Елочная игрушка

Кончик кисточки размокает в воде — и воздух моментально впитывает в себя горьковатый запах краски, густым облаком разливаясь над мастерским столом. Взболтанная в старой зеленой кружке вода искрится всполохами цветов и оттенков, перетекая то в киноварный, то в ярко изумрудный, и мерцает так, словно на дне этого «напитка» сияет звезда, которая случайно упала в кружку и осела ярким огнем. Под этим облаком юный эльф со взъерошенным гнездом волос, что были наспех заправлены за острые уши золотыми нитями кудрей, сидел, нависнув всем телом над кипящей под его руками работой. Его тонкие брови были сведены на переносице от крайнего сосредоточения, кожа на лбу стала похожа на смятый морщинами пергамент, а губы покрылись раскрасневшимися пятнами от слишком частого облизывания — словом, картина юноши, усердно посвещающего все свое время скрупулезной и тонкой работе. И даже при всем этом, лишь взглянув на него со стороны, трудно было не очароваться мягкими, нежными чертами его точеного профиля, остротой вытянутых ушей, увешанных звонкими побрякушками, и цепким блеском мятных глаз, на дне которых плескались озорные искорки, когда он смотрел на что-то, преисполненный интереса и внимания. В этот раз дело было серьезное — кружева изморози уже сплелись причудливыми узорами в уголках окон, зима увесила свои плечи ожерельем из кипенно-белого снега и льда прозрачного синего клейна, а новогодние подарки все еще не были полностью готовы! Из поколения в поколение семейное дело мастерства создания игрушек переходило от отца к сыну и от брата к брату в семействе Ши. Ши Уду, как нынешний глава семьи, собственноручно занимался вырезкой деталей из стали, яшмы и дерева, украшением елочных игрушек, созданием ароматных имбирных яств, и каждая поделка в его руках расцветала жизнью и праздником, принося настоящую радость в дома и семьи обычных людей. Ши Цинсюань же был у него в подмастерьях и всегда внимательно следил за тонкими проворными белыми пальцами старшего брата, когда тот погружался в работу. Его работы… очень напоминали его самого. Выверенные до малейшей царапинки, почти идеальные, они всегда отражали его стремление быть лучшим во всем. Ши Уду тратил баснословные деньги на материалы только затем, чтобы вылепить настоящую пиету в пропорциях даже какой-то незначительной безделушки и продать ее подороже, находя даже в празднике золотую жилку. Младший брат не был с этим согласен. Даже когда он приносил на ладошке маленького, только что вылупившегося из яйца дракона, который вместо разноцветных праздничных всполохов огня лишь выплевывал тлеющие искры и больше ни на что не был способен и являлся, очевидно, провальным существом в своем роде; или когда имбирный пряничный домик на вкус оказывался таким обжигающим, что на глаза наворачивались слезы, потому что Цинсюань захотел добавить немного специй и соли по эльфийскому, но не по человеческому рецепту; или когда маленькая механическая собачка, выпускающая клубы пара на каждом шагу, почему-то начинала квакать вместо тявканья. Во все эти детские подарки он вкладывал всю душу, зачастую пренебрегая техническим заданием — и все они в итоге отправлялись на свалку новогодних игрушек, забракованные Ши Уду и его дергающимся глазом. Может, он и не был так же талантлив, как его старший брат, но людей он понимал намного лучше. В те дни, когда он работал извозчиком для Санты и набрасывал сбрую на блестящую от пота шею оленя, утрамбовывая ярко-красные мешки с набитым брюхом подарков и лениво почесывая массивные извилистые рога славного животного, он многое выучил и о людях. Об их сокровенных желаниях и тайнах, которые раскрываются с первой зажженной свечой и разлетаются птицами в праздничном шепоте. О мечтах, которые достигают чуткого эльфийского уха, когда он пробирается в дом под покровом ночи, чтобы наполнить висящие чулки коробками подарков и письмами. Санта сам, конечно же, не писал ответы на детские письма. Ши Уду, зарывшийся