Stranger Things

      L вздохнул и сделал ещё несколько аккуратных глотков. В его мензурке был приготовленный Ватари коктейль из синтетических компонентов крови, не самый приятный на вкус напиток, который, однако, прекрасно помогал поддерживать силы. Альтернативой было бы возвращение к питью живой человеческой крови, что L считал ещё более отвратительным. К тому же откровенно опасным. L уже много веков не пил из вены и боялся, что если сделает это сейчас, то потеряет контроль, как уже было однажды. А он не собирался снова становиться убийцей.              «Но как же я этого жажду. Всегда жаждал», — с тоской подумал он и стиснул зубы, раздражённый собственной слабостью. Носферату были редки, и за добрых полтора столетия L не встречал ни одного из сородичей, кроме Ватари. Он сомневался, что другие существующие Носферату тоже довольствуются заменителями крови, но опять же, едва ли многим из них посчастливилось обладать таким же интеллектом или доступом к чудесам современной науки. Ватари изобрёл формулу и способ изготовления кровезаменителя ещё в начале 1900-х годов, а с нынешним развитием технологий им стало намного проще производить и хранить свой искусственный источник жизни. Раньше им приходилось выживать за счёт нелегальной донорской крови, а в особенно тяжёлые времена — обходиться кровью крыс.              L содрогнулся, вспомнив, как высасывал досуха одну из этих корчащихся, грязных тварей. Поднеся к губам лабораторную мензурку, он сделал ещё один долгий глоток тёмно-красной жидкости. У неё был привкус металла и обмана. В её состав входили белки крови, но она была полностью искусственной и не удовлетворяла его тягу к настоящей крови. Какое-то время L носился с идеей найти себе живого донора, от которого можно было бы кормиться, но немного порыскав в интернете, решил, что лучше не стоит. Как выяснилось, некоторые люди всерьёз считали себя вампирами, и питьё крови было главным действом их извращённого культа. L не хотел принимать в этом участие.              Допив последние капли, он поставил мензурку на стол. Голод никуда не исчез.              Снедаемый невыносимым разочарованием, L прикрыл рукой глаза и откинулся на спинку мягкого кожаного кресла Ватари. Ему нужно было отдохнуть. Сон для Носферату не был необходимостью, и всё же большинство из них ложились спать каждые три-пять дней, хотя бы для того, чтобы увидеть сны. Ватари старался следить за тем, чтобы L отдыхал через каждые три дня, но иногда детектив отказывался. Он не хотел видеть сны. Не хотел вспоминать.              Но тревожило его не только прошлое. Настоящее тоже не давало ему покоя. L успешно доказал, что Лайт Ягами был Кирой, и дело наконец-то было закрыто. Мису Амане поместили в охраняемую психиатрическую лечебницу, где ей теперь предстояло провести остаток своей короткой жизни. Но Лайт Ягами до сих пор прохлаждался в тюремной камере штаб-квартиры, и L не знал, что с ним делать.              До того как L узнал, кто такой Кира, он публично поклялся его казнить, и теперь Интерпол изо дня в день капал ему на мозги, требуя предать имя Киры огласке и отдать распоряжение о казни. Но L просто не мог заставить себя это сделать. Несмотря ни на что, он не хотел терять Лайта. Пока, во всяком случае. Он так редко встречал кого-то, с кем мог общаться на равных, к тому же человеческие жизни были так коротки. L испытывал искушение и дальше держать Лайта под замком. И, может быть, дать ему возможность помогать в расследованиях. Было бы ужасным расточительством потерять такой интеллект.              «Среди прочего», — добавил предательский голос в его голове. L спрятал лицо в коленях, злясь на себя за то, что посмел даже думать об этом. Многие века он прожил, не испытывая каких-либо эмоций или теплоты ни к кому, за исключением Ватари, и теперь просто не мог понять, отчего вдруг почувствовал что-то к Лайту Ягами. Ему следовало бы ненавидеть Лайта. Парень был убийцей, и вдобавок высокомерным сопляком. «Он воображает себя Богом, и ему всего семнадцать лет. Всего лишь одна крошечная, не имеющая смысла жизнь. Пятнышко в масштабах вселенной. И он не должен абсолютно ничего для меня значить».              L помассировал виски и ещё сильнее сгорбился в кресле. Да, Лайт ничего не должен был значить, и всё же L что-то чувствовал к нему, хоть и не мог точно определить, что именно. Это было совсем не то, что он испытывал к Бейонду, однако L прекрасно отдавал себе отчёт в том, что эти чувства могут перерасти в нечто очень похожее.              — Чёрт бы всё побрал! — тихо выругался он на родном французском, после чего подошёл к мини-холодильнику и достал оттуда ещё одну мензурку с «кровью». L тревожился и не мог найти себе места, а в такие минуты он всегда пил больше. Пожалуй, нужно будет выкроить время, чтобы сходить в лабораторию и пополнить запасы, потому что создавалось впечатление, что тревожиться он будет ещё долго.       

