторы, а в кабинете сто тринадцать был незваный гость, которого оберст предпочёл бы вообще не видеть до конца своей жизни. Но нет. Вот он — сидит в кресле, улыбается своими золотыми передними зубами. Выглядит как и надлежит барону, правда не имперскому, а наракскому — одет в шикарный дорогой шерстяной костюм, за золотой галстучный зажим с бриллиантом можно было бы наверное купить весь кабинет, или наконец сделать в нём ремонт. На манжетах золотые запонки, на пальцах золотые перстни, во рту толстая сигара фирмы «Райхзайт» с золотым обручем, он весь золотой и глаза у него — жёлтые из-за больной печени, тоже блестят как и драгоценный метал. Лицо с желтизной, на верхней губе как гусеница раскинулись мерзкие седые усы. Нет, Трабер бы хотел бы встретить его только на том свете — в аду и там высказать своё неприятие такого дурного вкуса в одежде. Но опять же — нет, вот он, несмотря на все клятвы и обещания, как ни в чём не бывало пришёл. — Здравствуй, Кён, давно не виделись! — сказал он, вставая и, раскинув руки, добавил: — Обними папку! Кёнига передёрнуло, больше не от его радости, а от самого этого признания. Барон Томаш фон Трабер, владелец компании «Райхсшнапс», водочный монополист империи — его отец. Биологически конечно, Кёниг не спорит. Вот только обнимать такого отца не то что не хочется, это мерзко, он брезгует. Не обращая внимания на приветственные жесты, оберст прошёл к своему столу и, приземлившись в кресло, с облегчением посмотрел на адъютанта. Она невозмутимо заваривала эрзац-чай. Её ни капли не смущало присутствие Трабера-старшего. Она, судя по всему, уже проявила к нему уважение, подставив пепельницу, лучше бы конечно выгнала из кабинета, но Кёниг понимал, что она не всесильна. — Зачем пришёл? — после адски долгой минуты молчания спросил оберст, стараясь не смотреть в сторону отца. Нет, лучше на огонь в печке. Он и так знает все повадки Томаша, зачем ему в очередной раз видеть этот идиотский спектакль? — Поговорить, — вкрадчиво ответил Трабер старший и, кашлянув, обратился к адъютанту: — Фройляйн, вы не могли бы оставить нас наедине? Кёниг вздрогнул, Томаш не изменился, опять командует, опять очная ставка тет-а-тет, опять дурацкий разговор. Оберст уже было хотел вмешаться, но адъютант сама спокойным ровным голосом сказала: — Простите, фрайгерр Трабер, но нет! У меня много работы. Можете не обращать на меня внимания… Кёниг бы очень хотел сейчас повернутся к ней и наградить её благодарным взглядом, но нельзя. При отце вообще лучше ни на кого не смотреть. У него есть странная способность угадывать многие вещи лишь по одному взгляду. Поэтому Кёниг продолжил молча смотреть в огонь, надеясь что всё-таки удастся выдворить старика без кровопролития. Адъютант же, судя по звуку, вернулась за свой стол. Кёниг больше не чувствовал её поддерживающего взгляда. Из-под рамы подул холодный ветер. — Ну нет, так нет! Работа, так работа… — явно улыбаясь до ушей, с расстановкой проговорил Трабер-старший и обратился к Кёнигу: — Ну так что, первенец мой, поговорим? — Поговорим! — устало согласился оберст, предполагать о чём будет разговор бессмысленно. Отец непредсказуем, а отказывать ему себе дороже, потом не отобьёшься от бесконечных писем и звонков. Кёниг решил сразу подвести черту. — Только не о семье, если опять хочешь что-то сказать про Юлия, сразу можешь выметаться! — Злой ты, — на лице Томаша точно расплылась мерзкая улыбка, Кёниг и не глядя знал, знал что она есть. Оберст так же знал что надо держаться спокойно. Взрываться не было смысла и сил. Ведь это было именно то, чего хотел Томаш, а выполнять его желания у Кёнига, уставшего от штабной беготни, не было никакого настроения. — Какой есть, — хрипнул оберст. Барон засмеялся и, помолчав минуту, произнёс: — Я не о семье, тут ты сам разберёшься, воспитатель хренов, — лоб Кёнига пересекла морщинка. Про воспитание ему рассказывал человек, который это слово узнал только когда началась война, — Я к тебе по делу, мне интересно твоё мнение… — О чём? — безразлично бросил оберст и закинул ещё одно полено в печку. — О войне, конечно! — оберст вздохнул. Всё-таки обойдётся без