Как на войне

      — Прошу, фрау Ягер, хватит Вам на сегодня, — просила Розмари, стоя в проеме комнаты, — обед, верно, уже остыл.       Анна стояла в центре расставленных стульев, некоторые из которых были повалены и выполняла аттитюд. Медленно приподнявшись на пуантах, она изогнула ногу и закружилась в фуэте. Розмари знала, сколько требовалось разворотов фуэте, но не досчитав и до двадцати, увидела, как Анна упала с мучительным вскриком.       — Фрау Ягер, — Розмари подбежала к ней, оглядев, — Вам нужно отдохнуть…       — Будь проклята эта травма! — выплюнула Анна и, держась за спинку стула, приподнялась, — Все хорошо, Розмари. Я… я скоро подойду. Прости, что заставила тебя ждать.       — Позвольте помочь…       — Ну что ты? Я сама. Иди.       Розмари вздохнула и удалилась. Анна, прихрамывая дошла до постели, села и сняла пуанты. Сколько бы она ни тренировалась, треклятое фуэте ей так и не удавалось, однако выработанные занятиями усидчивость и целеустремленность не давали ей бросить. Изнуряющие тренировки помогали ей отвлечься и приучили к дисциплине и моральной устойчивости, ведь, как и с этим фуэте, ей не сразу все далось. Ничего, и фуэте мне удастся, думала она, когда распустила пучок.       Анна вышла в столовую уже одетая в легкое платье, и Розмари встретила ее с улыбкой. Анна любила обедать вместе с ней и совсем не различала между ними разницы, а потому они могли посмеяться от души как подруги. Розмари стала для Анны кем-то близким, который неминуемо заглушал в ней что-то горькое и тягостное. И у Анны появлялись силы.       — Что там герр Ройтер? — спросила Анна, когда Розмари поставила чай, — Не приносил ли отчет?       — О, он же уехал на неделю в Дрезден для закупки материалов. Вы ему поручили отремонтировать крышу.       — Ах да, забыла. Герр Леруа сбил меня с толку своими вчерашними наставлениями.       Анна замолчала в задумчивости, не замечая пристального взгляда Розмари. Та улыбнулась и ненавязчиво спросила:       — Волнуетесь?       — Безумно! — разом выпалила Анна, — Что он мне скажет?       — Наверняка будет хвалить. Что же еще?       Анна нервно усмехнулась и выпила чаю.       — Когда герр Ягер Вас ждет? К вечеру?       — Отсюда до Штутгарта далеко, как я думаю. Поэтому отбуду сейчас, чтобы не приехать к ночи.       Розмари собрала некоторые вещи Анны еще вчера и потому отправила хозяйку спокойно, без спешки. Они расцеловались на прощание, и Анна вновь провозгласила Розмари «главной» в ее отсутствие; Розмари пожелала удачи, и Анна с легким сердцем уехала.       Дорога оказалась длинной, но Анна, погрузившись в раздумья, почти всегда игнорировала запросы водителя об остановке. Отчего-то тревога, с которой она проснулась сегодня, вмиг пропала, и Анна лишь мысленно готовилась к предстоящей встрече. Если я не смогла ужиться с младшим Ягером, то что же меня ждет со старшим, рассуждала она и вновь терялась. Они не виделись после того официального приема по случаю свадьбы и обменивались лишь вежливыми жестами и единичной взаимовыручкой. Анна отчего-то поежилась и вспомнила своего отца; разве я бы дрожала бы перед ним, спрашивала она себя и улыбнулась, вспомнив его крепкие объятия.       Отец и бабушка были ее единственными родными людьми и недостатка любви она в жизни не испытывала ни разу, пока они были живы… Вспомнив об отце, Анна вспомнила и Псков, их маленькую квартирку почти на окраине, школу и балетные занятия, с которых ее всегда забирала бабушка. А потом… бабушка умерла от сердечного приступа в сороковом, а в сорок первом, в апреле, и отец от пневмонии, а после — война и для Анны все было кончено наверняка. Она не была из тех храбрецов, подобно Ивушкину, которые своевольничали, не подчинялись и потому дрожала всякий раз при виде пистолета, сколько бы времени ни прошло. Менялись лагеря, — она все и не упомнила — а побои, тяжелая работа так и оставались. Анна была уверена, что умрет в одном из этих лагерей и не могла справиться с