носом в горы амулетов и стопки чеков — так тем более. Вот юному эльфу и приходилось переписываться с детьми в одиночку. Теперь, когда небо в очередной раз наполнилось отражением ярких огней гирлянд, а воздух стал прозрачнее, чище и холоднее, знаменуя собой уходящую пору, Цинсюань наконец-то получил свой собственный колокольчик на эльфийский колпак. Колокольчик переливался звоном, похожим на тонкую соловьиную трель, и теперь неизменно мелодичными нитями вплетался в отзвук такого же звонкого, заливистого смеха юноши. Ши Уду с горьким теплом в серых глазах последний раз потрепал Цинсюаня по кудрявой шевелюре и вложил ему в ладонь прозрачный пустой елочный шар. Шар был чище и ярче любого из тех, что юноше приходилось расписывать в своей мастерской. По его идеально-скругленной форме, словно каплями чистейшей воды, растекалась магическая энергия, которая создавала впечатление, будто от игрушки исходит гало едва заметного серебристого свечения. — Это эльфийский шар. Каждый раз, когда мир приобретает нового рождественского мастера, с нашей семейной ели можно сорвать одно такое украшение. Ши Цинсюань аккуратно поднес шар ближе к лицу и, закрыв глаза, медленно втянул полные легкие воздуха: игрушка действительно пахла пряным и свежим еловым запахом и шишками. Родным запахом. Запахом семьи. Запахом любимого дела. — Но что мне с ним делать? — эльфу показалось, будто в глазах Ши Уду пробежала лукавая искорка. — Разукрась. Сделай из него самое лучшее свое творение. Преврати в искусство, достойное висеть на семейном древе. Рядом с шарами наших родителей. Рядом с моим… — на последнем слове Ши Уду слегка нахмурился, будто вспомнив о чем-то, — Я уезжаю на север, в Черные воды. — Брат! Но ведь еще не все подарки доделаны, а Рождество через четыре дня! Ши Уду щелкнул Цинсюаня по носу, словно этот жест должен был решить все его проблемы. Он потрепал его рукой по голове, постучал костяшками пальцев по лбу, как будто напоминая, что эта черепная коробка не такая уж и пустая и обязательно что-нибудь придумает. А затем этой же рукой молча дотронулся до стеклянного шара, наполнившегося теплом в юношеских ладонях. После этого он уехал, оставив целый список забот на плечи младшего брата и загадочный стеклянный шар, который надо было расписать. Ши Цинсюань перепробовал все: от особо стойких красок, пропитанных мощным потоком магической энергии, до искрящихся чернил, выдержанных в остатках от уже рассеявшихся призрачных огоньков. Каждая из этих субстанций была предназначена для работы с особо ценными творениями и гарантировала долговечность длиннее средней человеческой жизни. Однако каждый раз, когда эльф проводил кистью, оставляя плавные яркие мазки — краска тут же иссыхала и покрывалась трещинами, рассыпаясь пылью прямо на глазах. Цинсюань никогда прежде такого не видел. Не видел таких материалов, способных отторгнуть лучшие эльфийские краски. Юноша отложил кисть и взял прозрачную игрушку в руки. В его тонких пальцах она ощущалась совсем невесомой и прохладной, почти бесцветной, лишь изредка пульсируя искрами магической энергии. Сфера, идеальной формы, пустая и очень прочная на ощупь. Если посмотреть сквозь нее — мир приобретал комичность размытых форм и танцующих бликов, размазанных в искаженном пространстве, словно перевернутый с ног на голову, каким его видят звезды, падающие с небес на землю. Ши Цинсюань так близко поднес шар к глазам, что ему показалось, будто в его мятные глаза смотрит кто-то другой …с такими же мятными, до боли похожими на его собственные глазами. А затем яркая вспышка белого света пронзила виски пульсирующей болью, и наступила темнота. Когда эльф очнулся — он ощутил, что падает. Несется вниз на такой огромной скорости, что ни на чем нельзя сфокусировать взгляд, а почва напрочь ушла из-под ног, и ее очертания виднелись где далеко-далеко внизу. Голова трещала по швам, боль пламенным огнем разливалась по затылку, спина ныла, ноги были запрокинуты выше туловища, и