брюшко, набитое снегом и обидой

жаль ли мне?

Пора в то время была тяжёлой. Ненавистный городскими снег быстро собирался под окнами, на горках, за домами и рёбрами, – в общем-то, везде, где только можно. Обычно так не бывает: слёзы умирающих птиц, лишённых крыльев, растворяют сугробы, как соль, а сами бедняжки падают в мёртвенно-колючие ловушки страшных деревьев, будто плюшевые игрушки. В ожидании новогоднего чуда дети с мечтами-галактиками под кожей, вечно кружащиеся снаружи, не всегда замечают животную кровь на кирпичах вокруг берёз. Когда-то беленькие с красивыми чёрными крапинками стволики искривились, смешались с грязью и разочарованием живых пташек. И мальчик по ту сторону оконного стекла, глазея на украшенный радужными шарами серый мирок с самых небес, видел лишь тех живых и испачканных пернатых; бездушные, уродливо скрученные и вскрытые никогда под ногами случаем не путались. Верные – сейчас же разгневанные и раздражающе весёлые внизу, – друзья говорили, как хоронили побитого воробушка под кустами. Снег накрывался жгучим одеялом, земля пичкалась через открытый клювик в дырявый желудок, глаз вовсе не было. Он тогда плакал, лишь представив это, начал разглядывать обратную сторону медали. Он тогда обиделся, ведь ему было жаль. Правда жаль? Сейчас тоже обижен, но не на мир, а на себя. Всё думалось, почему же так отвратно поступил, ответ долго не находился. Коротенькие пальцы, обмотанные в розовую ёлочную мишуру через каждый – она вся такая пушистая, щекочет, – потянулись к пластиковой ручке окна, открывать не смел. Большие глаза в миг наполнились, когда до мальчика донёсся смех ребятни там, на детской площадке, походящий на визг. Его гулять не позвали, а ножки всё никак не донесут дальше входной двери квартиры. Солнце сквозь тёмные облака видно не было, может, совсем немного, и то, если приглядеться. Соседские детишки – среди них друзья и одноклассники, мальчик всех их знал, – одеты забавно: бегали в больших чёрных и всего-то двое в зелёных и синих куртках, разноцветные шапки во время игры в салочки нелепо сползали на покрасневшие лица, на которых растянулись улыбки во все зубы. И только один сидит на лавочке, откинув в сторону ногу, и наблюдает за остальными. – Хёнджин, – догадался мальчик. Для них здорово ощущается зима, предновогодняя пора. На качелях лежат фасовочные пакеты, а в них виднеется что-то оранжевое и коричневое. Наверное, стащили из кухни мандарины и ржаной хлеб. Хнык. Им и вправду весело без него. – Феликс? – за спиной раздаётся встревоженный голос. Это мама. – Ты плачешь? В ответ мальчик лишь качает головой, не отрываясь от окна, а потом подтягивает ножки. Иголочки искусственной ёлочки рядышком пускали в дрожь, почти саднили пяточки, окутанные в тёплые носки, розовая мишура – ручки. Женщина недолго стояла в тишине, видимо, наблюдала за сыном. Усмехнулась: – Так ты украл украшения? И не стыдно тебе перед ёлкой в гостиной? – Эта тоже хочет быть нарядной, – наконец подаёт он голос, почти шёпотом. – Хорошо, – снова пауза. – Ей, как и нам, не терпится встретить Новый Год? Спроси-ка. Феликс неохотно склонился к самой макушке, где сверкает под светом лампы пластмассовый шпиль со звездой на нижней части круглой формы. Долго смотрел и беззвучно сказал ей: – Ты со мной заодно. Мы не хотим праздника. Отодвинулся, будто бы получив ответ, обратился к матери: – Она сказала, что не хочет. – Правда? Ни праздничного ужина, ни фейерверков, ни подарков? Снова подался вперёд, на этот раз смотрел с неуверенностью. – Только подарков, – мальчик поджимает губы, потому что, как бы не был обижен на себя, от новой игрушки отказаться не мог. – Вот здесь они будут, – указывает пушистым пальчиком под ёлочку. И почему-то собственная наглость его совсем не устроила. Он в миг нахмурился и пробежался глазками-бусинами по шумной кучке детишек, которые всё ещё бегали. Искал кого-то. – Чанбин гулять не пошёл? – спросил от нетерпения, хоть и тяжело ему. Старшего брата тоже разочаровал. – Я думал, мы будем вырезать снежинок, но даже на кухне его нет. Мать не ответила, и ясно, почему. Она знает. Это десятисекундное молчание выбило всю надежду на понимание с её стороны, поэтому, протяжно вздохнув, Феликс провёл пальчиком по стекловидным шарикам в коробочке на стуле рядом. Весь напрягся, пару раз укусил острыми зубками нижнюю губу, свесил одну ножку. Игрушки были такими красивыми, каждая отличалась: одна цвет имеет странный, другая мелкими узорами расписана, третья – формы необычной; нет среди них одинаковой, хочется рассмотреть все детали поближе. Вспомнились безногие и безрукие солдатики, которые он где-то спрятал. Подумал, было бы славно спрятать их в ветках неживого деревца, может, среди остальных игрушек он не почувствуют себя одиноко? – Милый, не грусти так. Скоро праздник, радоваться нужно, – голос женщины нежен, в другой ситуации мальчик прослезился бы от любви к ней — сейчас впору плакать только из-за испорченного настроения по своей же глупости, вине. – Не хочу, – вновь наклонился к ёлке, слушая, как скрипит дверь. Крохотное сердце, кажется, проворачивает несколько трюков на месте, Феликс вдруг растерялся, взглотнул. – Мам, – женщина остановилась, вопросительно взглянув на сына. — Ёлочка сказала, что я не заслуживаю подарков.