†††

      Лайт невидяще смотрел на пустую белую стену перед собой. Прошло уже шесть дней с тех пор, как его поместили в камеру, и за это время он ни разу не видел Рьюзаки.              Ему нестерпимо хотелось поговорить с ним. Ему необходимо было понять. Лайт отчаянно жаждал хоть какой-нибудь компании и общения, и сейчас был бы рад видеть даже Мису, но, судя по всему, на это рассчитывать не приходилось. Ватари сказал, что девушку поместили в охраняемую психбольницу в Германии.              Силком заставив себя отвести взгляд от стены, Лайт посмотрел на часы. Скоро должен был прийти Ватари, в половине первого дня он всегда приносил обед. Лайт уже неоднократно пытался вовлечь этого, хм… человека в разговор, чтобы узнать побольше о Носферату, но тот каждый раз отказывался. Единственное, что Лайту оставалось, это надеяться, что Рьюзаки скоро придёт сам, пусть даже для того, чтобы уведомить его о скорой казни. Что угодно, лишь бы разрушить это невыносимое однообразие.              Ватари появился, как всегда, минута в минуту. Лайт вскочил с койки.              — Когда придёт Рьюзаки?              — Когда он захочет, Ягами-кун, — Ватари смерил его холодным взглядом. — Он занятой человек….              — Он не человек. Не в полной мере, — торопливо перебил его Лайт, задыхаясь от волнения. Наконец-то он мог хоть с кем-то поговорить, пусть даже его собеседником был давно мёртвый старик. — Он вампир.              Ватари изогнул бровь.              — Носферату, — ледяным тоном поправил он. — И ты ошибаешься, он по-прежнему молодой человек. Он навсегда останется таким.              Лайт закусил губу. Насколько L молод? Сколько лет ему было, когда его обратили? И как он вообще стал Носферату? В голове парня теснилось так много вопросов, на которые он страстно жаждал получить ответы. Он обязательно должен получить ответы прежде, чем умрёт. Сейчас Лайту даже некогда было оплакивать провал своих замыслов в роли Киры, поскольку все его мысли были заняты Рьюзаки.              — Пожалуйста, передайте ему, что я хотел бы его увидеть перед смертью, — прошептал, наконец, Лайт, поднимая на старика умоляющие янтарные глаза. — Мне необходимо с ним поговорить.              Ватари просунул поднос с едой через щель в двери и выпрямился. С мгновение он смотрел словно бы сквозь юного смертного, после чего круто развернулся и зашагал к выходу.              — Прошу вас! Ватари-сан!              Ответом ему стал звук захлопнувшейся двери, и Лайт снова остался в одиночестве. Только он один, три белые стены и бесконечный поток вопросов.              Вздохнув, он прижался лбом к решётке. «Интересно, Рюк знает о том, что произошло? Напишет ли он моё имя? Я не хочу умирать, только не сейчас. Мне ещё столько нужно узнать».              В конце концов, голод взял над ним верх, и Лайт придвинул к себе поднос. Он не сказал бы, что его кормили невкусно, но и не так, как он привык. Видимо, когда ты массовый убийца, это как-то влияет на качество той еды, что тебе дают. «Оставаясь Кирой, я мог бы изменить весь этот мир, мог бы уничтожить каждую гнилую душонку на этой планете. Я думал, Рьюзаки окажется бессилен против Тетради смерти, а у него всё это время был туз в рукаве… Ублюдок».              И всё же, думая об этом, Лайт улыбался. Да, ему было тошно от мысли, что он проиграл. Да, ему было горько от осознания того, что все его мечты о прекрасном новом мире рассыпались пылью, и что его собственная смерть была не за горами. Но вместе с этим приятно было знать, что превзошёл его кто-то достойный. Лайт был уверен, что если бы обо всём догадался, скажем, Мацуда, то он просто сам записал бы своё имя и покончил с этим.              И хотя его неимоверно бесила вся эта ситуация, Лайт ничего не мог с ней поделать. Он мог только ждать. Он хорошо изучил Рьюзаки и знал, что взаимная жажда познаний снова сведёт их вместе. Ему просто нужно набраться терпения и подождать. Это единственное, что он мог сейчас сделать…       

†††

