Остаться с тобой

Несмотря на украшения, этот дом все равно казался мрачным, будто в него насильно пытались впихнуть Рождество. Даже стены сопротивлялись, отторгая гирлянды, как что-то инородное. Тедди рассмеялся, когда прямо перед ним взорвалась хлопушка, рассыпая на него конфетти. Гермиона улыбнулась, невольно заражаясь детской радостью. На миг забывая, что ей здесь не место. Что она тут лишняя. Знакомая рука обвила ее талию, притягивая к себе, и она почувствовала знакомый запах. Держать улыбку на лице стало сложнее. — Тедди нравится наш подарок, — Рон поцеловал ее в щеку. — Он ребенок. Ему нравится все яркое и взрывающееся, — откликнулась она. Рон не успел ответить, когда мимо пронеслась Джинни с сыном на руках. — Гермиона, помоги, пожалуйста, Гарри на кухне с печеньем. Кажется, Джеймс съел одну из фигурок дракона Тедди, — пробормотала Джинни, с беспокойством поглядывая на сына. — Конечно. Она отошла от Рона, чувствуя облегчение. Сегодня особенно остро ощущалось его присутствие. По-особенному душно. Ее взгляд зацепился за Гарри, с растерянностью смотрящего на кусочки сырого теста. Вихор, самый непослушный из всех, как обычно, топорщился. Сколько раз она приглаживала его пальцами, чувствуя жесткость темных волос? — Кажется, ты забыл включить духовку. Он обернулся и криво улыбнулся. — Видимо, да. Она подошла к нему и забрала противень, ставя его обратно в духовку. — Через полчаса должно быть готово. Гарри кивнул, не отрывая от нее взгляда. Ей стало не хватать воздуха. Гермиона замерла, не в силах двинуться. Он шагнул к ней, и в нос ударил родной запах — смесь бергамота, розмарина, ветивера. Она сама подарила ему этот парфюм. Без слов Гарри поднял руку, касаясь ее щеки, и она задохнулась от ощущения его пальцев на своей коже. — Гарри, — предупреждающее прошептала она. Там твоя жена. Там мой муж. Но эти слова не сорвались с ее губ, когда он наклонился к ней и поцеловал. Вместо них сорвался судорожный всхлип, а ее ладони обхватили его шею, притягивая ближе. Еще одно мгновение, за которое она будет себя ненавидеть после. Еще одно воспоминание, которое она бережно сохранит в шкатулке памяти. Еще одно предательство, падающее камнем вины на плечи. Оторвавшись от него через секунды — целую вечность, — она выйдет из кухни, не оглядываясь. Сжимая в руках записку с адресом и временем — такую же, как и предыдущие пять лет. И снова не сожжет и не выбросит ее.

***

Ее перестало радовать Рождество уже давно — еще в тот год, что они путешествовали по стране в поисках крестражей. Когда она тихо прошептала Гарри «С Рождеством», стоя рядом с ним возле могилы его родителей. Как будто в тот день в ней окончательно умерла последняя частичка детства, которая верила в чудеса. Празднование врезалось в ее память разноцветным пятном, мельтешением, громкими звуками, но все это происходило где-то далеко. Будто телевизор шумел на фоне. Она же находилась на дне глубокой ямы и лишь наблюдала за всем вокруг, не чувствуя себя частью этого. Губы горели, словно поцелуй запечатлелся на них клеймом, и оставалось недоумевать, почему никто этого не видел. Почему Джинни счастливо смеялась, держа сына на руках, почему Рон потягивал пиво и улыбался, периодически касаясь ее колена. Почему они не видели того, что происходило прямо перед ними. Она ждала, когда все это закончится, — конечно, не потому, что записка, написанная размашистым почерком, жгла карман. Вовсе не из-за этого. От приклеенной улыбки болело все лицо, и Гермионе хотелось ее снять, как снимают неудобную одежду. Скомкать и запихнуть в дальний угол. Когда она замечала на себе взгляд зеленых глаз, Гермиона старалась ничем не выдавать дрожи, охватывающей ее. Это было неправильно — настолько, что она сама бы себе влепила пощечину. Но… Когда празднование наконец завершилось и они с Роном оказались дома, Гермиона тихо выскользнула из постели и направилась к камину.