☆

Следующие несколько часов мальчик сначала провёл на кухне: пытался помочь бабушке и матери с готовкой, но расстроился из-за неудачного фруктового салата, потому стащил тарелку в гостиную, хмуро уплетая яблоки и бананы перед телевизором. Потом решил поиграть в подай-принеси с отцом, который чинил радио на балконе – с этим также не справился. Старшего брата до самого вечера не видел, что ещё больше насторожило. Фрукты кончились, а болтовня ведущих в экране – нет. Такие нарядные, счастливые, за ними пышная ёлка, огоньки и свечи, и Феликс смотрел на них подозрительно, будто не верит, что сейчас можно чему-то радоваться. Каким образом? Он ведь совсем один, без друзей и настроения! При одной мысли наворачивались слёзы – удавалось притупить их только резкими движениями и порывом "гнева". Разлёгшись на цветочном диване, мальчишка болтал ножками, пока искал канал с мультфильмами, а взгляд его часто бегал по коридору в ожидании Чанбина. Цветная бумага так и лежала на пустом столе рядом – Феликс думал, что они всё же сделают пару снежинок и приклеют на окна. Но его нет. К тому времени женщины объявили с кухни о том, что блюда готовы, отец наконец явился с балкона весь чумазый и раздражённый, а брат так и не пришёл. – Ну где же он? – младший начал волноваться. Его даже Чанбин бросил? Проходит ещё пара часов. Глава семьи упал на место, где прежде лежал сын, а тот переместился на красный коврик со всякими непонятными орнаментами, играясь с принесёнными из комнаты машинками и чухчукая. Бабушка сидела на стуле у окна, рассматривала дома и прохожих с лёгкой улыбкой, ловко вязала новые носки для внуков. Мать металась из стороны в сторону то с серёжкой, то с расчёской, то с туфлёй в руках. До Нового Года оставались жалкие четыре часа, поэтому готовилась во всю. Феликс думал о мёртвых воробушках, о том, как посмел кинуть в ногу Хёнджина кусок кирпича, как отвернулись от него все друзья. Без старшего брата тихо и скучно. Мальчику совсем одиноко. Вдруг до него доходит щелчок входной двери. Счастье и надежда накрыли его по голову, он совсем забыл о том, как тух под колючей ёлкой и собирал иглы, пока вёл искалеченные автомобили, и со всей дури побежал в скудно украшенную прохожую. Получил за это упрёк от бабули в стиле: "Упадёшь сейчас!", но останавливаться не стал. Чанбин тем временем раздражённо снимал свои ботинки, буркал себе что-то под нос, а после прямо-таки выбросил куртку в шкаф с остальной верхней одеждой. Аккуратность ему с рождения не дана, с возрастом всё больше походил на такого же неуклюжего отца. Итак хмурый он помрачнел, увидев пред собой рожу братца, который пытался отдышаться – бег совсем не по его части. Образовалась напряжённая тишина, а Феликс подумал, что улыбаться, как ни в чём не бывало, – слишком глупо. Рассеяла неловкость мать, выглянувшая из кухни. – Где был? – Чана провожал, – коротко ответил старший и попробовал пройти мимо растерянного брата. – Ясно. Иди переоденься и не смей приходить на кухню. – Ну ма... Женщина хихикнула, скрылась. Чанбин посмотрел себе за плечо, на спину брата, и узнал свой красный свитер. – Ты, что, у меня в шкафу копался? – Да. – Без разрешения? Феликс промолчал. Не сказать, что ему стыдно, но сейчас быть крайне честным ему вряд ли пойдёт на пользу. Пальчики сцепились, кончиками он начал нервно надавливать на побелевшие костяшки. Кажется, тревога съест его изнутри. Взглотнул. – Ты обещал, что мы будем вырезать снежинки. – Ты мне тоже много чего обещал. Разговор всё никак не идёт в нужное русло, Чанбин прекрасно понял, чего добивается младший брат, потому, лишь махнув рукой, сделал пару шагов прочь. – Прости, – наконец выпалил мальчишка, крепко зажмурившись. Старший усмехнулся, но всё же остановился. – Тебе не кажется, что ты должен просить прощения у кое-кого другого? – Да понял я, понял! Завтра пойду к Хёнджину, но не делайте так. Пожалуйста, – голос Феликса звучал яростно и жалобно одновременно; он знает, что брат не будет долго пытать его своим безразличием, но всё равно эта холодная сторона заставляла потеть и молить прекратить. – Что именно мы делаем? – Я тоже ваш друг! Вы не позвали меня гулять, ты не помог мне вырезать снежинки. Я остался один. – Ах вот оно что... – с многозначительным тоном сказал Чанбин, кивнул своим мыслям пару раз и снова двинулся дальше по коридору. Младший смотрел ему вслед так, будто бы только что унизился по телевидению и теперь обречён мотаться в грызениях совести и давлении общества – он часто видел, как в прямом эфире люди позорились. Стало совсем дурно, хочется снова заплакать. – А знаешь, – вдруг передумал парень, оказавшись в нескольких метрах от братца, – встречать год в обиде нельзя, поэтому я прощу тебя. Но ты лучше подумай: тебе правда жаль или просто непривычно тухнуть одному? И ушёл. Настроение Феликса не поднялось, праздник показался отвратительным. Он чувствовал себя побитым воробушком.

жаль ли мне?