      На восьмой день L понял, что с него хватит. Он приказал Ватари связаться с Интерполом и уведомить их, что всё это время Кирой был Хигути, а поскольку он уже мёртв, никакой казни быть не может. Ватари не скрывал неодобрения, но всё же сделал, как было велено. Пусть решение ему не нравилось, но L всё-таки принял его, а это само по себе было отрадно. Ватари никогда не любил смотреть на то, как L впадает в отчаяние, и хорошо, что он смог выйти из этого состояния самостоятельно.              — Я не дам ему сорваться с крючка, Квилш, — прошептал L, и его большие тёмные глаза умоляли старика понять. — Но я не могу его убить: ещё столько всего мне не понятно. Я… я чувствую к нему что-то, и должен разобраться, что это за чувство.              «И может ли это чувство быть тем же самым, что я испытывал к Бейонду. Во всяком случае, тем, каким оно было до того, как он обратил меня».              Ватари печально улыбнулся. Он знал, что это за чувство, как знал и то, что оно станет для детектива источником бед и душевной боли. Любовь к смертным не просто так считалась у Носферату тяжким грехом. Смертные жили недолго, а они — бесконечно, и чувства лишь усложняли всё. L давно должен был это усвоить.              «Твоя проблема, L, в том, что по прошествии веков ты всё ещё слишком человек, хоть и пытаешься это отрицать», — подумал Ватари, покидая комнату, чтобы связаться с Интерполом.              L проводил его взглядом, собрался с духом и направился в подвал — пришло время увидеться с Лайтом и получить ответы. Путь до камеры показался гораздо короче, чем L помнил, и он вынужден был признать, что нервничает. Теперь, когда правда вскрылась, он не знал, чего ожидать. Они с Лайтом всегда общались только на языке лжи и уловок.              Стоило ему войти в подвальное помещение, как до его слуха донёсся резкий, изумлённый вздох.              — Рьюзаки!              L сделал попытку улыбнуться, но получилось больше похоже на гримасу.              — Кира, — приветственно наклонил он голову.              Лайт недовольно нахмурился:       — Тебе известно моё имя. Может, назовёшь мне своё? Сейчас ведь это уже не имеет значения, верно? Я заперт, у меня больше нет Тетради смерти, к тому же я всё равно не смог бы тебя убить.              На губах детектива как-то сама собой возникла искренняя улыбка, и он подошёл к решётке.              — Меня зовут Люциан Лоулье, — тихо сказал он. Это давно забытое имя, произнесённое вслух, вызывало в нём какое-то странное чувство. Он так долго был «L», что Люциан казался ему кем-то совершенно другим. Беззащитным сиротой, который тысячи жизней назад повстречал монстра на тёмных улицах Парижа.              — Люциан Лоулье, — тихо повторил Лайт. — Француз?              — Oui, — скривил губы L. — Я родился в Париже.              — Когда? — тут же требовательно спросил Лайт, изголодавшийся по новой информации. — Когда ты родился, Люциан?              L вздрогнул, услышав звучание своего настоящего имени. Лишь одному из когда-то живущих дано было право произносить его, и это слово последним слетело с его губ перед тем, как он сгорел…              — Не называй меня так, — резко одёрнул он Лайта. — Ты будешь обращаться ко мне L или Рьюзаки.              — Тогда и ты называй меня Лайтом, — с вызовом бросил ему парень. — И присядь уже, ради всего святого.              Подавая пример, он опустился на свою узкую койку. L прикоснулся большим пальцем к замку, отпирая решётку, вошёл и молча присел рядом с Лайтом. Он чувствовал тепло юного человека, слышал исходящий от него сладкий запах крови и жизни. Изнутри волной поднялся голод, и L занервничал, беспокойно заёрзал. Он уже больше семидесяти лет не испытывал искушения покормиться от человека. Почему сейчас?!              Лайт сразу же уловил его нервозность, а догадавшись, в чём причина дискомфорта, воодушевился. Он сам был причиной.              — Я тебя искушаю? — он придвинулся ближе, нахально глядя детективу в глаза. — Ты же говорил, что казнишь меня, разве нет? Ты мог бы выпить меня досуха прямо сейчас…              L вздрогнул, рот мгновенно наполнился слюной. Одна мысль о том, чтобы вонзить клыки в эту крепкую, загорелую шею…              — Лайт… — хрипло, предостерегающе начал он, ошеломлённо наблюдая, как парень наклоняется ближе.              — Ты боишься, не так ли? Ты жаждешь моей крови, L, отчаянно жаждешь. Я это вижу.              L тяжело сглотнул, всё его тело дрожало от усилий побороть природную, инстинктивную тягу к живой крови.              — Знаешь, я мог бы позволить тебе это. За определённую цену.              