and I know i'm a piece of shit

      — Я клянусь, мой отец угробит всех близких тебе людей, Шуджи Ханма, а потом и тебя!       — Да нет у меня никого, помимо себя, уёбище.       — Как ты мне назвал?       — Ой, ты не расслышал? У-ё-би-ще.       Одного выстрела из состарившегося револьвера 80-х годов хватило, чтобы присобачить мозги брюхастого низкорослого отпрыска местного босса якудза, только на днях перешагнувшего порог своего совершеннолетия, к слабо освещенной, покрытой десятками слоями непристойных граффити отвесной стены изолированного от злачности Кабуки-чо закоулка. Всего за поворотом — оживленный квартал красных фонарей; даже отсюда слышались зазывающие похабные стишки небезызвестных сутенёров (в одном голосе человек, с дымящимся револьвером в руках, названный убитым раннее «Шуджи Ханмой», признал старого знакомого и почти что весело усмехнулся, предвкушая скорую встречу) и обсуждение насущных вопросов проституток — они, как мотыльки, слетающиеся к свету, часто избегали слабо освященных переулков по отдельности, но Ханма недавно стрелял завернутую в пятисеновую банкноту шмаль у проходящих здесь же десятью минутами раннее двух легко одетых девочек лет пятнадцати на первый взгляд — красивый блеф для многочисленных извращенцев, грезящих побывать в невинных девочках подросткового возраста. Ханма как сейчас помнил, что макияж одной из них, невысокой пухлогубой блондинки, был откровенно, самым вульгарнейшим образом, смазан — рубиново-красная помада следом очерчивала линию до острого подбородка, который она горделиво — совершенно мало свойственно для путаны — задирала как можно выше, — самокрутка, выкуренная Шуджи, была полностью клюквенного цвета (он только надеялся, что его боксеры вскоре тоже будут запятнаны точно таким же — Ханма заслужил).       Бездыханное тело с глухим ударом рухнуло на влажный, уже успевший опачкаться кровью, асфальт. Ханма проследил за фееричным падением своей жертвы и, запихнув ствол в набедренную кобуру, достал из помятой пачки Мевиус из кармана потёртой наёмничей — а Шуджи Ханма был никем иным, а именно наёмником — куртки, не менее повидавшую жизнь мятую сигарету — последнюю в пачке. Она сразу же оказалась зажата меж двух рядов зубов мужчины. Чтобы найти там же совершенно новую коробочку со спичками понадобилось чуть больше времени — Шуджи совершенно по-детски удовлетворенно усмехнулся, нащупав шероховатую поверхность из красного фосфора, и незамедлительно зажег фитиль. Излюбленный вкус никотина, при первой затяжке, горечью обжег ротовую полость — глаза блаженно прикрылись, прежде чем наёмник, наконец, вновь обратил свое внимание на медленно холодеющее тело в ногах. Помятая сигарета вновь держалась лишь благодаря сомкнутым сухим губам, пока Ханма, схватив покойного под обе руки, оттащил того к стенке, удобно усадив спиной облокотив покойного к стене.       Шуджи Ханма, длинноволосая дрыщавая шпала под два метра ростом, двадцати восьми лет от роду, всю свою долгую (а она — он готов был клясться — действительно таковой являлась) жизнь был ужаснейшим человеком. С самого детства его бытие в этом мире пошло по кривой дорожке: в шесть с хвостиком лет он впервые сбежал из родительского дома, в шесть с половиной вернулся, чтобы через три года, в девять, забить до четвертой степени инвалидности очередного материного любовника, наркодилера, чужими молитвами не загремев в детскую исправительную колонию, в десять осознать, что нисколько матери он этим не помог — именно тогда он нашел её разлагающееся тело, покрытое трупными пятнами, следами иголок и отцовскими побоями по всей физиономии (даже когда она ещё была способна существовать, на ней не было живого места) в сыром подвале —, а в двенадцать перерезать глотку отца, профессионального алкоголика — Шуджи сомневается, что вообще когда-то видил его трезвым. После всей пережитой им жести, следующие четыре года жизни прошли как на иголках: даже будучи подростком, Ханма отлично понимал, что едва