Баллада

Барбатос тогда не знал Сяо и, тем более, других якс. Он был лишь молодым богом, только обрётшим своё тело и силу. Он изо всех сил поднимал Мондштадт, отстраивал его вместе со своими людьми, усмирял ветра и тосковал по своему дорогому другу. По барду со звонким и чистым голосом, с ярким, обжигающем пламенем в сердце и мягким, нежным теплом во взгляде. Тогда бог свободы тосковал по тому, кого считал своей первой любовью. Те чувства были яркими, горячими, захватывали его с головой и вертели, кружили, желая поглотить полностью. И, если бы не восстание, он бы сдался. Отдал бы себя на милость тех чувств, признался бы в любви и, возможно, лишь возможно, был бы принят. Но молодой и отважный бард погиб. За заботами и делами поначалу практически нестерпимая тоска и тупая боль в районе груди медленно слаблели, становясь глуше. Ведь Баратоса поддерживали могучий Двалин и немного отстранённый, но старательный и умный Андриус. Ведь Барбатоса поддерживала отважная Амос и тот рыцарь, что собирал людей по тавернам и домам, уговаривая их выйти на поле боя за свою свободу. У него ладони были большие и тёплые, взгляд, по цвету напоминавший закат в тот день — такой же алый и горящий, но нежный и мягкий. У него улыбка была тонкая, словно мираж, но всегда немного усталая. Говорил он голосом низким, рокочущим, словно кто-то ворочает огромные камни и буква «р» у него всегда выходила рычащей, будто он дикий зверь. Смеялся раскатисто, от души, неизменно укладывая руку на живот и чуть наклоняя голову вниз. Его волосы, по цвету такие же, как глаза, завивались в крупные, аккуратные кольца и были бесконечно мягкими. Барбатос любил смотреть на его лицо, бледное, словно снег, с аккуратными, чёткими чертами, резкими в скулах, линии подбородка и носа, в разлёте бровей, и плавными в губах и глазах. Глядя в его глаза, неизменно тёплые и нежные, Барбатос вспоминал тот день. Вспоминал улыбку барда, ещё живого, горящего и радостного и бледную, дрожащую улыбку его же умирающего. Рыцарь будто бы читал его мысли. Он видел это в его глазах, замечал чуть опустившиеся уголки губ и обнимал. Руки у него были словно каменные, но объятия были нежными, мягкими, как он сам. Успокаивающими, защищающими. И Барбатос с радостью и благодарностью нырял в эти объятия, укладывал голову ему на плечо, прикрывая их от всего мира своими крыльями. Он наслаждался теплом человеческого тела, ладонью, мягко поглаживающей его по спине и млел, таял от этой нехитрой, но искренней ласки. А потом, однажды, во время таких объятий, он поднял голову, упираясь подбородком в грудь рыцаря, внимательно его рассматривая, пытаясь отыскать что-то в опущенном на него взгляде и мягко, неуверенно, немного напугано, коснулся его губ своими. Люди ведь так выражают свою благодарность? Свою любововь? И рыцарь, поначалу удивлённый и растерянный, так же робко и неловко, ответил ему. Им обоим нужно было тепло. Им обоим нужно было быть любимыми. Ведь они любили одного человека. Ведь они потеряли его. Теперь, после дневных забот, Барбатос возвращался в дом рыцаря, получившего титул «Закат» и, с уставшей улыбкой, усаживаясь к нему на колени, укладывая голову ему на плечо и утыкаясь лбом в шею, чувствуя эти мягкие, тёплые объятия, он обнимал в ответ. Но человеческая память короче, чем у богов. Тоска и горе рыцаря забылись, ушли, вытесненные делами и проблемами. Однажды, зимой, к нему пришла любовь. Девушка мягкая, но отважная, шедшая тогда в бой с вилами, со звонким смехом и яркой надеждой в глазах, играючи, не заметив того, украла сердце рыцаря. Барбатоса больше не ждали тёплые объятия. Раскатистый смех и широкие, нежные улыбки теперь были лишь для неё. Не для него. Жаркие, полные почти что отчаянной страсти ночи, остались в прошлом. Кто откажется быть любимым богом? Люди тщеславны. И, порой, когда любовь божеств становится им в тягость, они разбивают их сердца, неумело смягчая удар