L отскочил от него, как ошпаренный кипятком кот. Если бы его сердце могло биться, то в этот момент оно наверняка пробило бы грудную клетку. Лайт смотрел на него, лучась самодовольной усмешкой, и L мысленно проклял себя. Он сам дал в руки этому несносному мальчишке рычаг давления!               — Вот моя цена: я охотно позволю тебе пить мою кровь, если ты выпустишь меня из этой клетки и разрешишь помогать распутывать преступления. Я не буду пытаться сбежать. Можешь даже поставить мне маячок, который не даст мне это сделать. И я хотел бы иметь доступ к книгам, одежде и всему прочему, что мне может понадобиться. Дай мне всё это, и я дам тебе то, чего ты так жаждешь.              На несколько мгновений L абсолютно утратил дар речи. Он и за тысячу лет не додумался бы, что Лайт предложит ему что-то подобное.              — Тебя не казнят, — сказал он, наконец. — По моему приказу Ватари уведомил Интерпол о том, что Кирой был Хигути. Я надеялся, что ты будешь помогать мне с делами, но… мне нужно время обдумать твоё предложение. Ты, Лайт, кажется, забываешь, что это ты здесь проигравший. Тебе предстоит искупить вину за всё, что ты натворил, и ты никогда не будешь свободен. Я хочу, чтобы каждый день своей жизни ты проводил, раскрывая преступления и стараясь сделать мир лучше правильным способом.              Лайт пожевал губу, прикидывая, стоит ли сообщать детективу о Тетради смерти Рюка. По здравым размышлениям он решил, что это будет только в его интересах. L, похоже, намерен был даровать ему если не свободу, то жизнь, но Лайт знал, что если Рюк в ближайшее время не получит никаких вестей ни от него, ни от Мисы, то вполне может записать его имя просто назло.              Поэтому он рассказал всё про Рюка и вторую Тетрадь смерти, зарытую в лесу. В глазах детектива появилось омерзение.              — И люди ещё нас называют монстрами, — с насмешкой сказал он.              — Ты убивал, L, — эта фраза прозвучала не как вопрос, и Лайт улыбнулся, когда L скрипнул зубами. — И ты что-то чувствуешь ко мне. Не отрицай, ты и сам знаешь, что это правда. Я тоже что-то к тебе чувствую.              L фыркнул.              — Это не удержало тебя от попытки меня убить, — невозмутимо заметил он.              — Я хотел победить, — пожал плечами Лайт. — Это было для меня важнее всего. Даже важнее, чем… моё влечение к тебе.              L удивлённо приоткрыл рот. Лайта влечёт к нему? Не потому ли между ними ощущается такое напряжение?              Лайт смотрел в его огромные, тёмные глаза, и мысленно раздувался от самодовольства. Он и подумать не мог, что Носферату способны испытывать эмоции либо сексуальные переживания и действовать в соответствии с ними. Но теперь, сделав это открытие, Лайт был полон решимости добиться своего. Он станет донором L, а возможно, даже его любовником. И будет жить!              — Мне нужно побывать в том лесу, — пробормотал L, отводя взгляд в сторону. — Я выторгую у Рюка твою жизнь, и когда-нибудь именно я стану тем, кто убьёт тебя.              — Лучше уж ты, чем он, — тихо усмехнулся Лайт.              L зашагал к двери, чувствуя, как внутри ворочается тревожное чувство. Ему нужно было побыстрее убраться от Лайта подальше. Почувствовать на коже лунный свет, вдохнуть свежий ночной воздух.               — Поразмысли о моих словах… Люциан.              Рука L дрогнула, когда он потянулся к дверной ручке. Оглянувшись через плечо, он наткнулся на сияющий самодовольством взгляд.              — Мне четыреста пятьдесят четыре года, Лайт Ягами. Я родился задолго до твоих предков. Я был свидетелем того, о чём ты и подумать не смеешь, и тысячу раз видел порочность и алчность людей. Не советую тебе даже на секунду допускать мысль, что я слеп к тому, что ты пытаешься сделать. Я вижу, что ты хочешь манипулировать мной и моей потребностью в крови ради достижения своих целей.              Лайт молчал, впитывая каждое сказанное слово.              — Но ты не более чем заносчивый мальчишка, — с этими словами L вышел и громко захлопнул за собой дверь. А потом расстроенно привалился к ней спиной и дёрнул себя за волосы. Как Лайт сумел заставить его почувствовать себя таким? Раздосадованным, возмущённым, очарованным… живым?              Лайт по ту сторону двери удовлетворённо усмехнулся. Люциан не сказал «нет»…