что-то очень сильно упиралось в лопатки. Потребовалось некоторое время, прежде чем воздух медленно прорезался в крылья его легких, замедляя безумные кульбиты сердца и проясняя голову, и до юноши наконец дошло, что на самом деле он вовсе не падает. Он вообще не двигается, зависнув посреди пустоты, как мерно летящая снежинка, не подгоняемая сильным ветром. Но почему же тогда мир вокруг выглядит так, будто его разбили на кусочки мозаики, которые вроде и должны вместе формировать целостную картинку, но сейчас словно перемешанные в случайном порядке?.. Если сфокусировать взгляд — можно понять, что он все еще в своей мастерской, но дом будто распадается на супрематические элементы: параллели линий труб, заострённые зубцы треугольников крыши, пухнущие округлости настенных часов. На улице кто-то раскрошил снег, срезал небо с помоста, рассыпал тысячи солнц за спинами. Ши Цинсюань вглядывается в орнаменты потолка, в потертые узоры лестниц, в капилляры деревянных стен, мозаику звёзд под ногами: каждый цвет живет своей таинственной жизнью, все повторяется разными голосами, разными стилями — и все тяжелой аляпистой фугой приземляется на подрагивающие плечи юноши. Он был в смятении. Вытянув пальцы рук перед собой, он почувствовал, как они упираются в холодную и крепкую прозрачную твердь, которая, по-видимому, и создавала ощущение этого жуткого преломления пространства вокруг и вызывала чувство тошноты. Медленно ощупав все вокруг себя от потолка до пола, Цинсюань понял, что он находится внутри какого-то замкнутого пространства — и эти прозрачные стены безжалостно сдавливают его со всех сторон. — Эй! Э-э-э-эй! Кто-нибудь! Брат! — Ши Цинсюань начал со всей силы яростно бить кулаками и пятками по стеклянным стенам, однако как бы сильно он не старался, все, чего он смог добиться — это тупой ноющей боли в покрасневших руках: конструкция оказалась чересчур прочной и крепкой. Окончательно выбившись из сил, юноша в последний раз отчаянно рванулся вперед, попытавшись навалиться всем своим миниатюрным телом на преграду, и случилось то, что заставило Цинсюаня в ужасе замереть. Стены начали двигаться! А вместе с ними и весь мир за их пределами покатился с ног на голову. Юноша ощутил, как земля уходит из-под ног и как его тело медленно, но верно взмывает вверх — чтобы затем резко перевернуться в воздухе и плюхнуться головой о землю. Его бросало из стороны в сторону в этом небольшом пространстве, и у Цинсюаня даже не хватило сил, чтобы подняться и попытаться остановить катящийся прямиком к краю стола стеклянный шар, в котором он оказался заперт. Слезы обиды навернулись на глаза, Ши Циснюань крепко зажмурился и обхватил руками свои плечи, чтобы смягчить силу ударов. Морально он приготовился к тому, что этот проклятый от начала до конца день — может оказаться последним днем в его жизни, как только шар сорвется в пропасть. Он так и сидел с зажмуренными от страха глазами, когда вдруг понял, что падение, вопреки его ожиданиям, оказалось вовсе не твердым. От легкого стука о какую-то поверхность его тело прошибло волной нервной дрожжи, а затем… Затем все стихло. Распахнув глаза, Цинсюань тут же зажмурил их обратно: обилие красного цвета, затопившего внутренности его маленького сферического домика, яркой вспышкой резануло по глазам. Немного привыкнув, он все же вскинул голову. Пятна киновари, смуглой бронзы, белого и каштанового, смешавшись в одну аляпистую палитру, бликами радостно переливались по ту сторону стекла, как будто посмеиваясь над юношей. Ши Цинсюаню были очень знакомы эти оттенки. — Пэй Мин! — вне себя от радости, Цинсюань прильнул к стене поближе, стараясь получше разглядеть внешний мир. Почти прижавшись к стеклу вплотную так, что прозрачное оно покрылось мутной дымкой от его горячего взволнованного дыхания, Цинсюань все же смог различить две пары темных глаз, внимательно смотрящих прямо на него. Глаза, что были так знакомы (хоть, порой, и до скрежета в зубах