убедительной ложью о том, что им жаль. Тогда Барбатос уже знал, что такое слёзы. Знал их вкус и отчаяние, боль, которая заставляет их течь из глаз. Но тогда он отчего-то не плакал. Тогда он взял в руки лиру и, легко перебирая струны, сочинил свою первую балладу. О любви, конечно же. Веками эта баллада считалась красивейшей из всех и Барбатос пел её на свадьбе рыцаря и девушки. Тогда он считал, что уже познал любовь. Он даже не представлял, насколько ошибался. Ведь к нему любовь пришла иначе. Не красивой, морозной зимой, во время снегопада. Не звонким смехом и яркой улыбкой. Не в молодом городе, кипящем в преддверии праздника. К нему любовь пришла на поле боя. Свалилась на голову с отборными ругательствами, яростным рыком и быстрыми взмахами нефритового копья. Его настоящая первая любовь была столь же безнадёжна и безответна, как и чувства к барду. Его любовь была не звонкой девушкой, полной надежд. Его чувство была не мягким, лёгким и тёплым. Его чувство изнутри рвало ему грудь, бессердечно давило сердце и кромсало внутренности. Его любовь — Алатус — уже был сломлен, переломан и перемолот жизнью и жестоким богом. У него душа — выжженное пепелище, полное сожалений и раскаяния. У него в глазах — Бездна, отчаяние и тоска. У него улыбка тонкая, горькая и злая. И Барбатос чувствовал его боль как свою. Хотел подойти, обнять, так мягко и нежно, чтобы защитить и успокоить, как когда-то обнимали его самого. Но Алатус гордый, он не нуждается в сочувствии и не желает принимать помощь, так что Барбатос просто стоял в стороне, смотрел, непроницаемым, как и полагается богу, взглядом, пока внутри его нутро выло и билось, желая утешить и защитить. И тогда, в разгар войны, он пишет ещё одну балладу о любви. За свои годы он написал много баллад, но о любви была лишь одна. До Алатуса. И тогда его баллада пошла по свету. Она была немного отчаянной, капельку горькой, болезненной, но прекрасной. Она засела в сердцах людей, ведь любовь, она именно такая — жестокая и болезненная. Ведь нет ничего страшнее любви. Ведь от любви к своим людям Декарабиан окутал Мондштадт ветрами. Ведь от любви к Амос, он не заметил её лжи и был предан. Ведь от любви к небу, песням и свободе погиб бард. Ведь от любви Барбатос страдал. Ведь Алатусу нужен был мир, покой и искупление его грехов. Не любовь. Вернее не любовь Барбатоса. Алатус жаждал любви своего бога и господина, но Моракс, сильный и могущественный, не замечал любви Алатуса, как сам Алатус не видел чувств Барбатоса. Моракс защищал свои земли, строил город своей мечты и одерживал победу за победой. На Алатусе, как в прочем, на остальных яксах и адептах, прибавлялось шрамов, но Моракс, сияющий в своей славе и величии, не замечал этого и шёл к своей цели. Своими каменными копьями он сражал богов, менял ландшафт и, победив бога, просто покидал поле боя, оставляя якс и адептов самостоятельно разбираться с адептами врага. Барбатос же был проще. Он, словно сокол, падал с небес, в гущу врагов, поднимая секущий ветер, яростно размахивая своими крыльями, кромсая врагов на куски, пачкаясь в алой крови, получая раны и шрамы. Ведь за свободу надо бороться. И он отдаст всё ради свободы Мондштадта. Моракс, глядя на него после боя, мрачного и красного с головы до ног, осуждающе качал головой. Руккхадевата, с мягкой улыбкой, глядела на новые раны. Эи хмуро осматривала его и хмыкала, ведь, по её мнению, его стиль боя был так себе. И изредка бывавшая в лагерях Макото, бледнея и бормоча что-то, что по её мнению должно было вразумить Барбатоса, умело бинтовала его раны. Свои раны и шрамы Барбатоса волновали мало. В конце-концов он мог в любой момент изменить свою телесную оболочку, убрав изъяны. Но Алатус так не мог. И, однажды, Барбатос не выдержал. У него дёрнулся глаз, он досадливо хмыкнул, выпросил у кого-то бинты и флягу воды, а затем, оттолкнув прочих якс, пытавшихся мирно уговорить Алатуса пройти