Урок вокала и гитары

            — Чонини, я не смогу помочь с вокалом сегодня, у меня гитара, — раздался в трубке довольно обеспокоенный голос. Другие мемберы, может быть, даже не заметили бы этого, но только не Чонин — он знал о своём лучшем друге каждую мелочь, и с лёгкостью уловил переживание в голосе.       — Всё в порядке, переживу. Порепетирую с Чаном, — единственное, что смог выдавить из себя макнэ и нажал на сброс звонка. Раздался пищащий звук, который разрезал комнату слишком мерзким эхом, а Сынмина сломало пополам. К горлу подступила тошнота, но он упрямо встал и взял плотный чехол, в который уже была положена гитара. Сегодня Чонин с Чаном, отлично.       Отлично. Переживёт.       Чан же отличался особо тщательным подходом к разминке и тренировке, поэтому репетиция шла как всегда отлично. Но с Сынмином всё совсем другое… Чонин несколько раз поймал себя на мысли, что хотел бы поскорее вернуться в общежитие, хотя раньше уроки вокала доставляли ему невероятное удовольствие. Но в последнее время оставаться с кем-то наедине, если этот кто-то не Сынмин, было крайне некомфортно. Будто он изменял, а его застали в самый разгар бурной ночи. Но они с Сынмином не больше, чем очень хорошие друзья, да и с другими мемберами никаких особых отношений не было.       А вот чувства были. И не только у непутёвого макнэ, который уже третий раз не мог попасть в ноту. Сынмин, перебирая струны на гитаре, словно в сердце чувствовал, как младший сейчас разогревает связки. Он пытался подстроить тональность нот под те, что пел Чонин, но они были в разных частях города, и это даже теоретически не представлялось возможным.       Сынмин прикрыл глаза, когда преподаватель начал играть под аккомпанемент гитары, и перед глазами всплыли глубокие ямочки, розовые пряди и очень довольные, до мурашек счастливые глаза. И всё это было так неправильно близко, что сердце невольно ухнуло вниз и подлетело от страха быть пойманным. Но преподаватель не заметил замешательства на лице Сынмина. А уши Сынмина горели, как проклятые.       Только поздним вечером они смогли пересечься в общежитии. Чонин первый не выдержал и с порога попытался прильнуть к другу, но тот лишь отшатнулся и вывернулся. Это был привычный для них ритуал, но определённо в тот момент Чонина словно резануло от этого. Он отвернул голову слегка вбок, но на щеке тут же оказалась холодная ладошка, возвращая лицо обратно. Словно лисёнок, он приластился горячей кожей к желанной прохладе, а Сынмин оттаял и кинулся на шею к другу. К лучшему другу, и не более.       — Как позанимался с Чаном? — вопрос вышел куда резче, чем Сынмин планировал, и сразу захотелось извиниться за это, но глаза Чонина опасно заблестели от скопившейся печали, будто ещё мгновение, и потекут нежеланные слёзы.       — Отлично, — улыбка была слишком натянутой, и Сынмин понял, что ему нагло врут и даже не краснеют. Хотя признаться честно, краснеют и ещё как. Щёки младшего по цвету стали напоминать его волосы, а взгляд был таким влажным и беззащитным, что не оставалось ничего, кроме как прижать его крепче в своих объятиях.       — Ты холодный! — рассмеялся Чонин, когда пальцы слегка соприкоснулись с его шеей. По позвоночнику побежал разряд, и что-то слишком резко рухнуло в животе. Он отстранился лишь чуть-чуть, чтобы заглянуть в лицо Сынмина, который был непозволительно близко. Пальцы касались шеи, бёдра беззастенчиво прижимались друг к другу, и оба ощутили эту неожиданно интимную обстановку. И оба испугались. Они отшатнулись практически одновременно, оба красные и почему-то недовольные из-за того, что пришлось это прекратить.       Ровно в этот момент, как будто по зову свыше, появился ангел во плоти с кружкой чего-то горячего.       — Я сделал как раз какао на всех, — чуть не подпрыгнул от переполняющих его эмоций Ликс, но вдруг вспомнил про кружку в руках и слегка потупил взгляд в стену между ребятами, — а вы чего такие напуганные?       — Я как раз вспомнил, что мы собирались посмотреть Человека-паука, а тут ты пришел, — заискивающе начал Чонин, а у Феликса глаза засияли. Он активно закивал на это головой и вместе с младшим двинулся на кухню. Сынмин остался с глупо поднятой рукой, не зная куда деть тепло, которое скопилось на кончиках пальцев. Почему так… одиноко? Он же дома, с друзьями, с гитарой, с книгами. Даже Чонин — его самый близкий друг — дома, рядом с ним.       