кровопролития, это радовало, очень радовало. — Ты отлично знаешь, что я думаю о происходящем, — резонно заметил Кёниг и наконец повернулся к отцу. В глазах того была типичная задорная дьявольская искорка, золотые зубы сияли в мерзко скалящемся рту. Нет, в свои почти шестьдесят он оставался прежним. Он встретил взгляд сына по-змеиному гостеприимно, даже с какой-то ноткой жабьего умиления. Траберу захотелось пристрелить его, ведь он молчал. Молчал, елозя окурком сигареты в пепельнице. Его болезненное лицо смеялось, да он сам всем своим грузным телом смеялся над ним. Сытый, лощённый, гнилой внутри, он смотрел ему в глаза без зазрения совести. И молчал. Молчал как десять, как двадцать, как тридцать лет назад. Кёниг, вздохнув, бесцеремонно отвернулся к распятию, но даже через спинку кресла он чувствовал этот хитрый смешливый взгляд. И тишину, в которой как будто можно было услышать как лениво бьётся чёртово здоровое сердце барона, размером с его внушительный кулак. Кёниг был бы рад слушать только своё или адъютанта, но у отца сердце было громче, его стук эхом отдавался в голове оберста. Это было невыносимо, но Кёниг терпел. — Если ты про частное, вроде штурма Крауштадта, то тут ещё что-то может выгореть. Если про общее, то есть зимнюю компанию — в целом, она лучше прежней, потери меньше, на фоне тактического успеха. Если же про всю войну — я не устану твердить, что мы проиграли ещё в семьдесят втором и сколько бы мы не оттягивали момент подписания мира, но больше чем имеем, уже не получим! — отчеканил Кёниг, когда срок их молчаливой битвы подошёл к десяти минутам, на большее его никогда не хватало. Оберст с фронта не терпел этой страшной тишины, в которой только скрип горящих дров и звук дыхания. Отец же тишину обожал с детства и всегда использовал как обоюдоострый отравленный клинок, которым можно было весело и задорно тыкать своих отпрысков от первого брака. Кёниг отлично знал какое у того сейчас выражение лица — деланно разочарованное, с капризно выпяченной нижней губой и идиотски нахмуренными бровями. — Это не то что я хотел услышать от штабного офицера, — вкрадчиво заметил Томаш и, сделав внушительную паузу, в чертовски длинные три минуты, бархатным голосом добавил: — Сегодня был у императора. Мальчишка Ойген всё тот же. Кредит ему дал на три миллиарда рейхсмарок, он верит что мы выиграем! Верлинцы мол помогут, легионеров пришлют и станет свободна наша Помирания и кончится святая война! Сыграем со счётом три: два, как говорится… Иначе, что же, все жертвы зря? На лице Трабера-старшего точно расплылась обычная мерзкая улыбка. Кёниг, вздохнув, развернулся. Дальше молчать не было смысла. Отец знал подход к Кёнигу, но и сам оберст ещё помнил как надо посылать его куда подальше, в этом у него был опыт длинной в двадцать с лишним лет. — У вас с императором такой интересный взгляд на мир! — тихо прохрипел Кёниг и, угрожающе приподнявшись над столом, таким же ругательным шёпотом, смотря отцу прямо в глаза, уверенно сказал: — Война это не футбол! Тут нет никаких — выиграем, проиграем! Какие к чёрту игры? Да, вы с ним выиграете, а что же люди? Для них это ни черта не игра, и наши солдаты не футболисты! Счёт говоришь три: два? Счёт уже давно идёт на миллионы, нет, не рейхсмарок, а человеческих жизней! Поэтому даже если и кончится эта «святая» война, вашим «выиграем», то всё равно мы проиграли! Именно из-за жертв, большой ценой нам даётся этот «матч»! Кёниг знал что отцу это бесполезно объяснять, а он и не ему объяснял. Он объяснял себе. Чтобы не превратится в такого как он — тщеславную мерзкую рептилию, возомнившую себя легендарным королевским драконом. Тело ослабло, подобравшийся к горлу голод пробивался в голову. Нет эмоции тут были ни к чему. Оберст уже привык к холоду, мировому и своему. Отец же был страшнее, он был пламенем льда. Человек — парадокс. Вот и сейчас он смеялся Кёнигу прямо в глаза, не стесняясь сверкал жёлтыми белками и золотыми зубами. И молчал. Опять молчал. Кёниг, глубоко вздохнув, откинулся на спинку стула и уставился в потрескавшийся потолок. Печка грела, но по телу всё равно гулял озноб. Нет Кёниг не мог долго терпеть