леденящим страхом будущей смерти; она не была мужественной, как ее соотечественницы, она была трусихой, дрожащей от каждого шороха, желая, чтобы кто-нибудь забрал ее из этого ада. Но здесь появился этот штандартенфюрер, который демонстрировал странную благосклонность, которая порой выглядела как насмешка и снисходительность к домашнему питомцу. Ягер для нее был страшнее Вальтера или любого другого коменданта, поскольку его дружелюбие всегда гармонировало с угрозой и злобой. Неповиновение вызывало в нем неслыханный гнев и жесткий блеск в глазах, от которого у Анны все сжималось и холодело внутри. «Неверный шаг и он убьет тебя», — вот что звучало в ее голове всякий раз, когда видела его, а он как будто удивлялся ее испугу.       Анна сразу догадалась о плане Ивушкина, разгадала лишь по его лицу. Да разве такого удержишь в клетке, думалось тогда ей, и она видела в нем и свой шанс. Еще до войны, но уже в болезни, отец переписывался с Гертрауд и рассказывал Анне об ее тете, которая уже тогда жила в этом бедном Кройцберге. Генрих еще питал надежду на примирение между ним и его родительницей, однако после несколько не отвеченных писем оставил и просил Гертрауд позаботиться об Анне, если болезнь все же победит. Отец умер, началась война, но в Германии, в которой ее ждала Гертрауд, она попала лишь в сорок четвертом и то в этот маленький Ордруф. У Ивушкина был глобальный и совершенно безрассудный план, но другого выхода Анна для себя не видела, особенно после предложения Ягера. Девственность показалось ей разумной платой за шанс к свободе и должна же была она его убедить в своем повиновении, ведь Анна, работая с ним, уже хоть немного, но выучила его характер и главная черта, на которой она и сыграла была его гордыня. Она разом догадалась о негласном соревновании Ягера и Ивушкина и потому прельстила самолюбие первого своим согласием и подчинением. О влюбленности Ивушкина Анна знала заранее и с ним, с этим мальчишкой, ей было легче. Она предполагала, что он, несмотря на его безрассудство, не станет рисковать ее жизнью. Отпускала Анна его и экипаж с тяжелым сердцем, зная, что более они никогда не увидятся. Она верила в его победу, желала, чтобы он добрался домой живым, но сердце неминуемо отворачивало ее от влюбленных серых глаз. По его объяснениям и карте Анна добралась до города, а там, будучи в гражданском, сошла за немку и попросила помощи у одной старушки, направляющуюся в Берлин к дочери, и та не отказала. Сердобольная старушка даже отвезла ее в Кройцберг и помогла найти адрес, который Анна знала наизусть, благодаря письмам Гертрауд. Так для Анны закончились ее мытарства по лагерям, пока она не вышла замуж…       — Фрау Ягер, приехали, — оповестил водитель, и Анна резко обернулась на него.       Она оглядела поместье, почувствовав былое волнение, и подала руку Хайнцу, который уже приоткрыл для нее дверь. На пороге ее встретил Конрад, тот слуга, которого Анна видела в прошлый раз и отчего-то ободрилась. Он улыбнулся и просил пройти в столовую. Там ее ждал уже накрытый стол, и Феликс, курящий трубку в задумчивости. При виде него Анна вновь поразилась его удивительному сходству с сыном, и волна беспокойства внезапно нахлынула на нее вновь.       — Фрау Ягер, — кивнул Феликс гостье, заметив ее, — рад видеть.       На его лице не наблюдалось радости и дружелюбия, лишь усталость и тщательно скрываемая горечь. В столовой, кроме них никого более не было, и Феликс, взяв на себя любезности, стал ухаживать за Анной, однако она восприняла холодно, почти равнодушно, вспомнив его сына.       — А где же фрау Ягер? — спросила она, когда подали первое блюдо.       — Она передо мной. — ухмыльнулся Феликс, пронзая ее ледяным взглядом.       Анна заметила, что уж очень была ему любопытна; он почти не скрывал своего интереса, однако вопросы, возникающие в его голове, задавать медлил.       — Я имела в виду Вашу супругу, герр Ягер.       — О, Мария сейчас в Берлине. Признаться, она не особенно любит Штутгарт в отличии от меня.       Они вновь помолчали. Такие паузы в их разговоре были частыми, но имели оправдание — ужин. Хоть Анне совсем не хотелось есть, она не стала обижать хозяина дома.       — Вам нравится вино? Рейнское.       — Да, благодарю, герр Ягер. Однако не понимаю к чему нам эта светская учтивость. Вы же пригласили меня не для того, чтобы делиться мнениями о рейнском вине, правда?       Феликс улыбнулся и залпом осушил бокал.       — Мне нравится Ваш характер, Анна. — он не упустил ее нервного поворота головы, — Я желаю быть с Вами во всем откровенным. Я… могу быть?       — Да, герр Ягер.       — Признаться, при нашем знакомстве, Вы не произвели на меня впечатления. Я увидел лишь красивую, молодую женщину, но очень напуганную. Верно, лаской Клаус Вас не особенно балует…       — С нами в доме жила его любовница, моя дальняя кузина, а, видимо, на обеих сил ему не хватило. Поэтому больше и получила Луиза.       Феликс вскинул брови, однако его выражение стало насмешливым.       — Выходка капризного юнца. — усмехнулся он, — Не принимайте близко, Анна. Верно, эти постановки он для Вас и разыгрывал, чтобы обидеть.       — Только меня это не трогает, герр Ягер. И как следствие, теперь я в Дорнштеттене.       Его лицо вновь стало задумчивым, он помолчал с минуту и, взглянув на выжидающую Анну, заговорил:       — Мне известна Ваша подноготная, Анна, и про S III известно, но… я решительно не могу понять Вашего характера. Вы не та, какой я увидел Вас впервые.       — В балете нас учили, что чем ниже наклоняешься перед прыжком, тем выше тот самый прыжок. Я наклонилась очень низко, герр Ягер, но теперь настало время для моего прыжка.       Феликс остался доволен и улыбнулся широко, даже, как показалось ей, с искренней симпатией.       — Смею предположить, что в доме Клауса Вам жилось совершенно невыносимо и что же? Он отправил Вас в Дорнштеттен руководить пекарней?       — Не уверена, что он думал об этом, герр Ягер. Он лишь желал избавиться от меня, верно, чтобы я не мешала его развлечениям с Луизой. — на секунду ее глаза заискрились злобой, — Но в Дорнштеттене мне некогда было об этом рассуждать. Хлопот было достаточно.       — Должен сказать, совсем не ожидал от Вас организаторских способностей. Да и к тому же, там все в долгах, а, насколько мне известно, Клаус выделил Вам ничтожный ежемесячный пансион в три тысячи. Как же Вы выжили? Да и еще выплатили долги и возобновили работу?       — Эта история началась совсем обычно, — улыбнулась Анна, — для обиженной женщины. Я очень разозлилась, герр Ягер, и ударила Вашего сына по самому, на мой тогда взгляд, больному — по кошельку. Я сняла с его счета достаточно денег, накупила драгоценностей вдобавок к его подаренным, после мы, разумеется, повздорили об этом, но все же некоторый капитал остался при мне. Его милосердный пансион не испугал меня совсем, хотя, сдается мне, Клаус ожидал другого. По приезде в Дорнштеттен я пришла в совершеннейшее изумление, увидев бедную пекарню и рабочих, оставшихся без гроша. Конечно, у меня не было тех организаторских способностей, о которых Вы упомянули, но тогда меня спасла Маргарет. У нее есть опыт в таких обстоятельствах, и она обладает прекрасным социальным навыком, что тогда весьма помогло, поскольку разъяренные работники и слушать меня не хотели. Наличных денег хватило, чтобы выплатить зарплаты и прельстить их не увольняться, по итогу мы договорились. Но пекарня была совсем запущена: облупившиеся от краски стены, провалившийся пол, сломанные печи. Тогда я продала драгоценности, подаренные супругом и купленные мной; помогла еще и Маргарет. За месяц тщательной и ежедневной работы пекарня вновь стала пригодной.       Феликс выслушал с чрезвычайным вниманием и потому после ее рассказа, еще задумчивый, помолчал с минуту и словно, придя в себя, вздохнул.       — А что же после? Пекарня заработала и? Зачем же Вы прислали мне то письмо?..       — У меня совершенно нет опыта в управлении подобными предприятиями. Может, я и сумела организовать ремонтные работы, поговорить с людьми, но после… я не знала, что делать.       Он вновь довольно улыбнулся, уж очень Анна ему угодила. Феликс оценил в ней честность и простодушие, однако теперь не наивное, а искреннее.       — И Вы совсем не боялись отказа? Думаю, Вам известны мои непростые отношения с сыном и Вас я не особенно жаловал вниманием в тот наш первый прием… А Вы, верно, тогда верили в ответ.       — Отвечу Вам, как чувствовала: не имела ни единой надежды, разве что одну из тысячи. Но я все же обратилась бы к Вам, чем к…       — …к Клаусу? — закончил Феликс, не моргая, после ее колебания, — Видимо, он сделал Вам очень больно…       Анна потупила взгляд, шумно сглотнув, и молчала. Да и что же она могла ответить, ведь правда была совсем очевидной. Но теперь от одной лишь мысли о своих унижениях она, наконец, не склоняла голову, плача, а злилась и так неистово, что краснела на глазах.       — Анна? — позвал Феликс, видя ее злобную задумчивость.       Она взглянула на него и ее взгляд даже потеплел. Встряхнув головой, Анна улыбнулась неубедительно и ответила:       — Простите, герр Ягер, со мной бывает…       — Я понимаю.       Ужин был кончен, и Феликс предложил прогуляться по саду. И Анна только теперь заметила его прихрамывающую походку и трость; невольно вспомнив Ивушкина, она нервно дернула плечом, что Феликс заметил.       — Вам не стоит бояться меня, Анна. Я не сделаю Вам больно.       Она хмыкнула, отвлекшись воспоминаниями о подобных словах Ягера и облегченно вздохнула. Феликс не производил такого угрожающего впечатления, как его сын, но тем не менее обладал ягеровским властным шармом.       — Хотела еще раз поблагодарить Вас за помощь в лице герра Леруа. — сказала она, когда они прогуливались в саду, — Я рада, что мне удалось сделать это лично.       — Мне приятно, что Вы уделили этому внимание. Отчего можно сделать вывод о Вас, как о человеке благовоспитанном и благодарном. А благодарности нынче в людях не осталось…       Они прогуливались в молчании, слушая журчание фонтана и наблюдая за закатом. Остановившись у беседки, Феликс взглянул на нее разок и, наконец, сказал:       — Ведь я должен поблагодарить и Вас, Анна. За те векселя.       — Я помню всякое добро и отплачиваю тем же, герр Ягер, — улыбнулась она, заметив и его улыбку.       — Так и надо. — он поднял указательный палец вверх в знак важности, — Всегда следуете этому правилу, Анна, и Вы никогда не потеряетесь.

***

      — Когда состоится суд, Вас оповестили? — спросил Феликс, усаживаясь в свое любимое кресло у камина.       — Послезавтра, герр Ягер. Отбуду, верно, завтра вечером, чтобы…       — …чтобы не застать светский раут в «Лорелее»? — продолжил за нее Феликс, улыбнувшись, — Вы же не станете избегать, правда?       Анна присела на диван, стараясь не смотреть на него, и закусила губу. Она именно этого и хотела — избегать, ведь понимала, что воинственный дух вмиг померкнет перед насмешливым взглядом Ягера.       — Меня там не ждут, герр Ягер.       — Что? — он нахмурился, а потом раскатисто рассмеялся, — Анна, вспомните, кто Вы. Вы — фрау Ягер, со всеми правами своими и до самой смерти. Никогда ничего не бойтесь.       — Я… я и не боюсь, но… меня даже не приглашали, как же я заявлюсь?..       Анна осеклась под его острым взглядом и опустила голову от смятения. Она более не боялась ни Ягера, ни Фредерики и их унижений и насмешек, но вновь это выносить даже в мыслях становилось нестерпимо.       — Об этом должна думать его любовница. Луиза, кажется? А Вы — законная супруга, у которой всегда прав и привилегий больше. Вы знаете, Анна, Ягеры — древний и аристократичный род. Наши предки идут от Франца II, который Габсбург; нас издревле почитали и преклонялись перед нашей фамилией. Теперь это и Ваша фамилия, Анна. — помолчав, дав ей подумать, он добавил строго, — Так едете?       — Еду.