Сердце кольнуло от одной лишь мысли о Чонине. Они с Феликсом выглядели как котята, когда завернутся в общий плед и будут греться друг о друга, рассматривая очередную яркую картинку супергероев. Мило. И противно. Потому что Чонин не лежит под одним пледом с Сынмином, не греет об него холодные ступни, не сопит тихо в шею. Нельзя думать так, нельзя желать большего, но Сынмина метало в разные стороны, и он бросил гитару прямо у порога. С громким стуком повалилась обувь с полки, а в голове фоном было только одно: «быстрее».       Он боялся зайти на кухню и застать Феликса и Чонина в сладком поцелуе, как всегда бывает во всяких дорамах. Но они же стояли и мило беседовали, видимо, выбирая фильм, который они бы хотели пересмотреть в сотый раз, разобрать каждую секунду, достроить свои теории. Они любили подобное. Они выглядели очаровательно, но так неправильно, что Сынмин не выдерживал.       — Вы встречаетесь? — это вырвалось слишком резко изо рта Сынмина, а Ликс от неожиданности вздрогнул. Чонин разучился говорить за долю секунды, глядя в растерянные глаза австралийского друга, будто бы тот что-то мог понять.       — Забейте, — произнёс размеренно Сынмин и спокойно прошёл дальше, словно этого неловкого вопроса не повисло в воздухе. Он взял стакан с водой и медленно вышел с кухни, только тогда дав волю эмоциям. Почему, блять, так больно? Почему их радостные улыбки вызывают это жгучее чувство? Это даже не ревность, это непонимание. Если Чонин действительно любит Феликса, то всё отлично, они были бы славной парой. Но почему тогда Чонин просто не расскажет о своей влюблённости в Феликса своему лучшему другу? Тогда бы Сынмин позволил себе улыбаться, отпустил бы жгучие чувства из груди, позволил бы им быть вместе, наслаждаться счастьем.       — Минни, что это было? — вопрос над самым ухом пустил по спине мурашки. Шёпот хриплый, но не низкий; мелодичный, долго тренированный в вокале.       — Чонин, тебе лучше уйти, мне надо отрепетировать песню, — бросил первое, что появилось в холодном рассудке. Сынмин даже подхватил чехол с порога и направился в свою комнату, но шаги сзади не отставали. Этот настырный мальчишка в любом случае пошёл бы следом. — Ты Феликса одного оставил с двумя кружками какао?       — Нет, я взял две кружки нам, а Феликс остался с одной, — невинно, словно котёнок, произнёс Чонин и хлопнул ресничками. Сынмин обернулся и утонул в лисьих глазках, пока присаживался на край своей кровати и доставал гитару. Пальцы ещё не успели отвыкнуть от недавнего урока и ухватились за гриф.       — Ты в последние дни от меня бегаешь, — начал прямо Чонин. Он не любил долго топтаться на одном месте, но и вываливать всё сразу для него было сложным, поэтому он постарался подступиться медленно, прощупать почву. Когда он сел на край кровати друга, тот не напряг плечи, не сжался, а значит, всё было в порядке и можно продолжать:       — Сынмин, я понимаю, ты всегда всех слушаешь, поддерживаешь, но ты же знаешь, что я тоже могу тебя выслушать.       Эта фраза была очень необходимой, но рассказать Чонину о своих чувствах казалось чем-то за гранью возможного. Сынмин сжал пальцы до белых костяшек и перекинул взгляд на гитару в своих руках.       — Хочешь порепетируем? — с надеждой спросил Сынмин. И ладно бы это был искренний порыв, чтобы помочь другу, но ведь это было из собственнических чувств. Так неправильно, но… Чонин сегодня занимался с Чаном, значит, с Сынмином тоже должен. Нет, так не должно быть, точно не должно быть. Ревность пожирает всё вокруг, нельзя дать ей волю.       — Я сегодня репетировал. Но давай споём, — добродушно ответил Чонин и начал мычать что-то нечленораздельное, разогревая связки. Взгляд Сынмина слишком открыто зацепился за чужой кадык, который дёрнулся от высокой ноты, поэтому он поспешил переключить внимание на гитару.       Сначала они немного распелись по нотам, а после позволили себе начать какую-то сопливую песню про романтику и зиму. Что-то рождественское, тихое, нежное. Как сейчас.       