его присутствия. Этого холодного пробирающего молчания и дьявольской скользкой хитрой улыбки. — Кровавый футбол получается? Не правда ли? — наконец нарушил адскую тишину Томаш и засмеялся над собственной шуткой. Вытерев лоб платком, он спокойно добавил: — Ты же знаешь, я купил нашу национальную футбольную сборную. Спас двадцать парней от голодной смерти. Вот сейчас спасаю ещё миллионы парней в окопах — провизию покупаю у верлинцев и лузитанцев. Для меня они одинаковы, хотят есть и победы. Чем они отличаются? — Зимой в футбол не поиграешь, — рыкнул Кёниг и бессильно закашлялся. На этот раз Томаш не стал молчать, а, рассмеявшись, по-змеиному сощурился и произнёс: — Ну как же? В рождество шестьдесят пятого играли, перемирие было, братались с униатами-еретиками, правда дальше как-то не пошло… — Не пошло, — прыснув, хрипнул Кёниг и, закрыв глаза, замолк. Голова раскалывалась. А отец всё смотрел смеющимися глазами. — Легче надо относится к вещам, — без нравоучительного тона по-простецки заметил Томаш и добавил: — Ну не «кровавый футбол» так «кровавый хоккей»! Эх помню, я за сборную играл! Мы в тридцать седьмом, только ты родился, как раз гешпанцев обыграли, тогда их ещё пановцами кликали! На их же льду причём! Эх помню, они тогда нам братьями были, нынче же уния, раскол… хотя чего уж говорить… Кёниг открыл глаза, он не хотел упустить эту секунду. Секунду когда отец становился моложе на тридцать семь лет и выглядел ещё по-человечески, с добрыми глазами и живой улыбкой. Вспоминая прошлое, он становился таким, но лишь на секунду, таким Кёниг всё ещё любил его, таким его любила мать Кёнига, которую тот, увы, не помнил. Через мгновение лицо барона вновь скривила хитрая холодная скользкая мерзость. Он, по-змеиному улыбнувшись, цокнул языком. Кёниг вновь попался на его крючок воспоминаний. Оберст, вздохнув закинул в печку ещё одно полено и устало бросил: — Моё мнение ты услышал, надеюсь доволен… Томаш молча кивнул и, вдавив окурок в пепельницу, встал. Кёниг с облегчением выдохнул. Правда рано. Отец не собирался уходить, он вытащил из-под стола доселе невиданную оберстом коробку со звонкими бутылками, внутри которых переливалась янтарная жидкость. Поставив ящик на стол, отец положил сверху большой пакет, из которого доносился тягучий терпкий запах специй и мяса. Кёниг, скрипнув зубами, проглотил слюну и кивнул в знак того, что эту очередную подачку он примет. Голод был сильнее гордости, да и логика тоже. Томаш, ликуя, вернулся в кресло и произнёс: — Я доволен что у меня такой замечательный сын, увы, не спортсмен, ну ничего! Я думаю такие как ты ещё покажут всей стране чёртову маму и бабушку! Кёниг, скрипнув зубами, зло посмотрел отцу прямо в глаза, тот всё ещё смеялся ими, но к счастью не молчал, барон, снова цокнув, вкрадчиво прошептал: — Аухлицкий коньячок, как ты любишь! Помнишь как вы с Густавом и Эдвином его нахваливали на твоей свадьбе? У Кёнига помутился рассудок, желудок, услышав запах мяса, требовал еды, голодный мозг тоже просил подпитки, а перед глазами стоял тот чёртов белый стол и украшение всей свадьбы — бутылка дорогущего Аухлицкого коньяка. Да, тогда отец был другим, и как бы оберст хотел, чтобы он таким и оставался, увы, война распорядилась иначе. — Помню-помню, — едва двигая сухими губами сказал Кёниг и погладил щеку. Нет, он был невыносим, он припёрся в тяжёлый для всего фронта момент, к голодному загнанному сыну, так ещё, будто издеваясь, напомнил это. Моника. Поцелуй Моники. Кёнигу всё больше хотелось расправится с ним. Ведь он с удовольствием наблюдал за его переживаниями. На лице всё та же наглая ухмылка. Воистину помесь жабы с гадюкой. Оберст и не заметил, как рядом с креслом возникла адъютант с подносом, на котором переливалась янтарным цветом две стопки коньяка. — Выпейте, герр оберст, вы плохо выглядите! — тихо сказала она, заботливо ставя поднос перед начальником. Повисло молчание. Ни оберст, ни барон такого не ожидали. Кёниг был готов её расцеловать, она разрушила эту тишину, эту чёртову гладиаторскую арену, которую каждый раз ловко возводил отец и выпускал на неё своих змей. Она ворвалась в это