Болит?

      От удара с молодого тонкого дуба слетела дюжина листьев. — Ай, чтоб тебя!.. — раздалось откуда-то сзади. Преследователь точно, наверняка замедлился.       Ушибленный лоб засаднило, Кингу потёр его рукой — и наткнулся на свежераспустившийся цветок белого лилейника.       Чёрт, даже потереть ушиб нормально нельзя!       Ему, конечно, было больно. Он мог делать это только благодаря тому, что у него было достаточно решимости, безрассудства… И жажды причинить злосчастному Энкиду побольше вреда! Может, он умрёт от болевого шока?       Оглянулся — никого. Наверняка Энкиду сильно отстал: он чувствовал эту боль двукратно, и поэтому каждый раз пытался поймать его и не дать заняться самовредительством. Конечно, безуспешно! Захочет сдержать силой — сам получит вдвойне, попробует запереть — Кингу и там найдёт, обо что убиться. Правда, один раз его удалось обездвижить усилиями самого Кингу, решившего убиться о городскую стену, и жителей, явно неслучайно «уронивших» гору каменных плит. Сделано это было невероятно удачно: Кингу между плитами. Не больно, но тяжело — и выбраться не представляется возможным. Где-то в стороне Энкиду благодарит горожан за помощь.       Конечно, все хотят помочь сахарно-доброму Энкиду…       А он? Он — копия, подражатель, очернитель имени этого… Этого!       И даже цветы, распускающиеся на месте его ушибов и ран — лилейники. Всего лишь подобие невинно-чистых лилий Энкиду.       Поток мыслей провёл его от злорадства к апатии. Ничего нового.       С тяжким, замученным вздохом он прошёлся взглядом по ближайшим кустам ещё раз — и быстрым шагом побрёл по лесу в поисках приключений.       Так… Где бы походить, чтобы и Энкиду не догнал?

* * *

      Голова адски болела — Энкиду каждый раз удивлялся, как от выходок этого непоседы он не отправился в гости к Эрешкигаль. Снова.       Он, конечно, по натуре был добрым. Многое прощал, закрывал глаза, искал оправдания…       …Но это начинало раздражать!       Они начали чувствовать боль друг друга в тот миг, когда единое глиняное тело было поделено между их душами. Люди из Халдеи говорили, дескать, «родство душ» — но сам Энкиду допускал теорию, что это из-за того, что тело у них, фактически, одно. Но… Да, пожалуй, проще объяснить это родством душ. Учитывая, что раньше они существовали по очереди.       Но разве не логичнее было бы связать его с Гильгамешем?       Стопы неприятно, почти больно закололо и начало жечь. Куда он идёт по крапиве?

* * *

      Увы, крапива здесь была потоптана и частично выедена быками и свиньями — в сжатые сроки можно было только походить по ней. Жжёт… С каждым шагом всё больнее. В его садистском случае это был лучший путь на вершину крутого обрыва над Евфратом. Склон здесь был овит тонкими жёсткими стеблями кустарников, тут и там между ними торчали мелкие опавшие веточки, которые наверняка будут отвратительно колоть и царапать…       Шаг, второй, третий — он не был мазохистом, и яркое жжение давало о себе знать. Кингу болезненно морщился и хмурился, но шёл — его тешило только то, что Энкиду сейчас больнее.       Четвёртый, десятый, двадцатый… Мелькавший за деревьями свет небес, отражаемый широкими водами реки, наконец предстал перед взором во всей своей необъятности. За рекой — дикое выцветше-жёлтое поле, среди высоких трав — вольные быки и ослы с поблёскивающими под ярким солнцем шкурами.       Но Кингу не было дела до красот мира. Его интересовал только крутой, почти отвесный склон — сколько здесь человеческих ростов?       Но вдруг он застыл в нерешительности.       Это будет правда больно. Несомненно, от такой боли в двойном объёме Энкиду будет корчиться в муках, но…       Резко его мысли прервались: острая боль пронзила голень, бедро и ладони страшно заныли — Кингу вскрикнул и невольно свалился на землю, в сажене от обрыва.       …       Этот идиот что, наступил на край какого-нибудь прогнившего пня и упал?!       Захотелось тотчас же пробить лицо ладонью — да только она и без того болела.       Привстал. Сел. В раздражении сорвал пучок тёмно-зелёной старой травы и бросил вниз — листья, вертясь и метаясь, попадали на пологий берег под обрывом.       Всё ещё сильно болело. Значит, примерно это чувствует Энкиду каждый раз?..       Вдруг Кингу ошарашенно застыл — это ведь первый раз за всё время их одновременной жизни, когда он почувствовал чужую боль настолько чётко?       Это же не значит… — Попался! — сердце ушло в пятки, когда из-за спины на Кингу выскочил чёртов Энкиду! От испуга он отпрянул; вниз со склона красноречиво полетели пересохшие кусочки земли…       И ладно бы, если бы на этом всё кончилось. Да вот только этот болван с ногой-букетом не смог вовремя остановиться!       Сцепившись, они полетели вниз по крутому склону…