ли удастся как-то собственноручно сокрыть убийство и избежать законного (хотя, сказать по правде, в Кабуки-чо законом пахнет мало) наказания. Кажется, у этого ребенка был ангел хранитель, ведь горе-отца-алкоголика не искали даже — когда через три года в старом неиспользованном сарае соседского дома совершенно случайно нашли целый скелет, по отлично сохранившейся челюсти опознав в нем господина Ханму Иошайо, виновник произошедшего уже был под крылышком безызвестной банды, лидер которой, однако, имел тестные связи с якудза. Благодаря этому, даже когда малочисленная группировка распалась из-за внутренних разногласий, в шестнадцать Шуджи стал живой легендой — печально известным Богом Смерти с Кабуки-чо.       — Ай-яй, какой же ты проблемный, Хизэо, — Чуть ли на заливаясь смехом проворковал Шуджи, смотря на открытые, совершенно стеклянные, глаза убитого, — Я выслеживал тебя три месяца, а нашел именно сегодня, — Тонкие указательный и средний пальцы поместили меж собой сигарету, пока тощее тело наёмника приземлилось на корточки прямо рядом с трупом. Ханма выдохнул дым прямо в лицо своей жертвы и добавил, — Знаешь, будь я параноиком, я бы подумал, что это что-то да значит!       Сдержанности Шуджи хватило на совершенно короткий промежуток времени — совсем скоро он приземлился задницей по правую руку от усопшего и расхохотался. Звонкий смех с упоительным искренним придыханием пронесся по всему безлюдному переулку, нарушая гробовую тишину:       — Сука-а-а, — Сквозь несвязные звуки всё же ещё была возможность выделить что-то членораздельное. Голос Ханмы звучал истерически-сломлено и, находись с ним живой человек, он бы обязательно употребил слово «несчастно». Однако, около наёмника был лишь свежий труп, с подбородка которого стекала пена, неизвестного происхождения, — он вряд ли имел вообще хоть какую-то возможность оценивать состояние своего убийцы —, а смех Шуджи всё больше и больше напоминал припадок. Всхлипы принимали устрашающую форму стонов боли, всё сильнее искажая приятный баритон, — Что я, блять, должен сделать, чтобы ты в покое меня оставил, а?       Тихое «пожалуйста» сорвалось с губ, когда слезы побежали по тощим щекам, подчеркивая линию скул. Шуджи устало откинулся на сырую стену, граффити на которой недавно разглядывал, с интересом обнаруживая свеженькие тэги дилеров мефедрона и эротические, максимально убого сексуализированные женские тела, накаляканные подростками — именно ими. Ханма был уверен, сам когда-то ощутил на себе детство во всех его красках в квартале красных фонарей. Его тяжелая голова затылком ощутила холод от ровной поверхности, а глаза непроизвольно прикрылись. Дикая пульсация в висках, импульсами била во все органы чувств: глазные яблоки болели дико, казалось, наливаясь кровью, а не горькими, болезненно солёными слезами; носом его будто приложили о землю — привкус железа ощущался в носоглотке — ни вздохнуть, ни выдохнуть; во рту стало совсем сухо, хотелось собакой высунуть язык и черпать те жалкие частицы водорода во влажном воздухе; а в ушах звенело.       Хизэо Нагаи — обычный офисный планктон, которому не посчастливилось родиться в семье босса якудзы и знаменитой фотомодели, точно также, как Ханме Шуджи не повезло родиться в семья алкоголика и наркоманки. Было бы просто завидовать, казалось бы, обеспеченному молодому, только отпраздновавшему свое двадцатилетие человеку, если бы не знания, полученные за десятилетия работы рука об руку с якудза. Ханма не понаслышке знал, какие люди стоят у верхушки в данных преступных синдикатах — его лично держали на волосок от смерти, когда он своевольничал. Слухи о действительно крупных группировках и вовсе пугали — например, некий Фолькванг как течную суку прогнул под себя весь Токио, постепенно заострив лыжи и за пределы столицы, намереваясь трахнуть всю страну. И, по прогнозам Шуджи, несмотря на то, что люди, на которых он работал, не хотели этого признавать, поджав хвосты, надеясь на то, что преступники