***

Он уже ждал ее. Этот мотель мало чем отличался от тех, в которых они бывали раньше. Бесконечная цепочка, на которую нанизывалось очередное звено. Гермиона остановилась возле двери, замерев. Она всегда так поступала — балансировала на грани, словно решая, стоило ли делать следующий шаг. Притворялась, что этот выбор вообще существовал. Гнусная обманщица. Обернувшись, Гарри улыбнулся ей уголками губ. Молчаливое приглашение. Она улыбнулась в ответ и преодолела оставшееся расстояние; стук каблуков вторил сердцу, громыхание которого она чувствовала в висках. — Я соскучился, — тихо произнес он, протягивая ей руку. Гермиона обхватила его теплую ладонь пальцами, чуть сжимая и говоря этим жестом «Я тоже». Его прикосновения ощущались так… правильно, несмотря на неправильность происходящего. Она знала, что они пришли к точке невозврата. Еще тогда, в палатке, окруженные пустошью и холодным ветром. Одни на краю мира, против целого мира, одни в мире. Когда ее сердце было разбито уходом Рона, а на плечах Гарри лежала ответственность за будущее не только магического сообщества, но и всего человечества. Они нашли друг друга задолго до этого дня, но именно в то мгновение она почувствовала, как какая-то недостающая часть внутри встала на место, и Гермиона впервые за всю свою жизнь ощутила себя целой. Когда во время нелепого танца их губы столкнулись, а смех замер, сменяясь глубокими вдохами. Гарри не отошел, списывая все на случайность, — наоборот, он еще крепче обхватил ее талию, прижимая к себе. А Гермиона чуть повернула голову, смотря на него широко распахнутыми глазами. Она уже так много отдала Гарри Поттеру — и в тот вечер она отдала ему и свое тело. Ей казалось, что первый раз должен быть неловким. Но он уверенно и неторопливо снимал с нее слои одежды, выцеловывая каждый оголенный кусочек кожи. Гермиона цеплялась за его плечи, боясь отпустить хоть на секунду. Словно отпустить — значило потерять то, что рождалось между ними. Они провели эту ночь и все последующие вместе, переплетаясь телами и душами, найдя друг в друге опору и поддержку. Это невозможно было подделать, сломать и разрушить. И когда Рон вернулся, Гермиона потеряла ту нить, которая связывала их раньше. Он порвал ее, оставив лишь обрывки, а потом появился, виновато улыбаясь, словно ничего и не произошло. Но изменилось все. Горячие слезы жгли глаза, когда она пыталась нащупать что-то в себе, но находила лишь пустоту. Все изменилось. Гермиона старалась — правда, старалась — вернуть все на свои места. Однако прикосновения Рона теперь для нее были чужими. Весь он стал для нее чужим. А Гарри ждала Джинни — яркая, любящая, преданная. И они оба попытались играть свои роли, жить прежнюю жизнь. Но произошедшее декабрьским вечером навсегда изменило вектор их судьбы, который теперь указывал не на Рона и не на Джинни. И сейчас, спустя пять лет, Гермиона смотрела на Гарри и все еще чувствовала, что ее спасение находится в нем. Что ее сердце принадлежит только ему, и как бы она ни старалась избавиться от этого — у нее никогда не получится. Поэтому она молча поцеловала его, садясь на него и зарываясь пальцами в темные волосы. Тихо простонала от удовольствия, когда его язык заскользил по ее губам, и двинула бедрами навстречу. Это было больше, чем потребность. Больше, чем желание. Между ними искрилась нужда. Только рядом с ним Гермиона могла дышать полной грудью и ощущать себя живой. Привычным движением она подцепила его очки, снимая их