За окном падали снежинки, отражаясь тусклым блеском от света луны. Их голоса звучали в унисон, и одновременно на лицах расцвели счастливые улыбки. Как им этого не хватало, хотя, казалось бы, прошло несколько дней с последнего раза, когда они так пели. Вдвоём под гитару. Красиво.       — Красиво, — на выдохе выдал Чонин, и он сам понимал, что говорил не про песню, а про блондинистую чёлку своего друга, которая так бледно освещалась при тусклом свете ночников.       — Ты тоже, — с улыбкой ответил Сынмин, словно это был очередной дружеский подкол. Но голос дрогнул, и получилось слишком тихо, хрипло, горячо. Чонин обжёгся, и в груди стало тесно от распирающих чувтсв. Он лишь слегка подался вперёд, словно хотел чмокнуть, по привычке поддразнивая Сынмина. Но Сынмин не отстранился, а на шее очень отчётливо ощутился судорожный выдох.       — Сынминни, — шёпот пришёлся прямо на разгорячённую кожу, а плечи стали каменными. Макнэ никуда не спешил, а вот его друг отодвинулся, чтобы убрать гитару в чехол, стараясь не думать о том, что сейчас произошло. А вот младший всё понял, только растягивал момент с хитрым прищуром.       — Ты мне нравишься, Сынмин, сильно, — он знал, что придётся сказать эти слова первым, потому что насколько бы проницательным не был страший, он бы не признался в этом. Взгляд Сынмина был похож на взгляд испуганного хорька, и выглядел он настолько удивительно мягким, что Чонин не сдержался и запустил пальцы в сухие от краски волосы.       — Если ты шутишь, то это не смешно. Мы же говорили, что нельзя играться с чувствами, — казалось, что Сынмин хотел сказать что-то ещё, но его настойчиво притянули ближе в самые крепкие и любимые объятия, — скажи, что это не шутка, Йени.       — Я бы и не подумал шутить про такое, — произнёс он тихо и желанно, а старший сжался в его руках, но первый отстранился и заглянул в глубокие и искренние глаза.       — Ты мне тоже нравишься, — выдавил почти бессознательно Сынмин и в порыве чувств подался вперёд, останавливаясь всего в миллиметре от чужих губ, — можно?       Чонин слабо кивнул и издал какой-то звук, похожий на согласие. Сынмин не выдержал и мягко, очень чувственно коснулся сухими губами губ напротив. Младший тут же пробежал языком по манящим губам и смягчил сухую кожу, а старший от этого касания расплавился, превращаясь в напряжённый комок нервов и любви.       — Тише, расслабься, — прошептал со своей хитрющей интонацией Чонин, хотя и сам был напряжён до предела. Он поцеловал, мать его, своего лучшего друга. Волнение распирало изнутри. А что, если всё это было лишь игрой воображения, очередным влажным сном или издёвкой Сынмина? Но желанная ладонь коснулась острой скулы, и Чонин оттаял, возвращая возлюбленному улыбку со своими чудесными ямочками.       — Сам расслабься, а потом мне говори, — с тихим смешком ответил Сынмин и тоже расплылся в довольной улыбке. Они вжались друг в друга, как в спасительный круг, но понимали, что оба тонут в океане чувств. И только опора друг в друге помогала держаться хоть как-то.       — Можно тебя поцеловать? — настал черёд Чонина спрашивать тихо, слегка неловко.       — Больше не спрашивай. Разрешаю целовать меня в любое время, дорогой, — это было сказано с лёгким шлейфом шутки и едва заметным смешком, но по серьёзному, очень преданному взгляду, всё стало предельно ясно. Они теперь встречаются, верно? Наверное, стоит рассказать другим мемберам, а в первую очередь — Чану, но точно не сегодня вечером.       Они целовались пару часов точно, то забирая главенство, то отдавая его. Между переплетёнными языками и горячими касаниями признавались друг другу в чувствах и коротко что-то обсуждали. Но всё отходило на задний план, как только красные от поцелуев губы вновь соприкасались в попытке быть ещё ближе, а разгорячённые тела хотели ласки, но не позволяли себе большего.       Чонин заснул на груди Сынмина, выглядя как растрёпанный, но очень довольной котёнок. А Сынмин одной рукой прижал его теснее, оставляя сонный шёпот в районе розовой макушки.       Минхо с Феликсом всё поймут, когда Чонин не выйдет смотреть фильм и даже не вернётся в свою комнату. Второе общежитие всё поймёт по взволнованному и взбудораженному голосу Феликса с утра пораньше.