к лекарю, просто надавил на плечо строптивца, сажая его прямо на землю и разрывая рубаху, которая не спадала с него лишь чудом. Он молча и хмуро, с капающей с крыльев кровью, промыл раны Алатуса и забинтовал их, строго наказав не снимать бинты и пригрозив в случае непослушания, сделать с яксой что-то ужасное. Конечно, стоило ему отойти к другим Архонтам, как Алатус с яростью сорвал с себя бинты, расправил плечи, бередя раны и, крепко сжимая своё копьё, зло пошёл прочь. Барбатос легко пошевелил крылом, поднялся лёгкий ветер и Алатус повалился прямо в руки Бонанас, тут же начавшей его лечить. Любовь Барбатоса была горькой и злой. Болезненной и тоскливой. Ведь Алатус жаждал признания и внимания лишь от Моракса. И потому Барбатос рассказал о своих чувствах в последний момент. Когда война окончилась. Когда он, с Андриусом и Двалином, должен был возвращаться в Мондштадт. Алатусу уже тогда полюбились Тростниковые острова. Он сидел, глядя на луну, вслушиваясь в плеск волн и шорох тростника. Он не услышал, как Барбатос приземлился и, мягко ступая, подошёл к нему со спины. Он крупно вздрогнул, тут же вскакивая и хватая копьё, стоило ему услышать голос Бартаботса. А потом, когда до него дошёл смысл слов, сказанных легко и даже как-то буднично, он, от потрясения, отступил на пару шагов назад и замер, глядя с шоком и ужасом. Тогда Барбатос сказал «Я люблю тебя». Тогда Алатус, напуганный, поражённый, сам не успев подумать, спросил: «Почему». И Барбатос, легко улыбнувшись, пожав плечами ответил: «Просто ты удивительный. Я не требую ответа на своё чувство, просто знай об этом», а потом, улыбнувшись нежно и тепло, уже развернувшийся, чтобы улететь, Барбатос, как бы между делом, добавил «Та баллада. Она для тебя» и, легко взмахнув крыльями, улетел. Он боялся услышать ответ. А Алатус, глядя в тёмное небо, высматривая в нём Барбатоса с его белоснежными крыльями, тихо спросил: «Если однажды я буду готов и отвечу тебе согласием?». Он услышал издалека лёкий и звонкий смех и ветер донёс ему в уши тихий, смешливый шёпот: «Боги любят лишь однажды. Так Руккхадевата сказала. Не обременяй себя этим. Живи для себя и будь счастлив». А потом Барбатос вернулся в Мондштадт и передал власть людям. Алатус терял своих братьев и сестёр одного за другим. Он скорбел, винил себя и запрещал себе думать о счастье для себя. Думать о Барбатосе. Но, потом, спустя века, пришла путешественница. Она, сама того не поняв, открыла Сяо глаза. И тогда, стоя на крыше постоялого двора, глядя на луну, которая с того дня так и не изменилась, неуверенно кусая губы, он тихо дал свой ответ: «Я люблю тебя». И в тот же миг, с лёгким порывом ветра, растрепавшего волосы Сяо, перед ним возник Барбатос, тут же уложивший свои ладони ему на щёки и ласково прижавшийся своими губами к его. Сяо обнял его, ещё висящего в воздухе, опуская на землю и прижимая ближе к себе, чувствуя, как его обнимают в ответ. Мягко и нежно, защая и успокаивая. Сяо неловко, совсем неумело, отвечал на поцелуй, жался ближе и обнимал крепче. А потом Венти оторвался от него и, не отнимая ладоней от лица Сяо, взволнованно, восторженно и нежно-нежно прошептал ему в губы: — Я люблю тебя, Сяо, — а потом тихо расхохотался, утыкаясь лбом в плечо Сяо и устало пробормотал: — Все силы потратил, чтоб так быстро сюда добраться. Ты не обидишься, если я немного посплю? Тут есть кровать? Сяо кончиками пальцев провёл по его волосам и тихо, с необыкновенным теплом в голосе ответил: — Ты ждал меня веками. И я подожду пару часов. Венти в ответ лишь крепче обнял его, легко чмокая в щёку и снова повторяя: — Люблю тебя. Уже накрывая сонного Венти одеялом, Сяо вдруг неожиданно спросил: — Та баллада? Она правда для меня? Венти, переплетая их пальцы, в ответ тихо пробормотал: — Кроме первой, все мои баллады о любви — для тебя и о тебе, мой дорогой Сяо, — а, после, сразу уснул, так и не выпустив ладонь Сяо из своей.