допустят хотя бы одну стратегически важную ошибку и развалятся сами по себе, изнутри разрушив идиллию сильнейшей преступнейшей группировки, у Фолькванг были все шансы перерасти порог организованной преступности и подогнуть под себя правительство. Другие синдикаты якудза дрожали от страха и трепещали при упоминании своих старших братьев, но старательно это скрывали — Ханма даже находил это забавным какое-то время, несмотря на то, что опасения их были действительно оправданными. Пару лиц, подозреваемых в связях с Фольквангом, имели головокружительную репутацию — по крайней мере те, о ком был осведомлён Шуджи. Семейство Шиба, брат и сестра, имело модельное агентство с дочерними компаниями разбросанными и за пределами Японии. Хаджиме Коконой владел крупнейшей IT-компанией, чуть ли не монополией лежавшей на всей стране. Звучало, как казалось Ханме, довольно престижно. Только потом он узнал, что Юзуха Шиба отсидела срок за убийство старшего брата, а Коконой был бывшим членом знаменитейших «черных» драконов. Ребром стоял вопрос, как бывшие уличные хулиганы добились таких высот.       В конце переулка вырисовался высокий силуэт — не будь разум Шуджи затуманен небольшой, но все же целой порцией марихуаны, быть может, даже он бы засуетился, не имея никакого желания попадаться лишний раз на глаза случайному свидетелю. Но сейчас он был на грани прихода, и поэтому мог лишь обреченно пронзить приближающуюся фигуру заинтересованным взглядом, тыльными татуированными сторонами ладоней подтереть слезы, заведомо потушив дотлевающую папироску в луже крови, и стараться больше не думать о быстротечности времени, которое, иногда казалось, пожирало его изнутри, обгладывая тонкие кости. Чем ближе подходил неизвестный, тем больше Ханма его узнавал и понимал, что тот очень даже известный: высокий мужчина (на пару сантиметров ниже самого наёмника) с завидно широкими плечами и удивительно красивой осанкой, — пожалуй, многие факторы отличали Рьюгуджи Кена от основной массы населения Японии, но самой характерной чертой были выбритые виски и уже выцветшая с годами татуировка дракона на одном из них. Ханма сверил взглядом смольные чистые волосы, собранные в опрятный хвост, а потом спустился ниже, чуть ли не вслух усмехаясь, заметив брендовые шмотки, подогнанные каким-то из его друзей детства. Ханма сглотнул смешок и широченно улыбнулся, узнав старого товарища.       — Ого, так ты теперь со жмуриками якшаешься, мой закадычный друг? — Первым голос подал именно Кен. Он переступил с ноги на ногу, поправил розовый пиджак, подчеркивающий его плечи, и кивнул на хладнеющий труп. В ответ получив только смешок, Рьюгуджи оценивающе облизнул взглядом приземленного на пол Шуджи — в кое-то веке смотря на него сверху вниз — и невесело декламировал, — Выглядишь хуже зомби. Глаза краснючие. Дай угадаю, хуевый гашиш курнул?       — Так-так-так, — Ханме хватило пяти секунд, чтобы вытянуться во весь свой рост и вплотную встать лицом к лицу к Рьюгуджи — Кен не повел и бровью, но Шуджи соврал бы, если бы сказал, что не заметил, как на его шее набухла вена, явно демонстрируя напряжение, — Неужели это старина Доракен? Ты как, приятель? Жив? Здоров? Слышал твой голос. До сих пор девочками торгуешь?       — Слышал твой выстрел. До сих пор копейки за убийство важных шишек дрочишь?       — Люблю стабильность, — Артистично пожал плечами Ханма, — Не люблю что-то менять.       — Стабильность — это не про работу наёмника, Шуджи, — Доракен лишь несколько разочарованно покачал головой. Его ладонь нырнула в карман приталенных брюк и вскоре он достал новенький портсигар. Пойман на нём взгляд Ханмы, Кен кивнул, — Блэк энд Голд. Будешь?       Недовольно сморщив лицо, смотря на угольный папирус с золотым фильтром, Шуджи покосился на кинутую в лужу крови сигарету его излюбленного Мевиус. Последнюю из его смятой дешевой пачки.       — Ненавижу дорогие сигареты, — Честно признался он, смотря какими плавными движениями знакомый достает из другого кармана позолоченную зажигалку и чиркает кнопкой, порождая длинную линию пламени из сопло. Тонкие длинные пальцы совершенно бледного Рьюгуджи Кена аккуратно поднесли огонь к фитилю дорогой сигареты, зажатой между губами, и только после продолжительной затяжки позволил себе ответить:       — Ненавижу сигареты, — Ханма недоверчиво пронзил глазами элитную папироску, когда Доракен пояснил, — Редко курю. Только когда нервничаю, — Новоприбывший сделал ещё одну затяжку и выпустил дым прямо в лицо товарища, — Зря ты отказался.       То, где работал Рьюгуджи действительно мало походило на работу для не стрессоустойчивых. Бордель — поганое место, пропитанное запахом дешёвой смазки, спермы, мужским одеколоном и рвотой. Даже учитывая тот факт, что Доракен всё своё время, средства и силы вкладывал в обустройство приличного публичного дома, стремясь к максимально комфортным условиям для девушек и клиентов, выходило, мягко говоря, погано. Слишком большой контроль за удобством работниц приводил к недовольствам посетителей, удивляющихся, почему купленную на ночь проститутку, как оказалось, нельзя лупасить направо и налево. Отсутствие этого контроля сказывался на непозволительно поганом для товара виде — мало кто действительно предпочел бы трахать девушку с головы до пят покрытую недельными гематомами и следами от чужих ногтей и зубов. Кен со всей своей проворностью пытался ловко балансировать между двумя этими факторами, но сам факт того, что его гадюшник прозвали «ЗППП-эпицентром» о чем-то да говорил. Например о том, что сутенёр больше со своим бизнесом справиться не мог — он пытался решить этот вопрос, насколько было известно Ханме, в надежде попасть под крылышко к какой-нибудь сети борделей со своими девочками, дабы подняться на ноги, но дела шли не ахти. В прошлый раз, когда они вместе выпивали, Рьюгуджи, под шафе, поделился, что родился и вырос в этом блядушнике — умирать собрался в нем же. Но шансы на это понижались с неописуемой скоростью — быстро, но недостаточно, чтобы долго страдать от боли с одной единственной мольбой в груди: добей меня, пожалуйста.       — Видел твоих девочек, — Озвучил ход своих мыслей Шуджи, — Покуривали травку между клиентами.       — Уверен, что мои были?       — Одна такая высокая, смуглая. Другая блондинка с яркой помадой.       — «Блондинку» зовут Минори, и это парень, — Доракен устало закатил глаза и с жаждой впился губами в сигарету, заполняя свои легкие необходимым для притупления горечи, осевшей где-то в грудной клетке, никотином. Помогало скверно — лицо сморщилось на выдохе. Ханме пришлось прикусить губу, чтобы не засмеяться от этой картины, — Мне стоило уволить его после первого же инцидента с наркотиками: пичкать ими работниц — ужасная затея, выставляющая меня не в лучшем свете.       — Как давно в меню появились щупленькие мальчики?       — Ровно с тех пор, как я стал сотрудничать с Фольквангом.       — Фольквангом?       Последнее, о чем думал Шуджи — как связано внезапное разнообразие в рядах проституток с сотрудничеством с крупнейшей преступной группировкой. Фолькванг. Тот самый Фолькванг, что заставил всех нанимателей Ханмы прятаться в тёмных углах, закрывать все лицевые счета, подметать за собой следы тщательнее, чем когда-либо, лишние сто раз проверить наёмников, чьими руками они до сих пор пытались реализовывать свои дела, и вывозить своих близких за границу, лишь бы только их не настигли длинные ручища безликого лидера этого преступного синдиката? Фолькванг и старина Рьюгуджи Кен, который только и мог, что плакаться в жилетку какому-то своему другу дизайнеру-фрилансеру, подгоняющему ему приличные шмотки, и Ханме? Это просто не укладывалось в голове. Кусочки пазла не складывались.       — Я уверен, что ты слышал про них, Шуджи.       