ненавистны) Цинсюаню. Только вот… Они были размером чуть ли не целиком с самого Цинсюаня! Большие, глубокие, цвета яшмовой меди — они смотрели вдумчиво и внимательно, словно оценивая масштаб бедствия, которое набедокурил его маленький озорной щеночек. Но только у эльфа совсем не было времени выдерживать на себе этот колкий ироничный взгляд: перспектива остаться на всю жизнь декорацией для елочной игрушки совсем не прельщала. — Как я рад, что ты здесь! Умоляю, вытащи меня отсюда, — голос, хоть и жалобный, но и не терпящий отлагательств. — Рад? Я так редко слышу от тебя такие слова в мою сторону, ушастик, — Пэй Мин почти нежно ставит акцент на последнем слове, добавляя своему тону каплю саркастичной приторности, и постукивает краешком ногтя по стеклянной поверхности, — Если причина в этом шаре — то так ты нравишься мне даже больше. Мужчина поднимает шарик за узелок одним только указательным пальцем и, покручивая его в воздухе с легкой небрежностью, вальяжно подходит к одной из небольших елок, установленных в гостинной. Лукавая улыбка расплывается на его красивом лице, пара легких движений руками — и шарик с маленьким эльфом внутри теперь висит на самом видном центральном месте пахучей пушистой елки. Ее мягкие ветви принимают Цинсюаня в свои объятия, окутывая облаком елового запаха. — Вот так, — Пэй Мин самодовольно отряхивает руки, — Теперь эта елка по праву может называться самой нарядной, ведь на ней висит такое прекрасное украшение. Лицо Цинсюаня приобретает сначала зеленоватый оттенок, а затем заливается краснотой праведного негодования и обиды, как только он понимает, что натворил Пэй Мин. Он устал, он так устал работать на износ все эти последние недели, так теперь еще и этот… чертов… мужлан! Никогда не упустит своего шанса поиздеваться над ним! — Пэй Мин, — Цинсюань почти что шипит это имя, вплетая в буквы весь яд и всю злость, накопившиеся за весь этот мучительный день, — Быстро. Вытащи. Меня. Отсюда. Пэй Мин усмехается. Он молча усаживается в кресло рядом и лениво подпирает голову ладонью. Длинные темные волосы струятся по его широким плечам с каждым элегантным движением, ниспадая на ярко-алый бархат накидки, украшенной белоснежным мехом, лишь немного прикрывающей полу-распахнутый ворот нижних одежд. Сейчас он полностью оправдывал слова Ши Уду на его счет — самый вредный Санта на свете. — Я с радостью вытащу тебя, ушастик. Но лишь с одним условием. — … — Ты признаешь, что я тебе нравлюсь. Тишина, звонко повисшая в мастерской, разверзлась огромной тучей над ними двумя и стала почти что ощутимо плотной, и не окажись Цинсюань в стеклянном елочном шаре — его бы придавило неловкой тяжестью. На самом деле, у Пэй Мина были свои основания подшучивать над ним таким образом. Не смотря на весь тот ворох скандального амплуа, которое по пятам преследовало мужчину и зачастую достигало людских глаз и ушей раньше, чем сам его обладатель, Ши Цинсюань не мог не признать, что Пэй Мин был одним из самых искренних и добродушных людей в его окружении. В первую очередь, он был хорошим другом его брата. Во вторую очередь, он был замечательным коллегой, хоть и слегка язвительным, но всегда четко и вовремя выполняющим свою работу. Дети его обожали. А в третью очередь… он был замечательным любовником. И этого у него не отнять. Когда Ши Цинсюань впервые его увидел, такого улыбчивого, солнечного, слегка кокетливого, на пороге их дома в компании Ши Уду, он понял, что уже никогда не сможет отвести свой взгляд. Когда Пэй Мин подарил ему на совершеннолетие теплый свитер с вышивкой декабрьских зеленых елок «под цвет прекрасных глаз», Цинсюань залился краской, отмахнулся и пообещал ему, что в жизни не наденет этот уродливый свитер. Иронично, но сегодня он был в этом свитере. Пэй Мин еще много раз предпринимал попытки сблизиться с миловидным эльфом, за острые тонкие уши прозвав его «ушастиком». Бесчисленное количество раз звал на свидания, но Ши Цинсюань всегда отмахивался. В основном, потому