царство холодного пламени и тишины, чтобы спасти, спасти его. — Спасибо, обер-лейтенант, — прохрипел Кёниг и осушил стопку. В голове прояснилось, желудок всё ещё требовал еды, но, смоченный алкоголем, притупил боль. Моника исчезла, как и белый стол с бутылкой Аухлицкого. «Как хорошо дома!» — подумал оберст и поднял глаза на отца, тот был немного ошарашен таким наглым вмешательством в его разговор с сыном. Он направил свой взгляд на обер-лейтенанта и тут уже Кёниг расплылся в чисто Траберовской холодной мерзкой змеиной улыбке. Адъютант, имея всего один красный глаз, умела так им посмотреть, что спесь теряли не то что бароны, однажды сам фельдмаршал Фриц, пьяный вусмерть, стал жертвой этого взгляда. Взгляда полного ненависти, решимости и смерти. Томаш быстро отвёл глаза обратно на сына и, расплывшись в обворожительной улыбке, по-стариковски крякнул и с деланной завистью сказал: — В наше время такого сервиса не было! — А ты и до оберста не дослуживался! — осклабился Кёниг, он нарывался, но теперь ему было как-то даже плевать. По телу растекалось тепло. Сердце стучало как часы. Нет, оберст не мог не уколоть отца — отставного оберст-лейтенанта, который закончил свою военную карьеру именно на этом звании, как только началась война. — Значит, всем оберстам такое полагается? — хмыкнул Томаш, обратно принимая своё жабье-змеиное обличие. Но былого эффекта это уже не имело. Добрый Аухлицкий коньяк не только напомнил о старых деньках, но и ударил в голову. Кёниг, не задумываясь, закинул в себя ещё одну стопку, зажмурился и благодарно кивнул адъютанту. Теперь он был не против сцены, да и не против кровопролития, ему в сущности было плевать. — Только мне! У остальных денег на Аухлицкий нет, да и родичей таких - благодетелей! — Кёниг с радостью смотрел, как отец с каждой минутой всё больше хочет покинуть его кабинет, но Томаш не сдался и попросил налить и себе коньяку. На что адъютант заметила, что в рабочее время в штабе пить запрещено. Это произвело на Трабера старшего неизгладимое впечатление. Он, расхохотавшись, сменил мерзкий взгляд на просто отвратительный и напоследок произнёс: — Ну, я вижу, ты тут неплохо устроился! Если что, потом ещё зайду, за консультацией по кровавому хоккею! Про семью, так уж и быть — молчу. Хотя имею полное право видеть внуков! — А они имеют полное право не видеть тебя, — как обычно парировал Кёниг и, поднявшись, сделав на лице подобие благодарности, проговорил: — Спасибо за мясо и коньяк… — Не за что, я, что же, виноват, что ты не способен нормально прокормить семью! — осклабился Томаш. Кёниг и ухом не повёл, если задуматься это было одно из самых безобидных замечаний отца. Оберст, смягчившись, всё-таки решил проводить его до двери. Тот, явно поняв, что сына пронять не удастся, заскучал и спешил покинуть поле молчаливого боя. Спектакль окончился, и оберст был рад, что янтарный как коньяк занавес опустила адъютант. — Обещай, что перед тем как в очередной раз нагрянуть ко мне, ты хотя бы предупредишь, — открывая дверь, прошипел Кёниг. Томаш подло сверкнул глазами и, вновь разулыбавшись, бросил: — Э, нет, сынок, так не интересно! Кёниг, глубоко вздохнув, покачал головой. Чувство бодрости и временной победы медленно растекалось по телу. Отец, распрощавшись, скрылся в коридоре. В общем-то исчез так же быстро как и появился, оставив после себя неприятный запах дорогих сигарет и ощущение мерзости на душе. Кёниг, захлопнув дверь, поспешил вернутся за стол. Стоило как можно скорее начать работать, это отвлекло бы его от мыслей про отцовский «кровавый хоккей». Но перед этим он решил окончательно разрядить атмосферу. Тепло посмотрев на адъютанта, Трабер заметил: — Ей Богу, спасибо! Выручила! — Не за что, герр оберст. Ваш отец интересный человек, — усмехнувшись, сказала обер-лейтенант и коротко спросила: — Мясо в сейф, бутылки в шкаф? — Именно! — кивнул Кёниг, радуясь тому, что в комнату вернулись разговоры, а вместе с ними и уют. — Мясо особенно, а то если его Клаус унюхает, в обморок упадёт! — шутливо добавил оберст, вытаскивая из ящика кипу рапортов с фронта. — К гадалке не ходи! — утвердительно заметила адъютант.