***

      Феликс предусмотрительно спросил Анну о платье, и она с досадой поняла, что ничего вечернего у нее нет. Она совсем не баловала себя нарядами, поскольку не обладала ни временем, ни желанием, а хлопоты с пекарней занимали все ее мысли. Феликс, как мужчина благородный и честолюбивый, напомнил ей об ягеровском лоске и блеске, которые никто в их семье не должен ронять, и Анна согласилась поехать в город.       К полудню, когда она прибыла в поместье, Феликс встретил ее с загадочной улыбкой, но спрашивать Анна не решилась. Его расположение все еще настораживало, и она осторожничала. Хоть и не наблюдала фальшивой улыбки и снисходительных его взглядов, все же понимала, что очень ему выгодна. Может, Феликс не рассчитывал на милосердие сына и повлиять теперь никак не мог, ведь «маятник качнулся», но Анна… несмотря на их размолвку, как рассуждал Феликс, пешка может оказаться ферзем. Ему понравился ее характер: не заносчивый, но прыткий, не кроткий, но послушный. И Феликс решил быть поласковее, и когда Анна осталась в своей комнате, которую он ей предоставил, — просторную и светлую — зашел, почти бесшумно и застал ее задумчивую у трельяжа.       — Вы чем-то опечалены, Анна?       Она резко обернулась на него, точно испугалась, и растерянно улыбнулась.       — Герр Ягер, это Вы… Нет, все хорошо. Я лишь задумалась о моей Розмари, что осталась одна в Дорнштеттене. Ей, верно, там одиноко.       — Розмари? Ваша прислуга?       Анна кивнула, отвернувшись к зеркалу, и совсем замолчала. Ей уж очень хотелось побыть в одиночестве и набраться сил перед очередной своей презрительной экзекуцией Ягера. Она внимала правоте Феликса и уже не боялась, однако ей становилось до остервенения тошно лишь от одной мысли, что вновь увидит его. Ягер ей стал мерзок до того, что при навязчивом воспоминании о той дождливой ночи в S III, ее бросало в дрожь от злости.       — Анна? — позвал Феликс, заинтересовавшись ее задумчивостью.       Она странно взглянула на него, как бы презрительно, но смолчала. Его голубые глаза, совсем такие же, как и у его сына, сбивали ее с толку.       — Какую партию Вы предпочитали в «Лебедином озере»? — спросил он вдруг, не замечая ее отстраненности.       — Одетты, герр Ягер, — ответила Анна, поразмышляв с минуту.       — А что же до дочери злобного Ротбарта. Одиллия интересна…       — Она мне не удавалась. Наш балетмейстер всегда говорила, что для нее мне не достает огонька.       Феликс задумался и улыбнулся, словно придя к удовлетворительному выводу.       — Вы все еще беспокоитесь о сегодняшнем вечере, Анна? Не стоит. Герр Леруа уже оповестил Клауса о Вашем визите.       — И что же?.. Он что-нибудь ответил?       — Выразил лишь непонимание, но герр Леруа настоял по моему требованию. К тому же я желал бы, чтобы именно Вы представляли мои интересы в суде.       — Почему я? Разве герр Леруа в этом не более компетентен? Уверена, с его подкованностью в Ваших делах он наверняка бы не только продлил сроки оплаты, но и выиграл суд в Вашу пользу.       — Вы правы, Анна, — мрачно улыбнулся он, — но, на мой взгляд, семейные неурядицы должны решаться членами семьи без вмешательства посторонних. Герра Леруа я успею привлечь, если потребуется…       Она невольно зарделась, потупив взгляд в смущении, и Феликс остался доволен ее такому детскому виду.       — Скоро обед, — сказал он, взглянув на наручные часы, — Вам, верно, лучше поторапливаться, чтобы поспеть…

***

      С приближением к Берлину ее сердце отчего-то замирало, а кончики пальцев леденели. Однако мысли, наконец, были удивительно собраны в точку. Этой самой «точки» она давно искала, но мысли ее в последний месяц маялись в какой-то неуемной тоске, которую с легкостью прогнала учтивая благосклонность Феликса. Для нее он еще был загадкой, однако его мотивы и выгоду в их приятельстве увидела сразу. Впрочем, она отметила некоторое спокойствие в общении и его понятность в суждениях и характере, которых совсем не видела в младшем Ягере.       Подъехав к «Лорелее», у которой уже столпились гости, Анна тяжко выдохнула и подтянула черные перчатки. Отступать было теперь некуда, да и она более не хотела. Ведь не его милости я ищу, подумалось ей и взглянула на водителя.       — Хайнц, скажи, я красивая?       Хайнц удивился, мельком глянув на нее в зеркало заднего вида, и смущенно кашлянул.       — Красивы, фрау Ягер.       Анна горько усмехнулась, подождав пока Хайнц выйдет из машины и откроет дверь.       — Как же мне самой в этом увериться?.. — пробормотала она и подала ему руку.       На входе ее пропустили с некоторым удивлением, однако Анна вновь разглядела в этом насмешку и, выйдя в просторный, богато украшенный зал, оглядела себя. Верно, я слишком бедно выгляжу, подумала она и невольно зарделась. Несмотря на щедрость Феликса, Анна купила действительно дешевое платье, совсем обычное, черное и облегающее, корсет которого плотно сжимал ее грудь и было почти не продохнуть; уложила волосы в пучок и надела черные перчатки. Хоть Феликс оценил положительно, Анна по-прежнему находила в себе лишь недостатки. Она не любила похвал, однако порой все же выслушивала и находила в этом лишь жалостливый жест или очередную насмешку. Однако сегодня Анна зажала в зубах страх и неуверенность и поклялась выстоять, чего бы этого ни стоило. Все будет хорошо, убедила она себя и огляделась. Убранство ресторана, которое пестрило яркими огоньками и торжеством восхитили Анну, и она невольно улыбнулась: шампанское лилось рекой с каскада бокалов; музыканты, которых Анна не сумела сосчитать, исполняли Чикагский джаз, а гостей прибывало все больше почти с каждой минутой. Пение медных труб сквозь пелену крепкого алкоголя и всеобщее веселое возбуждение завлекали прибывших гостей, и они, легко поддавшись настроению, забывались в объятьях незнакомцев и замирали в моменте танцев. Наверняка они и не вспомнят об этом, подумала она и отказала подошедшему официанту с подносом бокалов вина.       — Простите, фройляйн, могу узнать Ваше имя? — произнес низкий мужской голос позади нее, и она обернулась.       Перед ней стоял широкоплечий мужчина в дорогом атласном костюме и с любопытством разглядывал ее. Его красивое лицо было ей незнакомо, однако Анна позволила себе заглянуть в его черные глаза чуть дольше, чем то позволяли приличия.       — Томас Краузе, — представился он и протянул руку.       Она протянула в ответ, однако Краузе ловко перехватил ее и поцеловал.       — Анна.       — Приятно познакомиться, Анна, — очаровательно улыбнулся он, — я Вас прежде здесь не видел. Откуда прибыли?       — Дорнштеттен.       — Дорнштеттен? Не слишком ли скучное место для такой фройляйн?       — Я фрау, герр Краузе.       Он вскинул брови, однако веселость не сошла с его лица.       — Фрау? И чья же?       — О, Томас, ты уже познакомился с моей Анной!       Она невольно вздрогнула, узнав голос своего супруга, который, выйдя из толпы, оставил Луизу и подошел к ним.       — Я находил в тебе намного меньше вкуса, Клаус! — хрипло засмеялся Краузе, и Ягер ненавистно взглянул на него.       — Я, разумеется, не желал бы прерывать Вашей беседы, — учтиво начал Ягер, потихоньку отталкивая Анну, — но…       — Так не прерывай, Клаус! Кажется, в отсутствие своей фрау Ягер ты не особенно о ней задумывался… — ядовито процедил Краузе, — О, верно, не стоило говорить этого вслух.       Ягер вспыхнул от злости и зрачки его расширились от полыхающей ярости. Однако остатки не затуманенного разума напоминали, что теперь он в капкане Краузе, из которого не выбраться. Вскинув голову, Ягер не сумел найти в себе сил на вежливый тон, но в это мгновение подоспел Тилике.       — Герр Ягер, фрау Ягер ждет Вас.       Ненавистно сверля ухмыляющегося Краузе взглядом, Ягер позволил Тилике увести себя на несколько шагов. И мимолетно взглянув на непонимающую Анну, кивнул Тилике и тот отпустил.       Краузе улыбнулся Анне, подмигнув, и удалился. Ягер хотел взорваться от ярости. Ему несколько поплохело и пересохло во рту; он прокашлялся, все еще не отпускаемый приливом гнева, и глянул на наблюдающую за ним Анну. Ему не хватило сил сопротивляться, напускать на себя насмешку, и Ягер позволил себе ласковый на нее взгляд. В этот момент подлетела Луиза, которая с объятиями бросилась на него, и он, все еще разглядывая Анну, отчего-то принял. Она усмехнулась, криво изогнув губы, и удалилась вслед за Тилике.       Анна скрылась в толпе гостей, с трудом сдерживая горький порыв. Ей неминуемо хотелось заплакать и сбежать от одного лишь взгляда на Луизу. Анна вновь находила в ней одни достоинства и красоту, а в этом нежно-розовом платье, которое удивительно ей шло, она и вовсе затмевала всех на этом вечере. Во что бы меня не наряди, я так и останусь расово-неполноценной и расходным материалом для таких, как они, подумала она, и одна слезинка все же скатилась по ее щеке.       — Анна! — из танцующей толпы к ней подошла Фредерика, — О, моя дорогая, давно тебя не видела.       Анна спешно вытерла слезы, выпрямилась, и злость ядовитой стрелой пронзила ее сердце.       — Фрау фон Фюрстенберг… — расплывшись в ядовитой улыбке, протянула она, — рада встретить.       Фредерика оценивающе оглядела ее и еле подавила язвительный смешок.       — Какое бедненькое платье… Верно, Ягер не очень-то щедр с тобой.       — Да, не особенно. Видимо, все уходит на всяких любовниц, которые сменяются как перчатки…       — У него одна любовница, Анна. — с достоинством сообщила Фредерика, — Как бы я не относилась к Ягерам, все же совсем не умоляю их знатного происхождения. И ничего удивительного, что Клаус выбрал Луизу. Благородная кровь допускает только благородную. А тебе… лишь повезло. Родилась дворняжкой — такой и останешься, сколько бы драгоценностей на тебя ни нацепи.       Не выдержав, Анна опустила глаза и зажала зубы, однако слезы ручьем все же вылились на ее щеки. Засмеявшись, Фредерика прошла мимо, толкнув ее плечом. Анна вздохнула, выпрямилась и, смахнув слезы, отошла к окну.       К тому времени ее вновь нашел Краузе, и отчего-то Анна была рада с ним разговориться. Он шутил беззлобно, острил и что-то рассказывал, и Анна пару раз даже рассмеялась. Краузе произвел на нее приятное впечатление, несмотря на неоднозначные суждения о нем при знакомстве. Вновь рассмеявшись о чем-то, Анна невольно повернулась в сторону танцующей толпы и заметила застывший, почти дикий взгляд знакомых синих глаз.

«Но Вам симпатичен этот танкист?»

      Анна вздохнула, и тяжесть вновь легла на ее сердце. Поспешно, скомкано и, верно, невежливо она попрощалась с Краузе и вышла на балкон. Вздохнув полной грудью, она вновь корила себя за трусость и слабость. Анна внимала словам Фредерики, но единственное, что удерживало ее от малодушного побега — обещание Феликсу. У меня получится, говорила она себе, задыхаясь от удушающих слез.       — Все будет хорошо… все будет хорошо. — бормотала она себе под нос.       Вернувшись в зал, она застала хриплый голос играющего саксофона, подхваты виолончели, звучность фортепиано и слабо улыбнулась. Однако в одиночестве она пробыла недолго, и знакомый голос окликнул ее. Это был Ягер, уже развеселившийся и захмелевший. Анна не сразу заметила в его руках бархатную коробочку и сначала хотела разобрать его пьяный разговор. Он вновь вел себя фамильярно, пьяно улыбался, и Анна ощутила брезгливость.       — О, Анна, опять это Ваше выражение… словно я для Вас ничто. Ну, впрочем, ничего неожиданного. Признаться, я был удивлен Вашему визиту, но… — он протянул коробочку и открыл ее, — не мог же я оставить Вас без подарка.       Анна разок взглянула на жемчужное ожерелье, что величественно лежало в коробочке и осмотрелась: на них вновь глазели заинтересованные гости, некоторые даже перестали танцевать. Она невольно вспомнила свое очередное унижение, тоже связанное с жемчугом…       — Вам не нравится? — невинно спросил Ягер, расстроившись.       Она удивилась его растерянному виду, однако яркий запах коньяка ее отрезвил. Не дождавшись ответа, Ягер вынул ожерелье, зашел ей за спину и одел; Анна почувствовала, как оно плотно прилегает к шее, подобно удавке, и он намеренно усилил, подтянув его, и застегнул.       — Что же это, мой ошейник? — нетерпеливо спросила Анна и услышала его пьяный смешок.       — Так Вы всегда будете знать, кому принадлежите… — почти угрожающе протянул Ягер, и она отпрянула от испуга.       Он усмехнулся и вновь принял невинный вид. Они глядели друг на друга не более минуту, пока посторонний голос не отвлек их.       — Фрау Ягер! Мне нужна фрау Ягер! — пробиваясь сквозь толпу, громко оповещал молодой человек, неся в руках большую черную коробку.       Его толкали и он с трудом выбрался. Анна махнула рукой, и он радостный подошел к ней.       — Фрау Ягер?       Анна кивнула, заметив недоуменный взгляд Ягера.       — Для Вас подарок, — он протянул коробку, перевязанную белой лентой, — прошу, примите. Вот записка.       На коробке под бантиком была записка и, раскрыв ее, Анна узнала каллиграфический, отличный от остальных, почерк Феликса.