что его бесило это нелепое прозвище, но еще и потому что он боялся. Боялся опалиться о свои чувства и того, куда они могут его завести. В конце концов, Пэй Мин многих добивался и многим разбивал сердце — разве сам Цинсюань станет исключением? Поэтому он отмахивался, и отмахивался, и отмахивался. Пока не домахался до такой степени, что сам не прилетел прямо к Пэй Мину в лапы, с полыхающим, будто горящее солнце, лицом и умоляющий Пэй Мина не уезжать вслед за Ши Уду. Не оставлять его одного в преддверии Рождества. Потому что он… не хотел праздновать этот день в одиночестве. Не хотел наблюдать за закатом очередного года без этой хитрой широкой улыбки напротив, без этих красивых бронзовых рук, крепко прижимающих к себе, без этого шрама, зигзагом проходящего через его глаз, а еще без этого запаха вечной дороги и кострищ, застрявшего в его жестких темных волосах и в складках его одежд. Цинсюань жмурится, а горло сдавливает в судороге, когда он пытается выдавить из себя заветные слова. — Т-ты… — Самый красивый мужчина на свете, от которого у тебя сносит крышу? — Пэй Мин расплывается в наглом оскале. — Если ты хотел сказать не это, то даже и не думай о спасении. — Т-ты чертов мужлан! Бессовестный! Бесстыдный! В тебе абсолютно ни капли приличий и сочувствия, — юноша почти что дрожит и переходит на хныканье. — Но… да, ты мне нравишься, Пэй Мин. Глаза мужчины моментально распахиваются, зрачки сужаются, а самодовольный смех обрывается на середине, как только последние слова достигают его ушей. — Ты правда это сказал?.. Что значит ПРАВДА это сказал? Разве Пэй Мин не хотел это услышать? Позвонки Цинсюаня медленно покрываются тонкой коркой льда, когда в его голову закрадывается новое подозрение. Что если это была очередная шутка? Издевка, единственной целью которой стало насмехание над его искренними словами? Что если это просто прихоть Пэй Мина, родившаяся от скуки и баловства? А если он скажет об этом Ши Уду? Ши Цинсюань был готов сорваться с ветки елки прямо сейчас и вдребезги разбиться на куски со стыда. Все лучше, чем смотреть на это бесстыжее смуглое лицо, привыкшее забавляться чужими чувствами. Знакомое ощущение вывело его из пучины собственных мыслей — мир вокруг вновь двинулся, заиграв калейдоскопом красок вокруг. Пэй Мин снял его с елки и поднес к своему лицу. Почти что на интимно близкое расстояние, и если бы не стеклянная стена между ними и разница в их размерах, наверняка, их лбы могли бы соприкоснуться. Мгновение — и очередная белая вспышка пронзает все пространство вокруг. Ши Цинсюань с трудом разлепляет глаза. Запах шишек, акриловых красок и костра первым ударяет ему в нос. Затем вырисовываются очертания мастерской, такой же как раньше, не искаженной барьером и эльфийской магией, столь же нарядной и уютной. А после — эльф ощущает что-то неестественно твердое под собой, но все же не настолько твердое, как половицы деревянного пола. Опустив голову, он с ужасом понимает, в каком положении он очнулся. Повалившись на живот, он оказался прижат прямо к Пэй Мину, его руки упираются о крепкую твердую грудь, а ноги пристроились прямо промеж бедер мужчины, что лежал прямо под его туловищем и так же растерянно смотрел на Ши Цинсюаня. Но это мгновение растерянности испарилось моментально, и лицо Санты вновь приобрело радушное и каплю ехидное выражение, в противовес эльфу, который скорчил свою самую возмущенную физиономию. — Хо-хо! — сильная рука обвивается вокруг тонкой талии юноши, прижимая его еще ближе к себе, — Конечно, немного рановато для подарков, но этот я готов принять хоть сейчас. Его мурлыкающий голос переходит почти на шепот, когда красная, будто помидор, ушная раковина Цинсюаня оказывается аккурат рядом с его губами. А где-то там, под елкой, лежит маленький стеклянный шар, на котором теперь красуется роспись: Санта, в ярко красных одеждах, на ладонях подносит к лицу маленький прозрачный шарик с зеленым остроухим человечком внутри и нежно его целует.