не верит

      скарамучча не верит. слышит, как на частые вопросы гостей чайника «почему ты всегда в эпицентре каких-либо неприятностей?», итэр отвечает извечное:       — видимо я в немилости у судьбы, — чешет затылок и улыбается, так очаровательно, что остаётся только вздохнуть устало и махнуть на это рукой.       не верит, потому что видел собственными глазами…       видел-видел-видел-виделвиделвиделвиделВИДЕЛ!!!       но господи, да кто ему, всегда такому противному и мутному типу, который тенью ходит за путешественником, поверит? он и сам себе не верит.       совсем не верит.       как мог итэр, такой извечно ласковый и мягкий, быть… таким?       у скарамуччи просто нет сил верить. закрадывается мысль, что верить золоту чужого взгляда опасно. не верить тем более, потому что животный страх свеж в памяти. скарамучча никогда так не боялся.       и с каждым пересечением их взглядов он убеждается всё больше — у них появляется безмолвный договор о молчании.       небольшая деталь о путешественнике за его жизнь? скарамучча пожимает плечами, унимая дрожь в пальцах. неплохие условия.       но только он не рассчитал, что теперь спать по ночам не получается. ни в чайнике, ни у костра.       каждый раз он слышит тихий шелест чужих одежд и из-под полуприкрытых век видит, как итэр плавными шагами уходит в темноту, будто растворяясь в ней.       он проклинает себя и всё равно каждый раз следует за ним, как слепой котёнок, полагаясь только на ощущения.       без привычной шляпы, в одних шортах и облегающей сетке, по сути, ничего не прикрывающей, он блуждает меж деревьев, ища под ногами помятую траву, даже зная, что это бесполезно.       всё равно как-то выходит к нему, стоящему у обрыва: с босыми ногами и распущенными волосами, в одной лишь белой рубахе, обдуваемому ветром со всех сторон и приглашающе раскинувшему руки навстречу стихии.       замирает в паре шагов, вздрагивая всем телом, когда на него оборачиваются пустые белки чужих глаз.       скарамучча не чувствует ни капли враждебности. только интерес.       слышит мелодичный щелчок пальцев.       — разве не красиво? — итэр (?) заливается хохотом, таким непривычным, таким отталкивающе-приятным, таким безумным хохотом, что скарамуччу снова начинает съедать страх и сворачивающееся в животе отвращение.       потому что итэр, с восторгом и смехом, наблюдает за тем, как горит лес.       там, внизу обрыва, где деревья трещат огнём, и в воздух поднимаются клубы дыма.       «всего лишь», — успокаивающе раздаётся в голове, но скарамучче от этого не легче.       скарамучче хочется проснуться, увидеть того итэра, который не смотрел на него днём с молчаливой угрозой.       — ну что ты, — чужие пальцы оказываются горячими до невозможности (дёргается и жалеет, что не накинул остальную часть своего гардероба). он чувствует их на собственной щеке, стараясь не думать, что в месте приносновения ему как кожу прожигают. — это просто дань традициям.       (в чужом отсутствующем взгляде мерещится обожание вперемешку с нежной насмешкой.)       хочется шипеть и злиться, но чужие губы тоже оказываются горячими. такими, что скарамучче и скулить хочется тоже.       и он правда хочет — совсем по-настоящему — избавиться от чувства непонятного восхищения, этим ещё более непонятным существом, засевшего на подкорке сознания и одним своим существованием вызывающим страх.       но не получается. совсем-совсем.       только, из раза в раз, прятать восхищение в самую глубину, давая волю страху.       потому что так ощущается правильней.       ведь все испытывают страх перед теми, кто одним своим видом заставляет коленки дрожать, верно?       (конечно верно, но скарамучча себе не верит, поэтому из раза в раз, даёт делать с собой всё, что чужой душе хочется, и лишь заполняет пустеющую голову переливами незнакомого смеха).