«В Вас намного большее Одиллии, чем Вы думаете.»

      Сняв бант и раскрыв коробку, Анна, удивившись, обнаружила черную, украшенную сверкающими камнями, балетную пачку, пуанты и два черных пера.       — О, теперь мой отец делает Вам подарки… — злобно процедил позади стоящий Ягер, — удивительно чем же Вы его завлекли?..       — Верно, тем, что Вы не сумели разглядеть… — небрежно бросила она, даже не обернувшись.       Ягер тяжело вздохнул, не замечая приливающей краски, и схватив ее за локоть, насильно повел в центр зала.       — Господа, — громко начал он, — верно, Вам известно, что моя обожаемая супруга — бывшая балерина. Так не порадует ли она нас сегодня хоть одной балетной партией?       Ягер возбужденно взглянул на нее, удовлетворившись ее растерянностью.       — Прекрасная идея, герр Ягер! — подхватила Фредерика, вальяжно выйдя к ним с бокалом шампанского, — А что же пуанты и пачка есть?       — Есть, фрау фон Фюрстенберг! Мой отец предусмотрительно позаботился об этом. Признаться, я даже не ожидал от него такого подарка.       Фредерика захохотала и пораженные гости, подхватив настроение, стали требовать представления.       — Вы же нам не откажете, Анна, правда? - приглушенно спросил Ягер, испепеляя ее взглядом.       Фредерика насмешливо глядела на нее; среди гостей Анна рассмотрела презрительно оглядывающую ее Луизу и других, которые теперь выжидающе глазели.       — Не откажу.

***

      Странная дрожь одолела Анну, когда уже одетая в балетную пачку и пуанты она стояла за оркестром; в ее сердце поселилась напряженная решимость и отчего-то ей хотелось засмеяться. Размявшись, она забыла про ноющую стопу и взглянула в окно, в котором разглядела свое отражение: два черных пушистых пера выглядывали из пучка, а пачка, плотно севшая, сияла в приглушенном свете.       Ягер подготовился: доплатил оркестру за партию из «Лебединого озера», попросил подготовить место для будущего выступления и настроить свет. Он предвкушал и уже был доволен. Фредерика скучающе взглянула на оркестр, который заиграл и уверенно выпрямилась. Луиза встала подле Ягера, однако его вниманием так и не завладела.       Когда Анна вышла еще все было хорошо: вытянула арабеск, батман, держа плавно руки. Однако холодная техника исполнения, как она знала, никогда не впечатлит зрителя, но отпустить контроль, оказалось тяжелее, чем выносить острую боль в стопе. С ее каждым движением на пуантах стоять становилось невыносимей, однако она терпела, исполняя прыжок бризе. Стараясь изо всех сил, она мимолетно замечала равнодушные взгляды и главный заметила — его победный. И тогда что-то произошло, она и сама после не могла себе разъяснить. На секунду Анна остановилась; скрипка уже оказалась совсем впереди нее, но она, наблюдая недоуменные взгляды, слушала музыку, вздохнула и вновь исполнила бризе. Более она ничего не чувствовала, лишь помутнение и, как она после думала, помутнение рассудка. Она танцевала, более никого не замечая, и та странная возбужденность, что тревожила до выхода полностью завладела ею. Анна отпустила. Она поспевала в такт и чувствовала каждое свое движение, но словно сама была зрителем. И что-то горячее и приятное разлилось по ее венам, и она более никого не видела. Вновь остановившись, Анна ненавистно взглянула на заинтересованного и даже удивленного Ягера, выдохнула и закружила фуэте. Она вмиг забыла, что не может крутить и половины, но продолжала стоять твердо. По ее щекам струились слезы от боли, однако она крутила и считала про себя. На мгновение ей показалось, что теряет сознание, в глазах помутнело, боль усилилась, но Анна могла встретить хоть смерть прямо здесь, но достояла бы. Последние вращения, и она с силой срывает с шеи подаренный жемчужный ошейник и слышит, как десятки жемчужинок рассыпались по полу. Музыка резко затихла, и Анна остановилась. Гости выглядели непонимающими и пораженными; Фредерика оценивающе разглядывала Анну, но теперь без насмешки, а Ягер испепелял ее разъяренным взглядом. Уставшая, она почувствовала, как по лбу спустилась капелька пота и дьявольски засмеялась, как обезумевшая. В такой тишине ее смех звучал почти угрожающе. Расправив руки, она поддалась вперед и низко поклонилась, со злобной улыбкой, наблюдая за Ягером.