и кладя на прикроватную тумбочку. Зеленые радужки почти полностью поглотили черные зрачки, и Гермиона задрожала от этого голодного взгляда. Она ощущала, как пальцы сминают ее платье, задирая его вверх, и откинула голову назад, открывая доступ к шее. За столько лет Гарри успел выучить ее тело и сейчас покусывал самую чувствительную точку, после зализывая свои укусы. Гермиона громко выдохнула и еще несколько раз двинула бедрами, ощущая твердость. Ей не нужны были долгие прелюдии — она настолько соскучилась, что ее тело реагировало просто на его присутствие. Иногда они делали это неспешно, часами изучая каждый участок кожи, иногда это происходило второпях, без слов. Но сейчас ей хотелось чего-то яростного, неудержимого. Поэтому она потянулась к пряжке его ремня, с силой дернув его на себя. Гарри понял настроение Гермионы и рывком сдернул с нее платье, отшвыривая в сторону. Его мозолистые пальцы прошлись от груди до ягодиц, и он сжал их, заставляя ее тихо проскулить. Она не желала больше тратить время на раздевание, поэтому потянулась к его паху и обхватила член. Гарри сглотнул, прикусив губу. Отодвинув край своего белья, Гермиона начала насаживаться на член, чувствуя, что ей необходимо больше. Гарри неразборчиво что-то пробормотал, продолжая сжимать ее ягодицы. И когда она приняла его в себя целиком, Гермиона наконец ощутила себя наполненной. Она застонала от удовольствия, замерев на миг и позволив себе насладиться этим моментом без всех «но». А потом Гермиона начала подниматься и опускаться, вновь и вновь. Гарри помогал ей, подмахивая бедрами и насаживая еще глубже. Звук шлепков их тел смешивался со стонами и вздохами. С тихим шепотом друг другу. Ты моя. Как хорошо. Люблю, люблю, люблю. Ты так нужен мне. Это было болезненно-хорошо, настолько, что перед глазами мелькали черные точки, но Гермиона продолжала двигаться. Продолжала брать все, что ей было доступно. Помечала его собой, впиваясь ногтями в его плечи и чувствуя, как он делал то же самое, оставляя полукусы-полузасосы на ее ключицах. Она прислонилась губами к его виску, слизывая капельку пота и ощущая его вкус. Гарри приподнялся, обхватывая спину Гермионы одной рукой, а другой оттягивая ее волосы. Угол проникновения изменился, а его толчки стали еще жестче. Еще глубже. Она всхлипнула, чувствуя, как внизу живота натягивается узел, а после взрывается, распространяя волны удовольствия по всему телу. Гермиона задрожала в его руках, с трудом удерживая свои ладони на его влажной коже. Поняв, что она кончила, Гарри подхватил ее, укладывая на кровать и закидывая ее ноги себе на пояс. Ей нравилось смотреть на него в таком возбужденном состоянии. Когда он забывал свое имя, помня только о ней и об их слившихся телах. Он двигался в ней, не отрывая от Гермионы потемневших глаз, и она целовала его лицо, поглаживая скулы и продолжая отдавать всю себя. Его дыхание сбилось, и он сделал три самых глубоких толчка, после откидывая голову назад и замирая. Оба шумно дышали, приходя в себя. Гарри уткнулся лицом в ложбинку между ее шеей и плечом. Она перебирала его влажные волосы, ощущая себя предательски счастливой. Гермиона знала, что, как только выйдет из комнаты, весь ее мир снова будет напоминать карточный домик; что все вокруг снова станет пресным, а чувство вины будет грызть ее изнутри, истачивая, как гнилое дерево. Но сейчас… Сейчас она вновь потянулась за поцелуем, держа в объятиях единственного человека, которого когда-либо любила.