Ханме всё меньше нравилось то, в какое русло у них идет разговор. Когда Доракен сделал ещё одну затяжку, сердце — эта чертова до приступа тошноты романтизированная мышца, качающая кровь, — и вовсе сжалось под ребрами — наёмник боялся даже вобрать в себя несчастный глоток воздуха, хотя легкие ныли, оповещая о необходимости это сделать. Казалось, если Шуджи даст себе хоть немного расслабиться — его главный мотор, приводящий все шестеренки в действие, попросту взорвется: рёбра сломаются, мышцы, кусками плоти, разлетятся во все стороны, пятном крови отразившись на гребаном розовом пиджаке Кена, а ноги подкосятся. Наёмник умрет (и не то чтобы он этого боялся).       Просто…       Не сегодня, ладно? Сложно подождать один треклятый день?       — Как я мог о них не слышать? — Ханма совсем невесело усмехнулся, всем своим бытием стараясь не показывать волнения, которое, словно он был тарой, его наполняло — капля за каплей, болезненно медленно. Он в упор смотрел в чужие глаза, но боковым зрением смотрел на бедро Рьюгуджи — там точно ствол. И как он раньше не заметил? Почему не обратил внимания? — Доракен, слушай, чувак, я действительно не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Ты сорвал джекпот: у тебя теперь серьезные партёры, все дела. Может, бизнес в гору пойдет.       — Пойдет, — Очень уверенно кивнул Кен, после чего сделал последнюю затяжку и кинул сигарету на сырой асфальт, растаптывая его своими туфлями, — Теперь я — часть группировки.       — Рад за тебя…       Ханма очень громко сглотнул ком в горле. Только идиот не понял бы, что он боится. Рьюгуджи Кен, к сожалению, идиотом не был.       — Ты хоть понимаешь, что это значит, Шуджи? — Шуджи очень старался поматать головой из стороны в сторону, но вышло только слабое покачивание — наигранная улыбка до сих пор красовалась на его вытянутом худом лице, но по телу бегали выдающие его с потрохами мурашки, — Начать стоит, наверное, с… Как глупо и официозно звучит, блять. Ну, твою мать, я сбился. Прекрасно. — Доракен плюнул сарказмом прямо в лицо Ханмы, а тот даже не протер чужую кислотную слюну с запотевшего лица, — У меня был заготовленный текст, я, эм… Дай мне минутку собраться с мыслями.       — Ты из тех, кто ведёт долгий скучный монолог перед убийством? Как благородно, Доракен! В твоем стиле. — Голос предательски дрогнул, когда Ханма произносил последнее слово — оно прозвучало на несколько октав выше, чем планировалось изначально, и Кен кивнул — не понятно, отвечая ли на риторический вопрос, или в уважение смекалке приятеля.       — Ты догадался. Конечно, — Совершенно не удивился Кен, тепло улыбнувшись.       И — бинго! — Шуджи Ханма попал прямо в чертово яблочко, на котором даже не было мишени. Кто бы сомневался? Он понял, что умрёт сегодня, когда, наконец, удалось выследить Хизэо Нагаи, которому удалось увиливать от наёмничьего чутья уже не первый месяц. Ханма, ищейкой, топал по ложным следам, заглядывал под каждый камушек, тонкими длинными пальцами перебирал найденные документы (из-за них даже чуть не полетел в Бразилию, в очередной раз ведясь на уловку), а потом совершенно случайно наткнулся на этого молодого человека в излюбленном последними чертями Кабуки-чо, прогулочной походкой передвигаясь к собственной маленькой квартире. Юноша шел под ручку с какой-то девушкой — довольно прилично наряженной для этой помойки — и о чем-то оживленно ей рассказывал — тогда-то Шуджи и сел на его хвост. Парочка рассталась около заветного переулка — молодая леди наградила своего ухажера тёплым поцелуем в щеку и быстрыми шажками уцокала в район с уличным фастфудом, пока Хизэо вошел в темный заулок, где его уже и поджидал его убийца. Наёмник без особых проблем убил свою жертву, обменявшись с ним парой ласковых, а потом пришел Доракен. Некурящий Доракен, первым делом решивший закурить.       О-о-о, да кому он врёт-то? Шуджи понял, что умрет сегодня уже очень — очень — давно.       — И какой в этом был смысл? Придумывать монолог, я имею ввиду. Доказать самому себе, что ты не монстр? — Ханма тяжело выдохнул, будто бы демонстрируя Рьюгуджи, что смирился со своей участью, и ровным голосом, стирая грим клоуна с лица, продолжил, — Знаешь, первое убийство всегда тяжело даётся — по себе сужу, каюсь. Наверное, тебе будет легче это пережить, если ты всё же извинишься и объяснишься передо мной. — И именно в этот момент Шуджи опять усмехнулся и посмотрел на сутенёра испепеляющим взглядом, — Но, надеюсь, ты понимаешь, что ты сочинил всё это только чтобы подбодрить себя. Это очень эгоистично, Кен. Не благородно. Ты — монстр.       — Я знаю, черт тебя дери.       Он и так.       — Заткнись, — Предупреждающим тоном попросил Кен, — Я знаю, что тебе от этого не легче. Знаю! Также я знаю то, что несмотря на то, что ты скотина редкостная, а я мразь холодная, мы были друзьями все это время. Пусть ты вряд ли это признаешь — мне, например, потребовалось… Эм… Довольно много сил.       — Дружба? — Рьюгуджи вздрогнул от того, каким насмешливым тоном просмаковал это слово Ханма, — Кен, ты убивать меня собрался или предложение делать? Давай к сути.       — Не перебивай! — Доракен недовольно проворчал себе что-то под нос и, собравшись с духом, продолжил, — Мне действительно тяжело было согласиться на это, Шуджи, но, когда ты вступаешь в Фолькванг, выполнять поручение или нет — выбора тебе не оставляют. Мне не оставили — пан или пропал. Хотя это больше палка о двух концах… В любом случае исход паршивый, понимаешь? Мне, если уж мы о эгоизме говорим, не хочется руки морать и-       — Ой, неженка, давай я себя сам тогда пристрелю? Такой исход тебя устроит?       — Шуджи. Я больше просить не собираюсь.       — Прости-прости. Продолжай, я внимательно слушаю твою исповедь.       — Если с начинать с истоков, то ты прекрасно знаешь, как у меня в последнее время шли дела с публичным домом. Я пытался решить совершенно невозможную теорему. Не знаю, может, разработать теорию успеха, чтобы подняться среди множества конкурентов. Я, в общем, совершенно забыл, что ошибки в этом деле — недопустимая роскошь, — Кен остановился, будто и сам понял бессмысленность всего рассказа, но, не без усилий оттолкнув эту мысль, он продолжил, — Фолькванг сам на меня вышел. Они, мол, решили немного разнообразить имеющиеся компании, и поэтому выбрали самый «невзрачный» — чтоб им провалиться, столько лет работы! — бордель.       — Твой.       — Мой, — кивнул Кен, — Я, эм, не знал, что от меня потребуется не только ведение бизнеса. Не хотел полностью в это говно погружаться. А потом ебаный Тетта сказал, что…       — Кто такое ебаный Тетта?       — А, точно, Кисаки Тетта. Он, эм, лидер Фолькванга, — Единственное, что удивило Ханму за последние пять минут их разговора, это то, что он первый раз слышит о неком Тетте Кисаки. Ни семейство Шиба, ни Коконой Хаджиме не имели отношения к лидерскому посту преступного синдиката, а мужчина, имя которого вряд ли можно найти на страницах глянцевых журналов или даже в бегущей строке в СМИ, имел. Видимо, вполне успешно, прячась за широченными плечами своих именитых подчиненных.       — Так вот. Он сказал, что у некого наёмника заказали убить сынишку одного босса якудза, также владеющего пакетом акций в Тошибе. Кисаки хотел заручиться поддержкой у господина Нагаи и — это только мои предположения — отжать у него эти самые акции. Понимаешь, к чему я веду?       — Этот наёмник — я. Заказанный мальчишка — тот жмурик, — Ханма указал большим пальцем на тело Хизэо Нагаи, — Ты должен был предотвратить убийство?       — Таки нет! — Доракен псевдо-весело усмехнулся, — Кисаки со странностями — никто не знает, что у него на уме. Он сказал мне допустить убийство, а потом убить тебя, чтобы он выставил одного из членов Фолькванга героем-мстителем в глазах горюющего отца. Но это же нерационально допускать его смерть — я мог просто спасти его от тебя. Может, удалось бы вообще избежать кровопролития.       — Значит, я — жертва какого-то нелогичного плана психопата, сидящего во главе Фолькванга, решившего использовать мою смерть, чтобы втереться в доверие обоссаному боссу якудза? Ничего не упустил?       — Именно так.       — Печально. Я думал, что меня хотят убить, а не использовать. Знаешь, типа: «Ой, он уже не первый раз наступает нам на пятки. Давайте уберем его!».       — Увы.       Повисло неловкое молчание. Рьюгуджи Кен смотрел на своего приятеля так, будто тот уже был давно мерт: взгляд, способный уместить в себе лицемерный симбиоз из искренних жалости и вины, был уставлен на чужой лисий разрез стеклянных глаз, только сильнее налившихся кровью за всё время их непростого диалога. Диалога, из-за которого ничего не поменялось бы — то же самое, что говорить с трупом своей жертвы, каясь в грехах. В точности то же самое, за что Шуджи игриво поддел Доракен. «А ты сейчас не заведомому жмурику дифирамбы поёшь?», — вертелось на языке Ханмы, но тот, даже когда открыл рот, чтобы съязвить, не смог издать ни звука. Выглядел он сейчас по истине жалко — сгорбившееся высокое худощавое тело ели держалось на длинных тонких ногах, на красных глазах всё ещё можно было разглядеть очертания зрачков, которые взволнованно мячиком из игры Арканоид бегали по всеми глазному хрусталику, а рот, обрамленный тонкими сухими, несколько потрескавшимися губами, с иссохшим шершавым языков был приоткрыт на вздохе. Как воспринимать его живым человеком — оставалось большой загадкой для Рьюгуджи, который с самого начала знакомства дал Шуджи прозвище «зомби». Кен неловко переступил с ноги на ногу, но так и не потянулся за пистолетом — будто бы Ханму вели к плахе, он уже — самостоятельно — поднялся на эшафот, положил голову на плаху, но палач, забыл в какой руке он держит секиру. Будто бы кто-то извне намеренно растягивал этот сладкий момент последних мгновений жизни, очень наглядно демонстрируя, что даже такой жалкий человек как Рьюгуджи Кен вправе выносить Шуджи приговор. И наёмник отлично понимал, кто это делает и зачем.       Шуджи Ханма был ужасным человеком, когда был жив, но когда умер, Жнецом тоже стал приотвратительнейшим.       — Слушай, перед тем как я тебя убью…       — Я не знаю.       — А?       — Я не знаю, кто заказал мальчишку. Заказчик действовал через посредников.       — Ничего не складывается, — Обреченно покачал головой Кен, будто больше был расстроен тем, что не может прочесть план Кисаки Тетты полностью, чем тем, что сейчас ему придется убить близкого друга. Его длинная правая рука, наконец, медленно потянулась к бедру — розовый пиджак несколько приподнялся, и теперь можно было отчетливо разглядеть на поясе приталенных брюк кобуру с пистолетом —, а после ладонь очень ловко высвободила ствол из неволи, — Ты не мог бы рассказать побольше о посредниках?       — Ой, ну, ты и задал вопрос, — Тихо хихикнул Ханма — ему действительно больших усилий стоило не концентрировать свое внимание на огнестрельном оружии, находящемся в чужих руках, — Есть в Шибуя один топ-стилист. Занятный малый, он, в об-       Выстрел.       — Да, Сендо Ацуши, как я и предполагал.       Шуджи Ханме не раз приходилось переживать предсмертную агонию — чувствовалось так, словно его тело уже давно покоилось под трехметровым слоем земли, что во многих аналог действующей реальности действительно являлось таковым. Шуджи чувствовал всю живность, которая теперь населяла его: каждую личинку, червя, опарыша, обгладывающих его разлагающуюся смертную — точнее уже познавшую смерть — плоть. Одним словом — паршиво. Но самое отвратительное в отсутствии буквальной смерти в жизни Жнеца было ощущение собственного разложения — ты никуда не убежишь от запаха гнили, никакой буфферин не спасет тебя от жжения конечностей, никакой никотин не поможет отвлечься от мыслей о том, что ты буквально сам пожираешь себя за все совершенные грехи, случайные ошибки и бездействие.       Самосуд. " Ш у д ж и Х а н м а " (печатными буквами в ячейке "обвинитель" и "обвиняемый"), у которого не то что от совести и грамма не осталось за всю жизнь — у него её попросту не было никогда.       Является ли преступлением то, что ты наказываешь самого себя?